Сувенир из Нагуатмы. Триумф Виджл-Воина

22 февраля, суббота, 4 часа утра. Только что закончился Сеанс. Семь летя вырабатываю в себе это качество — бесстрастность и, кажется, чего-то достиг. Жить без страстей — не значит быть холодным и пустым, как базальтовый перст, упершийся в небо. Это тяжелая форма паранойи, не более. Бесстрастие — это когда страсти полностью заменены великодушием и милосердием. Но об этом после. Главное, более-менее точно воспроизвести минувшую сцену, разговор. Мне кажется, это нетрудно: все образно, живо перед глазами, ум, как никогда, ясен, чист.

По порядку, однако. Снова был тот кабинет, надземная клиника, если можно так выразиться. Снова лечение вибрацией, но боли уже не такие острые, не так мощно трясло…

— Прекрасно, прекрасно, — сказал некто, как мне показалось, весело. — Остальное — от твоего устремления, сынок.

— С моим устремлением все в порядке. Я даже уверовал — буду жить.

— Даже не представляешь себе, как долго!

— Неужто, сто лет? — я тоже поддался хорошему настроению.

Говоривший (теперь я хорошо видел его) — высокий мужчина с мягкой темной бородкой, весь лучезарный, светлый — слегка улыбнулся:

— Ну что такое сто лет? Мгновение в сравнении с величием Божьей вечности… Разве тебя устраивает мгновение?

…Как-то незаметно, во всяком случае, я не ощутил, да мне и не хотелось останавливаться на подобных мелочах, мы очутились в другом помещении, более светлом, более уютном, что ли. Ну пусть это будет… хм, кабинет, надо же как-то именовать то неземное помещение с вовсе уж неземной обстановкой. Мы, например, сидели у камина, и в нем пылали дрова; я это хорошо помню, но рядом журчал ручей, и в ручье том, прохладном на вид, насквозь прозрачном, резвились пятнистые форели. Именно форели, ошибки быть не могло, я все-таки ихтиолог. На ивовой ветке рядом дрожали ярко-зеленые с голубым стрекозы. Причем веточка была сама по себе, то есть не из чего росла, без ствола — горизонтальная веточка висела в воздухе, и на ней слюдяными крыльями трепыхали стрекозы. Бабочка билась о невидимую преграду с внешней стороны, и это меня удивляло: зачем стекло, откуда и для чего? Значит, мы не на природе, а в помещении? Но как же быть с ручейком? И еще я думал: я сплю, это чудесный сон или все-таки явь?

За долгую практику — понадобилось несколько лет — я научился сознавать во сне, что я сплю, иными словами, научился и во сне быть сознающим, отвечать за свои поступки, а иногда и направлять их по нужному руслу. Я посмотрел на свои руки: да, вижу их очень хорошо, вот двигаю пальцами, постукиваю по столу… Стало быть, не сон, во сне человек никогда не видит своего тела, он лишь ощущает его и себя ощущает постольку-поскольку, всего лишь как некое присутствие…

Мы вдвоем; напротив в мягком кресле разместился тот самый Лучезарный и светлый, с темной бородкой. Но теперь он был облачен не в белые, а в фиолетовые, свободно ниспадающие одежды… Я взглянул на себя, то есть захотелось узнать, в чем же, собственно, я. Раздет, ведь я перед сном разделся до трусиков, или… Господи, Боже мой! Я тоже был в невесомом слабо-фиолетовом одеянии.

— Где мы? — поинтересовался я.

— У меня в гостях, — ответил хозяин радушно.

— То есть в “дирижабле”?..

— А-а-а, — протянул он и улыбнулся чудесной улыбкой. — Пусть так, пусть “дирижабль”, сынок. Чтобы не смущать твою психику. Все, что ты видишь вокруг, — это моя Пространственная Структура. Построена она силой Мысли. Я здесь отдыхаю от трудов праведных.

— Но она материальна, ваша Структура?

— Иллюзия, — сказал он кратко. — Все в мире иллюзия за исключением Высшего.

— И я — тоже иллюзия?

— Никакого сомнения, сынок. Все на Земле — иллюзия Высшего, его дыхание, его медитация.

— Простите… может быть, и вы иллюзия?

— Ну, разумеется, и я тоже. Все бытие в трех Мирах нашей Вселенной, ты знаешь каких, — сплошная иллюзия.

Он предложил мне чувствовать себя, как дома. На столе появились фрукты в хрустальных вазах: яблоки и груши в капельках росы, большие темно-синие сливы и рубиновые гранаты, разломленные пополам.

— И это — иллюзия? — спросил я, беря яблоко, надкусывая его. — Не укладывается в голове… Такая вкусная иллюзия, давно не пробовал ничего подобного.

— А вот этого ты не вкушал никогда, — он пододвинул бокал.

Я пригубил прозрачную жидкость и онемел от восторга.

— Что это? — Сома, напиток богов.

— Иллюзия?

— Да, конечно… Вот что, молодой человек, я вижу, тебя больше другого интересует тема иллюзии. Что ж, поговорим; слушай внимательно. Когда в великом Ничто рождается… ну, назовем привычно, элементарная частица, то на ее поверхности голографически запечатлевается Причина, ее породившая. Точнее сказать, голограмма Причины элементарного — это и есть оболочка элементарной частицы. Далее, следуя Истине, Я говорю: Материя суть голограмма, запечатлевшая вечную, неизменную Причину действия Бога. Иными словами, Материя есть Память Бога. А поскольку Бог вечен и неизменно пребывает в своей Памяти, то Движение Действия Бога — это и есть развитие Материи… Повтори, сынок, — неожиданно предложил он с легкой улыбкой.

Я повторил сказанное слово в слово.

— Хорошо, — одобрил он. — Продолжим занятие. Тебе, вероятно, известно, что Господь пребывает в каждом атоме, каждой элементарной частице вечно и неизменно, создавая в своей Памяти Миры и жителей в них. Ты, должно быть, знаешь, сынок, что в нашей Вселенной три Мира…

— Да: Огненный, Тонкий и Мир Плотный, физический, — сказал я.

— Истинно так, — кивнул он, — не будем задерживаться на известном. Итак, в своей Памяти Господь создает Миры. А когда Он считывает Информацию из Памяти, во всех трех Мирах является Энергия в виде различных излучений: волновых сил, радиоволн, квантовых и линейных полей. А поля эти несут в себе Информацию, которая и совершает корреляцию различных элементов Материи. Потому и утверждаю: Материя мыслит Богом, знает Богом, действует Богом, движется в Сознании Бога, которое едино и неизменно. Люди же, говоря тяжелым техническим языком, есть генераторы психокоррелятивных квантовых полей и гравитационных интеллектонов, и они лишь подключены к единому Сознанию Бога, каждый по своим возможностям и способностям. Таким образом, сынок, сама Материя в любой ее форме, будучи Памятью Бога, есть и является достоверным источником Знания… Тебе все понятно?

— Да, Учитель! — сказал я взволнованно.

— Хорошо, — он коснулся моей руки, я ощутил… о, нет слов! Это было касание самой благодати Божией, волшебный разряд Любви. — Нам остается подвести итоги. А они очень важные, удвой внимание. Мы выяснили, сынок, что Материя, как голограмма уже случившегося, происшедшего в Боге и перед взором Его, произрождается великим Ничто, что есть Шунья. И она, Материя, от элементарной частицы до Метагалактики в целом, не что иное, как Иллюзия былого в Памяти Бога. Отсюда следует, что Пространство есть место Памяти Бога, а Время — Божья Мысль. Сказать иначе, Пространство — это вещество Сознания Бога, а Время — продукт Его Мысли…

…Господи, я вынужден сделать перерыв, чтобы еще и еще уяснить здесь написанное. Ведь ясно же как день, я не мог, сколько ни пыжься, своим умом породить вышесказанное… Значит? Однако спокойно, спокойно, ведь для чего-то я нарабатывал так упорно бесстрастие… Но если спокойно и беспристрастно, то, смею предположить, нынешней ночью у меня действительно состоялся контакт, произошла встреча с Учителем,

И я еще сомневаюсь?!

Но пора, кажется, приводить себя в порядок, медитировать, собираться на службу. Прямо смешно прямо смех разбирает: снова считать тычинки в жаберных лепестках мороженой скумбрии. После такого-то происшествия!

22 февраля, вечер. Перечитал написанное утром Да, все именно так и было, так и преподнесено: Материя есть Иллюзия былого в Памяти Бога. Стало быть, и мы все, и я изначально как таковой — двадцати семи лет, беспартийный, неженатый и пр., пр. — весь я с потрохами — всего-навсего иллюзия. И к этому следует привыкать.

Что еще было при встрече? Необходимо подробно ничего не забывая, не упуская и не торопясь запечатлеть это… Ну вот, припоминая, я вернулся к божственному напитку Соме и к фруктам и, помнится, снова не удержался: какая вкусная, однако, иллюзия!

— Да, все это создано из так называемого Ничто, из Шуньи, — подтвердил Учитель. — И создано единственно чувствами Творца, силой Мысли.

— Майя-йога? — спросил я, — Создание предметов и продуктов питания из ничего? Я слышал об этом или где-то читал.

— Именно так, — подтвердил он. — Мыслью можно творить все. И сама Мысль, пусть тебя не удивляет, сынок, есть Свет, возвращающийся из Будущего по внутреннему пространству Материи.

— Свет? Возвращающийся из Будущего? По внутреннему пространству Материи?.. Да тут надо медитировать над каждым словом!

— Не будем спешить, сынок, не все сразу. Поймем главное: Мысль — это самое великое, самое могучее орудие человека. Ею можно крошить скалы и созидать Миры, — он повел рукой вокруг, как бы спрашивая: нравится тебе здесь? — Мысль жива, вещественна, ее можно видеть… она представляет собою огненную Плазму… Как странно, проходят тысячелетия, а люди не хотят понять, что величайшее назначение человека — работа с Мыслью.

Он замолчал, и я не осмеливался нарушать тишину.

— Я понимаю твое состояние, — заговорил он наконец. — Столько вопросов, и на все хочется получить ответ! Увы, и здесь придется набраться терпения. Не будем терять времени, сынок, я вижу, что интересует тебя прежде всего… Итак, почему ты, почему выбран именно ты? Почему здесь сейчас передо мною, в моей Структуре? Отвечаю, дитя мое. Все люди на Земле под пристальным наблюдением Высших. И Сила каждого, и Слава — от Них. Ты искренне жаждешь проснуться, искренне устремлен и потому достоин Ответа. По земным меркам с тобою случилось несчастье… твой искренний зов о помощи услышан, следует ли удивляться? К тому же тобою наработано достаточно воли и терпения, было бы ошибкой, непозволительной растратой энергии начинать все сначала в условиях Третичной Материи. В тебя поверили, сынок, предоставили шанс — надо оправдать доверие Высших… Ты в поисках идеала, и потому напомню, что сказано в глубокой древности: “Одна чистая Душа перед Богом дороже целого Мира, ибо чистая Душа спасает мир, тогда как Иллюзия Мира разрушает неисчислимое количество душ”… Знай, с этих минут Я беру ответственность за тебя, постарайся не огорчать своего Учителя. Так мало требуется от человека: любить ближнего, как Бога, и Бога, как ближнего, — исполняй эту заповедь, родной, и воздается тебе по твоему устремлению… Оставим сложное на потом; для начала несколько простых советов. Запомни, жизнь все равно снесет в любой ситуации, поэтому всегда бери направление выше. Но не рассуждай о нем, своем направлении, — это остановит на Пути. Продолжай следовать к Цели, устремляйся к ней сердцем, а дорога выведет сама. Но, если Цель раздваивается, знай: ты сам раздвоен, и это есть зло… Продолжай искоренять в себе страх, зависть и отвращение. Не стремись ни в чем держать приоритет, все это пустые забавы ума, тщеславие тщеславного “эго”. Не сей в чужих умах мнения о своем Пути и не рассматривай Пути чужие: у каждого свои цели и своя дорога. Постоянно культивируй в себе убежденность в том, что уже не нуждаешься ни в чем, так как за бесчисленные воплощения насобирал слишком много: время собирать урожай. И последнее на сегодня: знай, сынок, что главное для Воина Света — “быть неприметным среди низших и сиять самородком для Высших”. Медитируй на эту тему желательно каждый день. На все Воля Божия. И потому заповедую: Верь! Надейся! Люби! Знай! Действуй! Пять драгоценностей в Сокровищнице Высшего, они и приведут тебя к Цели. ОУМ.

Я понял, время нашей встречи подходит к концу. Еще минута-другая-и мы расстанемся.

— Простите, — сказал я, смиренно сложив руки на груди, ладони лодочкой. — Я не знаю, как обращаться к Вам…

— Сердце подскажет, — улыбнулся он и снова коснулся моей руки; и снова меня как бы обволокла волна благодати. — Но можешь обращаться ко мне так: О'Джан. И конечно, на ты. До встречи, сынок.

23 февраля. День Советской Армии и Флота… Но, Господи, как затуркали наших служивых защитников, до чего довели.

Впрочем, ну зачем мне все это? Без меня разберутся и политики, и военные, что к чему. Я не борец. Я ничего не могу изменить. И у меня другие задачи. И потому лучше не засорять эфир недобрыми эманациями на эту тему.

…Нынче объявился Леня: “Старик, звоню с работы из поликлиники. Ночью уезжаю на недельку в Прибалтику, дела”. Я поинтересовался: во сколько ночью? “За полночь даже, в ноль тридцать”, — уточнил он. “Тогда приходи, от меня и поедешь”. — “О'кей, договорились, столько смотаюсь домой за вещичками”.

Вечером он прибыл. Как всегда, не с пустыми руками, выложил из рюкзака кочан свежей капусты, морковь, свеклу: “От матушки большой привет, чем богаты, тем и рады”. Да, хорошо жить в сельской местности. Только там сейчас и можно свести концы с концами, не умереть с голодухи. Разумеется, вот таким неустроенным, как мы с Верой Васильевной. Что ж, помереть — дело второстепенное, для меня важнее сейчас людское внимание. Не знаю уж, как и чем отблагодарить друга.

“Ленечка…” — только и сказала растроганная Вера Васильевна.

Поболтали о том о сем; как ни крути, как ни старайся, а в жизни преходящее много значит. Вот и разговор все больше о беспределе цен, пустоте прилавков, об озверевших наших согражданах. Но это в присутствии Веры Васильевны. Бедняжка охает, ахает, ничего не может понять. Почему люди, “как отрубь в решете, средь непонятных им событий”, по выражению Сергея Есенина? Волей-неволей и мы с Леней втягиваемся в это чертово решето, но, оставшись одни, стараемся до беспредела не опускаться. Формула Лени, его принцип: не хнычь, а умей вписаться в любую ситуацию — и все на этом. Есть темы поважнее. Кто-то из хорошо думающих задался вопросом: наши устремления безграничны, а жизнь коротка, как могло произойти такое трагическое несоответствие? Отвечаю определенно: спрашивающий не знал о Законе Перевоплощений. Великий Закон ставит все на свои места. Но текущая жизнь — этот трепет комариного крыла — воистину быстротечна, и, право, жаль тратить время на пустые дела и разговоры, тем более на озлобление.

Леня, едва мы остались одни, поинтересовался, как дела, выгляжу я неплохо.

— Леня, — сказал я торжественно, — можешь меня поздравить!

— По трамвайному билету выиграл миллион?

— Да, примерно. Даже больше. Я выиграл жизнь, Ленечка. Тьфу, тьфу, не сглазить, я, кажется, начинаю выздоравливать.

— Что значит кажется? Мои “букетики” помогли?

— Все может быть. Но вначале… у меня просьба к тебе, — давай помедитируем вместе, посмотрим, что к чему.

— Это скорее моя просьба, а не твоя. Посмотрим, посмотрим… Вера Васильевна не помешает?

— Нет, я предупредил: мы занимаемся.

Мы сели на полу рядом друг с другом. Поначалу мне приходилось трудно в Падма-асане: переплетать ноги, выворачивать ступни, держать спину прямой, но теперь могу так сидеть часами.

— Договоримся так, — сказал Леня. — Не буду тебя вести. Делай, как в прошлый раз, но без моих комментариев. Расслабляйся, растворяйся, пари в воздухе… Я буду только наблюдать. Поработаю наблюдающим наблюдателем. И тебе того же. Поехали.

Мы замерли. Я живо представил себя на берегу моря… Синяя бескрайность, белые барашки волн — Голубое небо, солнечно… Я на безлюдном берегу в одних плавках… Теплые волны набегают на песок, с шипением ласкают ноги… Вода прозрачна насквозь, возле отшлифованных камней шевелят плавниками головастые бычки… Хорошо-то как, вольно, Господи! Вон чайка парит, одинокая, гордая, непременно Джонатан Ливингстон. Она не захотела жить в стае, выбрала свободное парение, высоту. Ее — из миллиона одну — приметил Ричард Бах и написал великолепную притчу. Чайка? Или это я сам парю над землей? Нет, нет, рано пока; я еще волна, море, вот этот симпатичный лобастый бычок у ноги… Или вот это дерево на скале; ну, конечно, я деревце, и листья мои шумят на ветру, а в ветвях струится прохладный сок. Корни мои в земле, а крона высоко в небе; я — природный магнит, идеальное воплощение земного бытия: да, да, корни мои в земле, а крона в небе. Я — деревце на скале, я — сама жертвенность, я самое беззащитное создание на земле. Но я — в устремлении, в развитии, в эволюции, я — человек. Я все могу и, если очень постараюсь, мигом окажусь в поднебесье над морем. Да, мне это нипочем; я — море, я — деревце, я — скала и я — сам полет. Внизу — синева моря, белые игрушечные кораблики вверху — синяя беспредельность, Миры, здесь где-то святая Иерархия и мой Учитель… Мне хорошо, я между небом и землей, я растворился в природе, ничего и никого вокруг, только одна мысль, моя мысль… Я — ничто и я — все, я Шунья, пустота, я извечное Ничто и Нечто… Я есть Природа, ее светлейшее Величество, частица её…

— Отлично. Достаточно, — сказал Леня, — достаточно на сегодня, приземляйся и рассказывай.

— Что ты хочешь услышать?

— Интересно знать, как тебе это удалось.

— Что именно?

— Избавиться… ну сам знаешь от чего, не валяй дурака. Я пожал плечами:

— Сам удивлен. Твои “букетики” помогли, не иначе.

— Но не настолько же! Ты чист, как новорожденный. У тебя внутри все идеально, как в часиках. Даже песочка нет, не чудеса?!. Когда мы с тобой практиковали последний раз, не помнишь?

— Примерно месяц назад или полтора.

— Тогда ты выглядел изнутри кочегаром, трубочистом, а теперь — белошвейка, принц.

— Рад слышать, Леня. Ты внимательно просмотрел все? Особенно шею, голову?

— Чем же я, по-твоему, занимался? Медитация твоя была редкостной, весь на ладошке. Я решил, что утаивать от друга правду нет смысла.

— Хорошо, Леня, я все расскажу по порядку. С тобой одним, пожалуй, и поделюсь.

Мы сели к столу.

— Хочешь перекусить? — спросил я.

— Кой к черту! Я питаюсь раз в сутки, разве не знаешь?

— Ну тогда попьем чайку.

— Не тяни, — сказал он, — выкладывай все начистоту.

Пришлось поведать о “дирижабле”, о врачах в белых одеждах, о могучих вибрациях, которыми меня обрабатывали трижды. О встречах с Учителем, не знаю почему, я все-таки умолчал. Уже срывалось с языка, невтерпеж было поделиться, но пересилил себя. Из осторожности, верно, срабатывал какой-то предохранительный механизм.

Он сидел, не шевелясь, прикрыв глаза. Наверное, усиленно размышлял.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — спросил наконец.

— Мне, Леня, хотелось бы знать твое мнение.

— Ну, во-первых, поздравляю тебя. Прямо слов нет; то, что произошло с тобой, воистину уникально. Что же касается… хм, космических врачей, тут не надо особо пороть горячку.

— Я думаю, они из Тонкого Мира.

— Сомневаюсь. Ты же знаешь мое отношение ко всяким этим мирам.

— Ну, конечно. Все свои знания ты черпаешь из себя, из глубин своего подсознания. Нет ничего “вне”, есть только “из”. Из глубин самого гомо сапиенса, все остальное — фантазия, так?

— Да, грубо говоря, так. Вся вселенная внутри нас… — Он о чем-то усиленно думал.

А мне на память пришла Кэтти Кинг. И вся та давняя история с ее материализацией. Вкратце так: жил-был ученый человек Уильям Крукс. Помимо физики, химии, разных изобретений этот англичанин занимался еще и талантливыми медиумами. Одной из них удавалось — и не раз — как бы порождать из себя, выделять этот самый феномен — Кэтти Кинг. Она была настолько живой, что играла с детьми доктора Крукса, водила с ним хороводы, распевала песенки. А после прощалась со всеми и как бы ныряла в своего медиума, та выходила из состояния каталепсии… Леня, познакомившись с этой историей, утверждал: Кэтти Кинг материализовалась мощной мыслью, глубиной мыслящей субстанции самого медиума… Помнится, я не возражал, мне нечего было противопоставить его доводам. Но как он объяснит эту историю со мной? Вылечившие меня — тоже Мыслящая субстанция? Мое собственное порождение? Я сам для себя медиум?..

— По-прежнему убежден, — сказал Леня после длительного молчания, — что все эти “дирижабли”, лечебные кабины, люди в белом — все это плод твоего воображения, работа глубинных пластов подсознания.

— А вибрации?

— И они тоже из глубины тебя. Из твоего подсознания.

— То есть, по-твоему, я сам себя вылечил?

— Да, по-моему, так. Мы ничего не знаем о своей истинной прочности. Чуть что, поломка какая, сбой — и вся наша надежда устремлена на кого-то. Или на что-то. Извне. Будь то старушка Никифоровна или Кашпировский. А между тем наш организм всегда и во всех случаях лечит себя сам. Он лишь ползает импульс, установку на. излечение, все остальное от самого человека. Нам трудно пока понять глубинные взрывы клеток, скрытые автоволновые процессы организма…

Нет, ни слова об Учителе! Леня опять все сведет к глубинным подкорочным пластам, заявит, что и Учитель — всего лишь плод… субстанция… собственное порождение… Нет, только не это. Леня — прекрасный человек, сложившийся йог, кровью и потом добывающий информацию из глубин своего “Я”, но!.. Решено, об Учителе никому ни слова. Даже своим лучшим друзьям,

27 февраля. Пока ничего интересного. Часто подхожу к зеркалу. На шее — пятна, кляксы, поблекшие, едва различимые. Никаких болей, и это более чем странно. Интересно, Вера Васильевна знает? Не о том, конечно, что произошло за последний месяц; о моем неизлечимом недуге — знает? Наверняка. Не может не знать. И смотрит с жалостью нескрываемой, и эти слезы ни с того ни с сего, когда она так смотрит. Рассказать, разве, успокоить? Но как? какими словами? Что она поймет из моих рассказов о “дирижабле”?