Сувенир из Нагуатмы. Триумф Виджл-Воина

Сегодня пригласила к себе в комнату.

— Славик, — говорит, — нам надо хорошо питаться, ведь это ужасно! И ты мне, пожалуйста, не возражай, я кое-что придумала. Иди-ка сюда, иди! — заторопилась, потащила за собой к шифоньеру. — Это видишь? — достала совершенно новый дорогой костюм. — А ну-ка, мой хороший, примерь.

— Да что это вы выдумали, Вера Васильевна?!

— Попробуй только ослушаться!

Я влез в костюм, он обвис на мне, рукава доставали до колен.

— Господи, ну почему мы с тобою такие невезучие? — огорчилась она. — Что же теперь делать-то? А-а-а, знаю, знаю. Славик, раз костюм не подходит, его надо продать. И никаких; не возражай, вещь по нынешним временам очень дорого стоит.

Ну вот, не так уж и много у нас осталось вещей капитана Максимова… Видел как-то, сидит Вера Васильевна, уткнувшись лицом в капитанский китель с золотыми нашивками… Нет, ни за что!

— Вера Васильевна, повесим костюм на место. Я придумал другое. В моей комнате два ковра. Ну посудите сами, зачем мне столько? И одного предостаточно, ей-Богу. Если не возражаете… вот за него действительно дадут уйму денег. Я схожу на рынок, и мы устроим пир на весь мир!..

Словом, на этом и порешили. Господи, Господи, что делается вокруг… Озлобление, голод, номера химическим карандашом на ладошках. Чтобы сходить на продовольственный рынок, надо продать дорогую вещь…

1 марта, воскресенье. Слава Богу, дожили до весны, хотя бы и календарной…

После обеда подкатил на своих “Жигулях” Вадим Николаевич. Плотный, шумный, розовощекий. Поцеловал ручку Вере Васильевне, выложил на стол домашние пирожки. Ну с таких пирожков, да еще ежели каждый день, станешь шумным и розовощеким.

— Сейчас, сейчас поставлю чаек, — захлопотала Вера Васильевна. — Только вы уж, мальчики, без меня… о чем интересном — ни слова!

Вера Васильевна любит гостей. Ну, понять ее можно: хорошо ли одной да одной в четырех стенах? Что же касается меня… так я собеседник, прямо скажем, не лучший. Я больше слушать горазд; вести разговоры, именно вести в нужном направлении, быть лидером, занимательным рассказчиком… нет, не в моем духе.

— Йогов развелось — пруд пруди! — Вадим Николаевич молчать не мог, не хотел, не представлял, как можно такое — долго молчать. — Мотаюсь, мотаюсь по городу как угорелый. Вчера три лекции подряд; сегодня все четыре, и то — хочешь нормально жить, умей крутиться. Вот все жалуются: невмоготу! беспредел! жрать нечего! Да о чем речь, дорогие, наоборот, жить стало прекрасно, не ленись только, умей вписаться!.. С утра лекции в институте — это не в счет. После — Дом культуры железнодорожников… то ли секта какая, то ли сброд с улицы, мне все нравно; подавай, видишь ли, ни больше ни меньше, как “Жизнь и творчество Свами Вивекананды”. Мне что, берите. Похлопали, покалякали, покатил дальше… Какое-то общество — спиритуальное ни дать ни взять, тут байками не отделаться. Да-с, “Тайную Доктрину” требуют, не смешно? Такую глыбу — философскую, социальную, космическую, куда там Маркс со своим “Капиталом”! Духовный Клондайк такой преподать за пару часов… Нет, это надо уметь. Сумел. Похлопали. Вручили даже цветы. Покатил дальше.

Вера Васильевна вошла с подносом.

— А вот и чай… Вижу, Вадим Николаевич, вы тут без меня нарушаете слово!

— Помилуйте, что вы! — он заботливо усадил хозяйку за стол. — Какие разговоры, так пустяки. О времени, о людишках разных, которые словно бы повзбесились. Обществ, говорю, всяких развелось — страхи! Эзотерические христиане, кришнаиты, агни-йоги, масоны повыползали из нор… И опять — йоги! хатха… раджа… карма… бхакти… сатьям… затрепали, испаскудили великолепное слово! Кружков-то, сект, повторяю. За две недели гарантируют и здоровье, и левитацию. Поболтают о том о сем, примитивные асаны покажут, ноги загнут салазками — и гуляй, Вася, морочь другим головы. Слепые слепых ведут до ближайшей канавы. И невдомек даже, что истинная йога — не стояние на голове, не закручивание себя узлами, все это блеф, шалости. Настоящая йога… (Ну, конечно, Вадима Николаевича понесло, не могло быть иначе.) Настоящая йога — это… фокусирование сил психики да освобождение себя из границ субъекта и объекта, когда уже не остается ни того, ни другого — одно божественное Бытие… Духовная алхимия и синтез этических норм… Единственно ценное порождение цивилизации… Научная религия и религиозная наука… Нирвана буддистов и Самадхи индусов — как высшие пьедесталы йогического мастерства…

— Все это хорошо, — заметила Вера Васильевна, воспользовавшись краткой паузой. — Не понимаю только, почему слепые-то ведут слепых, зачем же так?

— Да потому! — охотно откликнулся Вадим Николаевич. — От невежества вопиющего все беды, от незнания диалектики! Наш ум целостен от природы, понимаете — одно! А мы только и заняты, что дробим его на части, задействуем лишь на три, ну на пять максимум процентов — не потеха?.. Йога тоже целостна как наука, а мы уцепились за ее малые крохи, причем не самые лучщие. И вообще, Вера Васильевна, если копать глубоко, то все наши безумия, как ни парадоксально, — от ума. И на Востоке, и на Западе, и на всей нашей планете. Человек разучился пользоваться своим умом — Богом данным орудием. Посмотрите-ка на детей… как они непосредственны, как открыты всем сторонам света! Плохо ребенку — и он в слезы, хорошо — и он сам восторг. А мы? Не-е-ет, детишки знают, что делают; они живут не в прошлом, не в будущем — только в настоящем, в “сейчас”. А это единственно и есть жизнь — все остальное или воспоминание, или мечта… Жизнь ребенка — это и есть та самая медитация, в которую пытаются проникнуть взрослые люди… Согласны со мной? Что из этого, спросите? А то, отвечу и снова обращусь к утраченному нами уму. Именно так! Ибо ум, предназначенный быть человеку слугой, постепенно “взрослея”, берет верх, возомневает себя хозяином и тем самым утрачивает главное изначальное качество — целостность. Ум становится все уже и уже, и этому способствуют спецшколы, техникумы, институты, исподволь штампуя особую породу однобоких спецов, умственно неполноценных, прости Господи. Технари с утра до ночи, даже за застольем, долдонят о шестеренках и тормозных колодках, а гуманитарии у микроскопов — о молекулах ДНК, разве не так? — Вадим Николаевич взглянул на меня, рассмеялся: — О присутствующих, понятно, не говорят.

Я согласно закивал головой. Не хотелось втягиваться в разговор. Вадиму Николаевичу было хорошо со своим монологом, я же получал полезную информацию.

— Итак, — продолжал он, — мы уяснили: ум специалиста развивается уродливо, кособоко — меньшая его часть лучом зондирует глубину, а большая, увы, в торможении. Причем это большее, неработающее постоянно напоминает о себе, конфликтует с сознательным и активным. У человека наступает неудовлетворение собой и жизнью. Несчастный перестает воспринимать жизнь непосредственно, по-детски, то есть как праздник. А это уже беда, серьезный разлад психики…

Опять-таки извечный вопрос: что делать? Ответ до гениальности прост. Ум от природы целостен, стало быть, наша задача развивать его целостно. Гармонично. Не физикиили лирики, а физики и лирики. Не примитивная хатха — ноги салазками, а йога целостная, как синтез религии и науки. Вот тогда, надеюсь, слепые поводыри не завалят своих слепых же собратьев в канаву… Вера Васильевна, я доступно ответил на ваш вопрос, все понятно?

— Да, голубчик, спасибо. Я главное поняла: человек должен развиваться гармонично, а его ум обязан быть целостным. Но почему все-таки, скажи, у нас в России столько развелось… ну этих сект, группок ненашенских? Почему всякие бритоголовые, кришнаиты, откуда напасть?.

Вадим Николаевич не заставил себя долго упрашивать.

— Да все оттуда! Потому что эти самые голые, да бритые, да в желтое долго в запрете были, о них знать не знали. А запретный плод завсегда сладок, известно. Чуть свободой пахнуло — они, бритоголовые, и расплодились. Это простое, поверхностное объяснение, Вера Васильевна. Если же копнуть глубже, тут дело опять-таки в нашем уме, в его целостности. И для примера вам все та же йога. Главное для начинающего — научиться созерцать себя как единое целое: субъект плюс объект. После он идет дальше, оставляя и субъект и объект, а созерцая только свое сознание. То есть учится быть “здесь” и “сейчас”, учится быть открытым и счастливым, как в детстве… Надо понять главное: если у человека нет объекта для созерцания, его одолевает скука, зевание. И наоборот, когда вокруг слишком много объектов, наступает бессонница.

— Да, конечно, — согласилась Вера Васильевна. — Например, вы купили автомобиль и с этого дня плохо спите: как бы сей объект не украли воры! Приобрел дачу: ах, как бы не влез кто! Какой уж сон…

— Правильно, вы прекрасно все поняли, — одобрил Вадим Николаевич. — О присутствующих, понятно, ни слова: у меня вот и авто, и дача, иеще много хороших объектов, но сплю я на редкость спокойно… Вернемся, однако, к главному! Субъективность и объективность, как учат восточные мудрецы, в частности Раджнеш, — два полюса одного и того же. Все та же целостность. Если вы сумели стать сознательным без объекта, тогда и вас как субъекта нет, а есть лишь одно сознание. Ни внешнего, ни внутреннего — одно спонтанное сознание. Вот цель; достигнув ее, вы достигаете многого. Ваш ум становится сознательным даже без объектов. Вы способны жить полно, радостно при любой изоляции, в любой пустыне… Но! Не следует забывать диалектику. Если рассматривать картину масштабно, мы видим, к примеру, что созерцательный Восток, образно говоря, вял, апатичен, несколько поотстал и в науке, и в технике — все потому, что веками развивался при одних и тех же объектах. Запад, наоборот, страдает бессонницей. Ему подавай все новые и новые объекты. Запад ожирел, прости Господи, пресыщен. Ему уже мало ракет и домашних компьютеров, ему подавай наркотики, самый извращенный секс! А что в итоге? Все больше и больше вокруг объектов, нет времени ни остановиться, ни оглядеться — один жуткий водоворот, сумасшествие… Покоя, восточного созерцания не хватает людям! Спохватились наконец: куда несемся? И начали понимать важное: ум — это целостность. На Востоке отвергали рациональную часть ума, на Западе пренебрегали духовностью. Теперь искусственно заторможенные части целого берут свое, рвутся наружу: Восток вдруг устремился к Аристотелю, Энрико Ферми, а Западу подавай Кришну, Будду, подавай мантры и тантры…

— Йогу, — подсказала Вера Васильевна.

— Прорвало плотину! — охотно подхватил Вадим Николаевич. — Хлынуло! Заторможенный ум, его большая часть устремилась к реваншу. Полюса Восток-3апад поменялись местами. В Индии бросились запускать ракеты, а у нас на всех перекрестках завопили: “Харе Кришна!”

“…Но хватит, однако, на сегодня”. Так кажется закончил свою, речь Вадим Николаевич. И так заканчиваю я. Все равно не разобраться до конца, что есть Восток и что есть такое Запад.

2 марта. Вчера перед уходом Вадима Николаевича я вспомнил о ковре. Просил подбросить на “Жигуленке” в комиссионный. “Сделаем! — согласился он. — Который из двух или оба сразу?” Ковры были одинакового размера, большие и красочные, даже орнамент и тот одинаков. “Любой”, — сказала Вера Васильевна.

Договорились отвезти денька через два-три, но уже на выходе, в пальто, Вадим Николаевич вдруг вернулся. Я был один. Он вытащил бумажник.

— Два куска хватит?

— Две тыщи?

— Ну вот еще одну приплюсуем. Теперь, думаю, достаточно. В комиссионке больше не дадут. Зачем тебе, Славик, лишние хлопоты?..

Он снес ковер в багажник и укатил. Может, домой, а может, читать лекцию о целостности ума и сознания. Сам Вадим Николаевич, мне кажется, очень, очень целостный человек.

3 марта, 1 час 45 мин. ночи. Интересный Опыт, после которого трудно уснуть. Но прежде маленькое отступление. Из великого множества техник медитации я остановился на одной, предложенной Шри Ауробиндо. Надо просто сесть и заставить свой ум замолчать. Совершенно открыться перед Материнской Силой (Чит-Шакти), она-то и произведет в организме необходимую трансформацию. Обычно при старых методиках медитации открытие центров происходит снизу вверх, что для практикующего опасно, непредсказуемо. Материнская Сила, наоборот, освещает тело и душу сверху, от Сахасрары; ее Работа, учит Интегральная йога, более эффективна и безопасна.

Расслабиться… отключить ум не всякому удается сразу. “Особенно европейцу, — предупреждает Шри Ауробиндо и поясняет далее: — Умейте организовать как бы промежуток между мыслями, входите в безмолвие всем своим существом, расширяйте его…” Следует упорно поднимать сознание, концентрироваться над головой, а после расширяться) растворяться повсюду и объединяться с Природой… Сила начинает работать в организме над каждой клеточкой, трансформируя ее на генном уровне. Нисходит великий покой и великая тишина… Успокоенный, ставший зеркальным, ум восходит через свой стадии — возвышенности, озаренности и интуитивности — к Над-Разуму; при этом иногда случаются изумительные видения, неповторимые трансцендентальные контакты с иными Сферами Бытия… После долгой практики можно прорваться сознанием к Сверх-Разуму, и оттуда черпать Знания, как из космического хранилища, минуя физический ум. Сам Шри Ауробиндо, великий йог и мыслитель, как раз и пользовался Сверх-Разумом напрямую. “Я не принуждал себя писать, — отвечает он в письме одному из учеников, — я просто предоставлял высшей Силе работать… Я пишу в безмолвии разума и пишу лишь то, что приходит свыше, причем уже в законченной форме”. Ну не удивительное ли признание? Итак, мой нынешний Опыт, До утра далеко, попробую описать его подробно… Ближе к полночи я сел в Падма-асану и добился тишины ума — это у меня стало получаться неплохо. Я быстро растворил себя в пространстве, “расширился до звезд…”, тело перестало существовать… ни комнаты, ни пятиэтажки, ни шума городского за окном — единое великое Ничто вокруг, одно Сознание, устремленное в Высшие Сферы…

И вдруг неуловимое таинство — и я уже на улице большого портового города, и я знаю наверняка — это не Опыт, вернее, мне до него никакого дела, я просто иду по улице Гибралтара, я полон здоровья и сил, у меня в кармане водятся деньги; я свободен, свободен… Я могу позволить себя гулять в инпорту в одиночестве — надоели одни и те же судовые рожи; могу позволить себе расслабиться по-настоящему… Мне тридцать семь, я капитан, и я сносно знаю английский: много ли надо человеку для счастья? Остальные мои морячки разбрелись в увольнение по трое-четверо, держатся друг за дружку — не дай Бог ступить шаг в сторону! — сам с помполитом и расписывал группы, в ответе за каждого… А я нынче один и желаю быть в одиночестве и, пожалуй, скоро напьюсь. Но не в городе, не по-скотски — у себя в каюте вечерком позволю себе налакаться. Но прежде надо сделать покупки: хороший подарок жене Веруне, что-нибудь настоящее — ковры, покрывала в дом, потом можно презент своей дурехе… хм, “капитанской дочке”! придумают мариманы! Из зависти, пусть их! однова живем, три месяца не видел берега!..

Заглянул в универсальный многоэтажный магазин, не выбирая особо, нахватал кучу барахла: нейлоновое — красота, последний крик моды! — пальто: и себе, и Веруне; два ковра, два покрывала, какую-то дурацкую гондолу со смазливым лодочником на борту и с прекрасной синьориной, танцующей на одной ножке. Веруне игрушка должна понравиться. Велел к покупкам прибавить четыре пузатые бутылки коньяка; завернули все, упаковали и туг же по адресу на судно. Вот это, ядрена бабушка, сервис!

Ну вот, теперь и правда свободен от всяких забот, можно просто-прошвырнуться по Майн-стрит… Забегаловка на английский манер: не пропустим, отметимся… А вот крошечное кафе, уже на манер испанский; в дверях зазывает приятная сеньора: зайдем и сюда, а как же, вторая стопка не повредит.

Хорошо жить! А это что за чучела в вискозных рубахах, все клеточные, как один, все, как навьюченные ослы посреди улицы? Ба, наши, конечно, мои орлы отоварились. Кругом туристы, зеваки, всякий праздный люд, пальцами показывают на моих. Что же вы, стервецы, позорите Россию, на себе прете ковры, все в поту?.. Невдомек сброситься на такси, лишнюю банку пива не выжрать?!.

Ладно, перейду на другую сторону, иначе не сдержусь, разметаю ковры по тротуару… А это что за лавчонка?…хм, “Москва”. Негры такие “столицы” обегают стороной, стыдятся. А мне что, я рашен си-мэн, зайду… Ну, конечно, индус бегом навстречу: “Русский? боцман Саша? заходи, заходи, посмотрим…” Мать твою! Я ведь в европейском костюме и выгляжу вполне белым, но мигом унюхал: русский я, Саша… На морде, что ли, написано?

На прилавке ковры, покрывала, пальто — самый ходовой нынче товар; барахло все, третий сорт. Морячки в вискозных рубахах — не мои, слава Богу! С соседнего траулера, что вторым корпусом к нам, — мнут нейлоновый ворс руками, торг, крик, что в Одессе на Дерибасовской… “Бери, боцман Ваня, десять фунтов давай, красота, посмотрим!” — сверкает зубами индус. “За восемь давай! — клянчит моряк, на вид и вправду похожий на боцмана. — Слышь, корешок, за восемь возьму и других натравлю, капиталиста проклятая!” И рядом парнишечка, по первому рейсу, должно, то же самое: “Слышь, дядя, и мне за восемь!” — “Э-э-э, боцман Саша, боцман Ваня! дружба бхай-бхай, не пойдет! Сюда заходи, давай, давай заходи, посмотрим!”

Затащил морячков в подсобку — и я за ними из любопытства, в дверях застрял; разлил проворный индус синюху, денатурат, не иначе, хоть на бутылке и красуется аршинная надпись по-русски: “МОСКВА”. По граненому стакану набулькал; боцман по простоте душевной, расслабившись, пальцем тычет в бутыль: и себе, мол, корешок хороший, плесни себе, бхай-бхай! Но индус, однако же, на работе, нельзя, торопит: “Давай, давай, боцман Саша! бхай-бхай навеки!”

Хлобыстнули дружно, перекосило рожи, занюхали рукавами, ну теперь можно и к прилавку снова. После такого угощения последней рубахи с себя не жалко! Всучил “столичный” пройдоха помимо ржавых ковров также по ржавому покрывалу, содрал с захмелевших, расслюнявившихся мариманов, как в универсальном шопинге. Тут я и не выдержал, вмешался, малость потаскали друг друга за грудки туда-сюда, индус жидковатым оказался, но упорным. Причем — вот дерьмо в вискозе! — они ведь на стороне торгаша были, как же, кореша, суетились много, зверели. До полиции, однако, не дошло. На улице я этих вискозных землячков, зело окосевших, вместе с покрывалами и коврами в кабриолет затолкал… Карета такая золоченая, сверкающая для туристов, с упитанной кобылой в шорах; рядом цокала пустая; я, значит, ее и остановил, затолкал морячков и адрес назвал: порт! А когда тронулись… тут уж я сорвал стопора, позволил себе разрядиться по-русски. Даже толпа собралась, но я. не удерживал себя. Кричал что-то о колониальных, купцах, грабеже, эскимосах и несчастной России. Благо, что толпа не понимала ни бельмеса. Да я и сам, признаться, плохо себя понимал.

2 марта, 5 час. 10 мин. Попил чайку, теперь уже ложиться ни к чему, хочется закончить рассказ. Вот описывать— так долго, а на самом деле все происходило гораздо быстрее. Закончился эпизод с этим “московским” индусом и морячками, а после новое растворение в великом Ничто… И вдруг новые кадры, теперь уже в капитанской каюте.

Да и не один я там сидел за столом, смотрел на Верину фотографию — в ванной нежилось… н-да, такое приятное существо, и я дожидался ее, дуреху. Куриные мозги, девятнадцать лет, но кра-си-вая! Кукла. Вот Верунчик моя и в жизни, и на этой фотке красива тоже, да разве сравнить? У нее особенная, женственная красота, улыбается вот навстречу в тельняшке моей и в мичманке моей набекрень… Родная моя! Ты уж прости дурака, это я так, баловство, ведь я мужик, во мне дурная кровь кричит, но люблю-то я тебя одну, тебя только. Эх, ма! жизнь моя, иль ты приснилась мне?.. Из ванной наконец — кукла моя в пеньюаре прозрачном, моем подарочке. Я фотографию в рамке на стол положил, лицом книзу… “Капитанская дочка” уже на коленях у меня; поласкалась, потерлась, игрушку блестящую завела: задергался кабальеро с веслом, синьорина закружилась на тоненькой ножке, вспыхнули цепочки огней по бортам гондолы: идиллия! Одна игрушка, куколка, любуется другой; любуйся, но эту итальянскую посудину я тебе не подарю, нет; она — Верунина. Я тебе, может, другую куплю, если будешь себя хорошо вести. Ну иди поближе, кроха, такая молодая, упругая вся такая, желанная после ванны…

Все. Дальше неинтересно, а возможно, ничего особого и не было. Я вновь ощутил себя в. великом Ничто; не сразу, смутно начал осознавать свои одеревеневшие ноги, горячую волну в груди. Медитация кончилась.

Итак, что все это значит? Нет, ни о чем не хочу думать, ничего не хочу домысливать. Надо поговорить с Верой Васильевной, кое о чем спросить. У нее на комоде стоит… ну точно такая же игрушка — гондола с балеринкой на одной ноге. Ну и что? В любой моряцкой семье на комодах такие же блестящие заграничные безделушки… Так-то оно так, но все же.

2 марта, вечер. Не получилось утром поговорить. Я все-таки прилег, прикорнул, а после как ошпаренный бросился на работу. И лишь вечером постучался в комнату Веры Васильевны. К этому времени в голове уже созрел некий план: приступать к расспросам на столь щекотливую тему следовало осторожно.

Прежде всего меня интересовали ковры. Кивнул головой на большой и красочный, во всю стену.

— Щикарная вещь… Прямо, наверное, из Гонконга. Или из Японии, они там известные мастера…

— Из Гибралтара, — сказала Вера Васильевна. — Не угадал, сынок, как сейчас помню — из Гибралтара. Мой-то туда на “Альбатросе” последним заходил, вот что. В шестьдесят третьем… да, у меня память хорошая. А после порт-то для наших моряков и прихлопнули.

— Запретили, что ли, заходы? Совсем? Почему?

— А кто знает… Но запретили, запретили: политика. Англия с Испанией не поделили чего-то; нашим-то судам и запретили заходы. На Канарские острова стали ходить, в Лас-Пальмас. Только Максимычу-то моему оставалось плавать недолго…

— А вот эта игрушка откуда, Вера Васильевна? — я показал на гондолу с балериной.

— Да все оттуда же, с Гибралтара, в тот же раз и привез. Она, девица-то, раньше плясала, да, кружилась на одной ножке-то, ох, как здорово. А кавалер все веслом черпал, вроде как греб… Отплясались и отмахались: пружина лопнула.

Еще одно оставалось выяснить; не знал, как приступить. В семейном альбоме Максимовых сотни любительских фотографий. Среди них могла затеряться и та, с капитанского столика, которую я… или он — как же тут выразиться? — рассматривал в каюте, возвратившись с прогулки по Гибралтару. Мне приходилось листать толстенный альбом, но девушки, красивой и задорной, в тельняшке и в мичманке с огромным крабом, что-то не помню…

Да чего уж крутить, что особенного? Свои, чай, люди, попрошу снова альбом — и вся недолга. Так и сделал; просмотрел от корки до корки: нет!

— Вера Васильевна, я вижу, вы любили фотографироваться. Весь альбом, почитай, ваши изображения.

— Максимыча работа, его увлечение.

— Он, поди, с вашими портретами и не расставался?

— Как это? На груди, что ли, носил? В медальончике?

— Да нет. Ну в моря-то с собою брал?

— А то как же! Всегда. Непременно. Особенно любил одну фотку… я там, знаешь ли, такая раскованная, озорная, в тельняшке его и в мичманке набекрень. Вот с ней он не расставался, правильно…

“Да знаю! знаю! — хотелось крикнуть мне. — Все знаю, а может быть, и больше вашего… О, Господи!”

— У вас эта “озорная” фотка не сохранилась?

— Какое! — махнула она рукой. — Я ведь, то есть, конечно, фотография моя, всегда у Максимыча в каюте стояла — в тяжелой такой рамке, на столике. И в том рейсе… ну последнем — тоже. И я теперь, подумать, там… озорная-то, в тельняшке, с Максимычем навеки вместе на дне Биская, — она достала платочек.

В пору было и мне расплакаться. Хорошо подумать, ситуация-то складывается фантастическая. Прикинуть, так мы с Верой Васильевной не чужие друг другу люди. Если, конечно, верить в инкарнации душ.

— Вера Васильевна, простите, ради Бога, а в каком году это случилось?

— Что? Беда-то? А в шестьдесят четвертом, в феврале и случилось. Вот как раз в феврале-то… какая теперь по счету? Без малого тридцать годков позади, а все в памяти, ровно вчера и стряслося…

3 марта, раннее утро. Прошедшей ночью встреча с Учителем, у меня прекрасное настроение. Опять я гостил в его Структуре, но на сей раз мы общались не в помещении, а на природе, среди густой мягкой травы, среди изумительных по красоте цветов.

…Учитель О'Джан провел ладошкой над головкой одного крупного пышного соцветия, как бы снимая что-то.

— Вот Прана и вот Огонь, ты их не видишь, к сожалению. Но поверь, они прекрасны, ими можно питаться… Располагайся, сынок, удобнее, я расскажу тебе о Цветах. Давно это было, очень давно. Бессмертные боги не имели детей, поскольку они бесполы. Но они возжелали детей и решили создать их по своему образу и подобию — благим Словом, все-созидающей Любовью, неслыханной Добротой. Решено — сделано; для начала они создали Цветы в Мире Огненном. А после сгруппировали их в живые сознательные существа; они назвали своих первых огненных детей Ману. Прошло время, и Ману обрели развитие в Мире Тонком, чтобы потом воплотиться и в Мире Плотном, физическом, ради познания Бытия…

— Значит, Миры Огненный и Тонкий — не легенда?

— Я расскажу о них подробнее, сынок, придет время. Но сейчас нас интересует Ману, человек-цветок, не так ли?

— Конечно, Учитель!

— Извечная проблема философов: “Так кто же я? Модель прошлого опыта, результат модели прошлого опыта или модель будущего моделирования?..” Запомни, сынок, Ману создан по образу и подобию Божию, поскольку у создателя не было иной натуры. Но вдохнул Он в модель Зерно Духа своего не для того, чтобы Зерно оставалось спящим. Человек есть Центр эволюционной оси, и, когда он понял это, его духовное развитие началось. Конца же тому развитию нет. А с тех пор, как Ману обрел грандиозный Закон, гласящий, что Субъект есть Объект, он пошел в глубь себя и приобрел еще одну бесконечность, и та есть Вселенная.

…Человек тройственен по природе, ибо он есть дух, душа, разум. Ты знаешь уже, Личность — лишь сумма привычек индивида, его страстей, чувств и желаний; она. иллюзорна. Истинным же “Я” человека является его Сущность, иначе сказать, Кристалл Мысли; она вечна, не иллюзорна. И в каждом новом воплощении на Земле Сущность ставит опыт перед своей Личностью, наблюдая за ней, руководя; она радуется успехам и огорчается, когда Личность не понимает задачи. На вершине развития Личность навсегда сливается со своей Сущностью — Небесной Матерью, и они поднимаются в Мир Огненный…

Надо понять, сынок, Ману земной является воплощением или сканирующим лучом человека Огненной Беспредельности; иными словами, человека Космоса, который есть Логос. Задача человека Земли — отразить в себе, как в зеркале, человека Космоса, слиться с ним. А Логосу необходимо трансмутировать свои энергии в жестких условиях Третичной Материи; этим он обретает дополнительные виды утонченных энергий. Замечу, кстати, сколько человеческих существ во всей Вселенной, во всех Трех Мирах, столько же в мироздании и Логосов, Слов Господних. Из этого следует важный вывод: надо ценить свою значимость на Земле, осознавать свои потенциальные силы.

…Вся жизнь есть Лили — божественная игра, главное условие которой — свобода от заранее заданной цели. Эта игра выше полярности добра и зла, и в этом ее ценность. Но продолжим рассказ о человеке… Мудрость всех веков вопиет: “На Земле — как и на небе!” Человек — подобие Божие, подобие Космоса; оно прекрасно, это подобие. В человеке, как и в Космосе, семь начал, я перечислю их: Плазма, Тепло, Тинктура, Синергетика, Огонь, Свет и Пред-существующий Центр Мышления. Не будем вдаваться в подробности, сынок, беседа наша обзорная. Моя задача — заставить тебя мыслить, разбудить воображение. Вступившие на Путь часто повторяют на всех языках: Душа… Божья Искра… Монада… Да, каждый человек-цветок носит в себе Монаду, но многие ли представляют, насколько космически прекрасна и великолепна она? Чакрамы… Огненные Колеса… Семь печатей Господних… С какой беспечностью рассуждают о них иные! Что ведаем мы об их структурах и таинствах? Знаем ли, что Монада в действительности есть сад, Сад Лотоса, который каждый растит в себе в буквальном, а не переносном смысле? Пять Лотосов-Кармендриев объединены Савикальпой в одно активное поле Сознания. Над Савикальпой опрокинут тысячелепестковый Лотос Брамы; много мы знаем о нем, кроме названия? Или Чаша внугри тонкого тела человека-цветка… Сколько ненужных разговоров о ней! “Я увидел в своей Чаше… Я обратился к Чаше… Я почувствовал…” Но прежде, чем увидеть Чашу, надо познать хорошо Тероидсфер Наития, его работу. Вы слышали об этой космической антенне, любители поговорить о Монаде? Многие ли могли зреть турбии не воображаемого, а истинного утонченного Огня, исходящие из чакрамов Манипура и Анахата? Впрочем, — О'Джан помедлил секунду, — тебе, сынок, ведь тоже нелегко представить себе и Монаду, и Чашу, и многое другое. И потому я покажу тебе их работу наглядно. Прошу тебя, сосредоточься, сконцентрируйся на грудном центре Анахата…

…И я увидел в глубине самого себя слабо-фиолетовые струи, исходящие из третьего и четвертого чакрамов. В районе груди по всему ее объему, расходясь и как бы скручиваясь, они образовывали светлое бубликообразное тело; каким-то образом я знал, что это и есть Тероидсфер Наития. Он был во мне, и часть меня — чувствительная космическая антенна, аппарат Восприятия и Действия. 72 тысячи каналов субстанционарной Мысли связывали мою хрупкую индивидуальную антенну жизни с беспредельным Пространством. Я знал: через Тероидсфер Наития я отдаю Космосу свою Информацию, свои Энергии, накопленные в моих глюонных, мезонных, электромагнитных и гравитационных полях; им же воспринимаю Информацию из Пространства… Затем я увидел свою Чашу, о которой много слышал, читал в эзотерических учениях, о которой только что поведал Учитель. Господи, бывают же на свете такие чудеса, такие красоты! — и не где-то, а во мне, во мне!.. Внутри Чаши, из ее Центра, вырывался фиолетовый луч, узкий огненный, и через макушку головы уходил в Космос. А вокруг Луча, обвиваясь, закручиваясь, устремлялась вверх яркая золотистая спираль Драупады. Луч и спираль соединяли верхние чакрамы с головным мозгом, расходясь, растекаясь по полушариям… Из Таламуса — Сердца Лотоса Брамы, опрокинугого над Савикальпой, — выходила еще одна золотистая спираль, менее яркая; она как бы собиралась из полушарий множеством ручейков, чтобы единым золотым потоком пролиться на дно Чаши. Здесь, в сокровенном месте, как в волшебном зеркале, можно было видеть людей разных времен, быть свидетелем минувших эпох и событий; здесь место встречи со своей Сущностью — и об этом я тоже знал достоверно.

— Достаточно! — раздался голос Учителя. — Хватит, сынок, для начала достаточно. Я приоткрыл слегка некоторые завесы… показал Печати Господа, о которых ты знаешь, увы, немного.

Я вновь оказался в его Пространственной Структуре, среди густой травы и ярких цветов.

— Надеюсь, ты хорошо усвоил урок? — спросил О'Джан. — Что бы тебе еще хотелось узнать о человеке-цветке?

Я молчал. Слишком много неожиданной информации сразу. Слишком много вопросов в голове: который важнее?..

3 марта, вечер. Не помню, как провел день, чем занимался на работе. Так не терпелось к дневнику — снова прокручивать, сопереживать встречу с Учителем. Ну, с Богом, продолжу.

— А теперь, сынок, — сказал Учитель, — я поведаю тебе о центрах, как они формируют человека, его Мыслеформу и что из этого следует. Ты знаешь уже, что главных центров в человеке, как и в Космосе, — никогда не забывай о подобии! — семь; они представляют собой нелинейную систему Линейного Ускорителя Способности, Возможности и Умения Сущего. Каждый центр создает свои, только ему присущие накал, натяжение, вибрации и ритмы в определенных диапазонах его деятельности. Отсюда: второй чакрам является центром Любви, третий — Радости, четвертый — Торжественности, пятый — Устремления; все эти названия, повторяю, от генерирующих персональных качеств чакрамов. Нам важно уяснить, что работа каждого чакрама распределяет плотность, качества и код своего содержания в Мыслеформе человека, словно на картине, слой за слоем, мазок за мазком. За земной путь человек вносит в свою Мыслеформу множество разных качеств — как благих, так и пагубных. Работа нижних центров запечатлевается в нижних слоях Мыслеформы, а работа верхних соответственно — в верхних. Нижние центры генерируют страсти низменные, материальные; верхние — духовные, гармоничные. Причем верхние центры могут работать лишь при пониженной интенсивности своих противоположных “коллег”. И наоборот. Но если обе противоположные группы взрываются одновременно — это стресс, ужасный диссонанс: психика человека не выдерживает, он сходит с ума. Как правило, это буйное помешательство. При стойкой Мыслеформе человек отделывается инсультом или инфарктом, в лучшем случае — язвой. Таким образом, сынок, совершенно ясно: чем больше в Мыслеформу внесено диссонансов, стрессов, тем она плотнее и уродливее в своих нижних слоях. Человеческие страсти, вожделения прослаивают Мыслеформу пагубной Информацией, возникает привычка ко всему низменному, приземленному. Тогда как верхняя составная Мыслеформы остается неоформленной, неопределенной. В целом гармоничное развитие прекращается, индивид заходит в эволюционный тупик.

…Но вот человек заканчивает земной путь, сбрасывает самую плотную свою оболочку — тело, как осенний листок вечного дерева; что дальше? Какова судьба Мыслеформы? Она остается с остальными телами человека и будет сопровождать его по всем сферам Мира Тонкого. Мыслеформа немыслима без человека и человек без нее; она содержит в себе тот энергетический потенци-ал жизненной Силы, который определяет срок пребывания индивида в Высших Мирах. И Сила эта есть Модель — главное орудие человека разумного, ее составляющие мы называем Праной, Сва-сти и Волей. Эти Трое в совокупности своей продолжают служить человеку и в Тонком Мире как пища, как источник энергии и тем реализуют его Способность, Возможность и Умение…

Заметим, что Прана, Свасти и Воля накапливаются Мыслеформой, гармонично формируются в ее слоях только при активной работе верхних чакрамов. И еще заметим: именно Мыслеформа определяет внешность человека во всех трех Мирах, формирует его физическое, духовное и психическое состояния. Чем чище и воспламененное Мыслеформа, тем красивее рождается человек в Плотном Мире и тем симпатичнее он приходит в Мир Тонкий. Но если Мыслеформа изуродована и отягчена в нижних слоях пороками, страстями, она не способна обеспечить несчастного питанием и движением в Высших Мирах; и потому ему не остается ничего другого, как незамедлительно вернуться в Мир Плотный. Но рождается он теперь физическим уродцем, дебилом, в лучшем случае — больным, с неустойчивым гомеостазом. Конечно, многое зависит от Мыслеформы родителей, от семьи, куда посылается индивид, но изначальные его возможности, увы, ограничены.

…Впрочем, иногда судьба человека с тяжелой уродливой Мыслеформой складывается иначе. Допустим, он имел на Земле людей, которые любили его за какие-то определенные качества. Вспоминая ушедшего, они подпитывают его своей Любовью, иначе сказать, Праной и Свасти, настолько, что несчастному удается расстаться с порочной Мыслеформой. Да к тому же, если и в Тонком Мире он встретил существа, которые тоже любят его… если они поручаются перед Хранителями Мира, тогда больному Мыслеформой назначается лечение Огнем. Существуют локальные зоны интенсивности Огня — по ним и распределяются больные. Уродливая Мыслеформа не разрушается от Огня, ее Информация разрушается.

…Проследим, что происходит с Мыслеформой, если Хранители Мира освобождают от нее больного. Это интересно, сынок. Такая Мыслеформа за непригодностью нагружается ветом и становится блуждающей Тенью Мертвых, в которую каждый, желающий освободиться от своих пороков, бросает свои “камни”, нагружая, психологируя ее все больше. В конце концов подобная Мыслеформа превращается в неподвижное “отхожее место”… Ты знаешь, конечно, на Земле немало невежд, которые называют себя спиритистами и медиумами. Они крутят блюдца, вызывая духов умерших. Да не духи отвечают глупцам, ничего подобного — они на прямой связи с “отхожим местом”. И оно действительно может предоставить некоторые сведения, ведь на ней, как на магнитофонной ленте, запечатлена многомерная тарабарщина… Прошу тебя, сынок, не участвуй в подобных играх и другим не советуй; не тратьте времени, не унижайте себя.

На этом мы сделали перерыв. Учитель угостил меня фруктами и божественной Сомой. На душе было невыразимо покойно, благостно.

4 марта. Вечерняя медитация прошла хорошо. Я добился того, что вижу, как мысли зарождаются в солнечном сплетении, проходят горло и становятся осознанными в мозгу. Мысли бывают двух типов: логические — в словах и образные — в картинках. Чтобы добиться абсолютной тишины ума, необходимо эти слова и картинки как бы растворять, “стирать резиночкой”, мягко отказываться от них — на полуслове, на полусценке…

Еще большее достижение — увидеть мысли, приходящие не из глубин самого себя, а именно со стороны, извне: Они являются из Ничто, предельно ясные, законченные, в форме идей, и их тоже надо уметь растворять, “стирать”, оставаясь при этом сторонним зрителем.

Да, наша мысль, оформленная физическим умом, является низшим средством постижения Истины. “Не ищите Правды умом! Вместо попыток рассуждать окунайтесь в само переживание”, — учила Мать в ашраме Шри Ауробиндо. Воистину так. И я все более убеждаюсь, что искать Правду умом — занятие действительно безнадежное. Существуют границы, которые ум — при всей его “умности” — преодолеть просто не может.

Вот у меня появился Учитель, и он дает уникальные Знания — о человеке, Материи. Знания приходят извне — это и есть Истина, подаренная сверху; усилиями ума к ней не пробиться. Но для чего, никак не пойму, наряду с ценной Информацией так настойчиво показывают какого-то капитана Максимова? Зачем такие подробности: гибралтарские ковры, индус в лавчонке, “капитанская дочка” в пеньюаре? Ну понятно, это в какой-то мере тоже Истина. То есть не мое подсознание выдает, а приходит извне, сверху. Факты, как говорится, упрямая вещь, и потому блестящая игрушка с лодочником и танцующей синьориной, фотография молодой Веры Васильевны в каюте капитана, о которой я знать не знал, слыхом не слыхивал, — все это было, было; доказано… Ну и что? Что из всего этого следует?

Я все вокруг да около хожу, боюсь самому себе признаться, что из этого следует.

5 марта, вечер. Вовсе небывалое; театр, драма с одним действующим лицом из жизни в жизнь продолжается. Расскажу по порядку. После обеда в актовом зале института отчет научной группы… Ничего особенного, заурядный атлантический рейс. Пять месяцев болтались “научники” в тропиках, для чего — не совсем ясно. То есть что-то они там исследовали… замеряли… поначертили гистограмм и графиков, но, по существу, ничего нового, нужного; так, пустая трата времени и народных денег. Да и отчет этот, откровенно, галиматья, все та же наукообразная говорильня. И большинство в зале — кандидаты и доктора наук, головки тыковкой, — вроде как отрешенно подремывали, и я подремывал, пока не увидел вдруг, как в кино, какие-то не совсем понятные кадры и сценки… Вроде времена Атлантиды, столица атлантов — город Золотых Врат, краснокожие лица аборигенов… Немного погодя — как это получилось, не объяснить умом, да ему и не под силу, — словом, увидел я океан, палубу рыболовного судна. Шла обычная работа: добытчики выбирали трал, полный живого серебра, палубу захлестывало волной. Я никогда не был в море: зрелище рыбацкого труда захватывало похлеще иного кинофильма! Было морозно, вьюжило, все обледенело кругом; вдоль бортов в “карманах” горами высилась замерзшая рыба. Хорошая, по всему видать, шла рыбалка. И рыбный цех, и палуба — все забито треской, а тут новый трал, такая громадина ползет по слипу!..