Дорога. Записки из молескина

– А тоот… – Профиль толстенького армянина посуровел, стал чеканным, как у полководца на старинной монете, и голос окреп, и он уже почти крикнул: – Тооот!.. ни-ч-чево ни гава-рыт!

И поцелуй в горсть пальцев:

– Ум-ааа!

– АААААХХАХАХАХАХА!!! – опять хохочет блондинка, в изнеможении откидываясь на спинку кресла, хохочет на весь салон, и вторит ей нежное довольное хихиканье обаятельного веселого армянина.

* * *

В фильмах катастроф, когда летчик спокойным голосом объявляет, что сейчас мы окажемся в зоне турбулентности, просит пристегнуть ремни безопасности и произносит сакраментальное: «Нет причин поддаваться панике», тут-то все тревожно переглядываются и начинают поддаваться панике. Что я, услышав предупреждение капитана нашего авиалайнера, и сделала от всей души. А что? Сын армянской мамы, который внушал мне уверенность и спокойствие перед полетом, поэтично рассказывая про сыр, вдруг побелел, ойкнул «Уай!» и стал дергаться и качаться, заглядывая через меня в иллюминатор, где на фоне ночной панорамы Еревана болталось вверх-вниз крыло нашего самолета, так болталось, как будто самолет отчаянно из последних сил махал крыльями, чтобы преодолеть сильный ветер, практически бурю. Мой сосед поддался панике от всей своей большой армянской души и громко бормотал, приговаривая: «Какой ветцер! Какой ужасный ветцер! Вай!» Наш «Боинг» пошел на второй круг, приветливо помахал крылом над аэропортом Звартнотц и повернул назад, набирая высоту. Куда?! Что?! Почему?! Капитан опять обратился к пассажирам, мол, ничего такого, ребята. Ну не смогли сесть с первого раза, сядем со второго, какие проблемы? Главное, не паникуйте. Ну тут уж в салоне запаниковали вовсю: люди подобрались еще те – сплошь паникеры, интеллигенция, в общем, что с нее взять, – перестали галдеть, в самолете воцарилась тишина, многие закрыли глаза и шептали. Каждый свое. Я оглянулась назад на члена нашей делегации Алешу Ботвинова, восхитительного пианиста, лучшего в Европе, по признанию многих знатоков, исполнителя Рахманинова. Алеша, добрейшей души Алешенька, ласково улыбнулся, облегченно махнул рукой и помотал головой, мол, хорошо, что мы Леночку не взяли с собой. (В последний момент мы общим волевым решением всей нашей дружной компании решили, что Леночка, жена Алеши, не полетит, потому что, во-первых, ужасно боится высоты, а во-вторых, что самое важное, – беременна.) Так что Алеша как раз чувствовал облегчение, представляя, что бы творилось в этот момент с нашей Леной. А сидящий неподалеку мой учитель и редактор S. (сразу скажу: он категорически запретил мне упоминать в этих заметках его имя. Мол, я тогда не смогу их редактировать), в свою очередь подмигнул и успокаивающе проворчал:

– Маруся, ну ты что, Маруся, XXI век на дворе! Это же современная техника, он и на автопилоте сядет!

А поскольку я безоговорочно верила S., то немедленно поверила и в современную технику. Я кивнула, успокоилась и через какое-то время почувствовала мягкий удар снизу – наш самолет сел и весело, как щенок во дворе, побежал-покатил, постепенно замедляя ход. Думаю, не часто летчики и бортпроводники слышат такие оглушительные аплодисменты, какие, к слову, инициировал молодой консул, сын армянской мамы. Ла Скала, как говорится, обзавидовалась бы.

– Впервые в жизни так забоялся, – честно и абсолютно по-детски признался он и облегченно перекрестился. И я увидела наконец, что он совсем юный. Практически мальчишка. Который любит жизнь, маму, ее сыр, компьютерные игры. И на самом деле очень боится летать.

В аэропорту нас встречал Меэйлис, горячий эстонский парень, который придумал это великое и прекрасное дело, эту спасительную для многих живых, еще не полностью разочаровавшихся душ, мудрую и абсолютно детскую затею, чистую и радостную, которую и назвал очень просто и понятно: «Миссия народной дипломатии: «Все едут в Ереван». О Меэйлисе я обязательно еще напишу, но чуть ниже.

Всем женщинам делегации вручили по восхитительной и такой свежей розе, что с нею можно было и через неделю ехать в аэропорт, встречать новую делегацию и вручать ее новой женщине.

* * *

Ожидая свой багаж, где были мои режущие и колющие предметы, я включила свой маленький планшет, чтобы написать записку домой, мол, прилетела, все благополучно, целую и скучаю. Рядом со мной сидели китайские подростки с шикарными лэптопами. Они кивали на мой планшет-андроид, явно собранный в Китае, подмигивали друг другу, толкали друг друга локтями и хихикали, прищурив и без того узкие свои глаза. А я после нашей удачной посадки в аэропорту Звартнотц была страшно смелая и задиристая. И громко сказала им:

– А зато у нас можно рожать столько детей, сколько захочется! Ясно вам?! И дети у нас получаются гораздо лучше, чем у вас – планшеты! И вот еще что… – Я набрала воздуху и произнесла: – В нашей музыке семь нот. А у вас, у китайцев, – я выставила ладонь с растопыренными пальцами, – всего пять! Так что не стройте из себя!

Включила свой андроид, небрежно бросила его в сумку, задрала нос и двинулась победно к багажной ленте забирать свой чемодан, не глядя на реакцию китайцев. Подумаешь, будут они меня учить, какой компьютер лучше. Понять-то они, может, меня и не поняли, откуда мне знать, говорят ли они по-английски, но уж интонацию мою услышали. А такую интонацию даже мой кот понимает. И не связывается со мной – прячется под диван.

Отель

Вот в таком довольно брюзгливом, но боевом настроении я и прибыла в наш отель. И добил меня армянский гостиничный мальчик, который, поднося в номера наши чемоданы, вежливо и услужливо поинтересовался: «А ваш сын в каком номере?» Имея в виду, конечно, Алешу Ботвинова, который всего-то на каких-то пять или шесть лет моложе меня. Из чего я сделала вывод, что или Алеша так юно выглядит, что, впрочем, так и есть. Ну или я сильно… ну, скажем так, устала. Перенервничала, например, в самолете. Или более того – в беседе с китайцами в аэропорту. Вот это вот верней всего!

– Мой сын – в люксе! – высокомерным взглядом смерила я гостиничного мальчика. – Он – великий артист! Мой сын…

– Добро пожаловать в Армению, мадам! – поклонился мальчик, сунул в перчатку чаевые и побежал в люкс, относить кофр с концертным смокингом Алексея Ивановича, моего названого сына.

* * *

Собираясь в Ереван, я, следуя примеру моего сэнсэя, редактора и товарища S., составила список дел, куда входило ежедневное ведение дневника, посещение выставок и музеев, тут было подчеркнуто двумя линиями и написано «Параджанов!!!». А еще одной из главных и тоже подчеркнутых задач было – сбросить вес.

Эту задачу я вымарала маркером сразу, в первый же день после завтрака в отеле, отведав творог, и мацун, и варенье из айвы, и лаваш, и сыр, и кофе по-армянски, и… и… и… Вычеркнула, короче, и правильно сделала. И совесть меня не мучила. Так вкусно, так красиво, так ароматно и так искренне щедро нас кормила Армения.

* * *

Армянский язык как чистая вода, как родник перекатывается между камешками: цокает, щелкает, дзынькает, поёт. Слово на армянском языке приседает и отдыхает на гласных, скачет на согласных. Растягивается на «ааа», экономит на «о», вытанцовывает изящно на «дз» и «ц».

По-русски говорят почти все. Так красиво и эмоционально, что немедленно поддаешься обаянию этого мягкого акцента, и присаживаешься на согласных, и тянешь гласные.

Вот оно что! В армянском языке – 36 букв. Вот почему армяне, когда говорят по-русски, растягивают слова. Им букв не хватает. В каждом слове по три. Поэтому они говорят:

– Да-аброо па-ажа-аловаць, Ма-арууся-джан!

* * *

Комната моего номера была овальной. И все в ней было расположено как-то не так, неудобно. Или мне казалось, но спалось там тяжело, по вечером даже было страшновато, как будто в этом номере когда-то случилось что-то неприятное и остались следы слез и страданий. И что-то тихо постукивало по ночам, к тому же сам по себе неожиданно то включался, то выключался кондиционер, и солнце даже не заглядывало в окна весь день. Зато все эти неприятные мелочи компенсировались событиями, которые происходили со мной по утрам.

Ну, например, такое.

Напротив моего окна шло бойкое строительство. К восьми утра на балконе второго этажа недостроенного дома собирались рабочие – крикливые, загорелые, в касках, с инструментами и… садились пить кофе. Я наблюдала из-за плотной шторы – да, они варили его на каком-то странном приспособлении с открытым небольшим огоньком и пили. Мне даже чувствовался аромат. Я принимала душ и брела в ресторан отеля на завтрак. Там проводила тридцать – сорок минут времени, чтобы поесть, выпить кофе и поговорить со всеми нашими. Когда я возвращалась в свой номер – рабочие все еще пили кофе и говорили, судя по всему, о футболе. Нет, они говорили по-армянски, но повторяли: «Мхитарян, Мхитарян!» Я не большой знаток футбола и еще меньший его поклонник, но про блистательного Генриха Мхитаряна – еще недавно игрока донецкого «Шахтера», – конечно, слышала. Когда я через полчаса выходила в полной готовности из номера и закрывала окно, то видела, что они опять варят и пьют кофе и, эмоционально перебивая друг другая, продолжают говорить о футболе, уже добавляя новое имя: «Мхитарян, Мхитарян!.. Иштоян, Иштоян!» После обеда, если мы заезжали в отель взять концертную одежду или просто передохнуть, я с нетерпением бежала к окну… и – да, так и есть – рабочие варили и пили кофе… и «Мхитарян, Мхитарян!»…

Вечером я приезжала очень поздно и уже не заставала рабочих на балконе. На их месте сидел сторож. Он варил кофе и пил его, читая при этом свежую газету с портретом великого армянского футболиста Генриха Гамлетовича Мхитаряна на первой полосе.

Я поделилась своими наблюдениями с горничной Рузан.

– Смотри, Рузан, как хорошо они устроились: сидят, не работают, пьют кофе и все время разговаривают про футбол.

Она кивнула:

– Даааа. Все кофе пююют, даааа. А ты на улицу посмотри – сидят у входа в магазины свои и лавки, кофе пююют, пююют, в нарды играют, разговаривают. Все.

(И правда, хозяева магазинов сидели вдоль улицы на раскладных стульчиках или креслах, пили кофе и переговаривались, спорили о политике – «риформы-риформы!», но главное выясняли, какой все-таки футболист лучше, звезда 70-х Левон Иштоян или нынешних – Генрих Мхитарян.

Но самое интересное – несмотря на частые кофе-брейки, дом напротив рос каким-то фантастическим образом как на дрожжах. За ту неделю, что я провела в Ереване, он вырос на целый этаж. А строители все так же продолжали сидеть на балконе и пить кофе.

* * *

Кстати, о раннем утре, кофе и горничных.

Без кофе я не просыпаюсь. Без кофе я рассеянная и сонная. Я не понимаю, когда ко мне обращаются, меня не радует утро. Я – кофеман.

И вот встаю утром вялая и слышу, как в коридоре милая женщина, горничная, вежливо спрашивает у всех, выходящих на завтрак, когда можно убирать номер. Я еще с закрытыми глазами принимаю душ, натягиваю джинсы и майку, купленную в театре «Квартет И». Эти майки – их у меня две или три – мой талисман. Я всегда беру их с собой в путешествия. Та, что в то утро на мне была, – со списком фантастических животных впереди и с надписью «День радио» на спине. Я выхожу в общий коридор, вешая на ручку двери «Tidy up the room please». Говорить утром для меня – испытание. Отвечать на вопросы – подвиг. Сонная бреду на завтрак. За моей спиной горничная кого-то зовет, потом опять зовет. Но поскольку на ручке двери моего номера висит табличка с просьбой убрать номер, а на углу кровати лежат чаевые, полагаю, что обсуждать со мной ей нечего. Уверена, что она зовет кого-то другого.

Это я так думала, пока не услышала легкий топот сзади и голос запыхавшейся Рузан:

– Э! Деньрадио-джан! Деньрадио-джан!

– ???

– Номер оставила открытый! Закрыть, не закрыть? Как?

Борис Бурда

В аэропорту к нему подбегали люди, чаще яркие девушки, чтобы сфотографироваться. Я говорю друзьям, вот, сфотографируются с Бурдой, выложат в Фейсбук или во Вконтакте, будут нехотя отвечать на восхищенные вопросы друзей: «Вааау!!! Это Борис Бурда? Это ты с Борисом Бурдой? А где это ты с Борисом Бурдой? Вааау!» И получат сотни лайков и бешеную популярность будут иметь.

Да, так вот Бурда.

Как же меня восхищала его спокойная, даже немного надменная уверенность и значительная царственная неторопливость. За завтраком только к нему выходил повар ресторана и подавал с поклоном овсянку, омлет и кофе, приговаривая:

– Я пооомню, авсянкэ на ваде. Ни на малаке. На ваде. Я поомню.

Приходя на завтрак раньше всех, я наблюдала в открытую на кухню дверь, как повар, завидев медленно идущих Бориса и его милую жену Ирину, торопливо натягивает парадную куртку, белоснежную, хрустящую, отглаженную, и кто-то из официантов на голову его напяливает крахмальный, торчащий вверх колпак. Затем он хватает поднос и, волнуясь, направляется к столу Бориса. Потом, довольный и уставший от волнения, он возвращается к себе на кухню, и кто-то из официантов или помощников первым делом аккуратно снимает с его головы колпак и надевает обыкновенную белую поварскую шапочку на резинке. И я не могу отделаться от назойливого желания пробурчать реплику за него, этого чудесного повара, уже ставшего моим персонажем: «Шляп’ сними? Гаварю, шляп’ сними? Да?»

Борис выступил с нами на концерте в Театре имени Сундукяна, провел встречу в университете и вдруг исчез.

– Где Борис? – спрашивали Ирину.

– Борис – в Сибири. – Жена Бориса Ирина такая же обстоятельная, серьезная и спокойная. Ее ведь спросили «Где», она и ответила где. Когда ее спросили «куда улетел», она ответила:

– Улетел в Новосибирск.

– А вы почему за ним в Сибирь не поехали?

– Может, и поеду, – пожала плечами Ира.

– Еще не декабрь, – тихонько подсказала я Ирине.

Повар ходил в своей старой куртке, растерянный, и зыркал на нас с Ириной неодобрительно, с подозрением, как будто мы связали и спрятали Бориса. Кофе и овсянку нам подавал молодой официант, ни слова не понимавший по-русски.

– Дорогой, – просила я его, – не клади сахар в кофе.

Он бежал куда-то и приносил еще одну сахарницу.

– Не нужен мне сахар, забери, – возмущалась я.

Он опять бежал и приносил два пакетика коричневого тростникового сахара.

– Слушай, ты что, меня не понимаешь? – возмутилась я, а мальчик молчал и смотрел испуганно и жалостливо. – Ты что, с гор спустился? – задала я ему (стыдно вспомнить!) идиотский вопрос, так одна наша учительница в школе иногда спрашивала тех, кто не мог ответить на уроке: «Ты что, с гор спустился?»

– Да! Да! Горы! – обрадовался мальчик и широко замахал рукой себе за спину и наверх. – Там! Карабах!

Мне стало стыдно. То есть мальчика из опасного смятенного Карабаха родственники забрали в Ереван, спокойный, иногда сонный, иногда веселый и нарядный город. С мирными площадями, музыкальными фонтанами, скверами для влюбленных, широкими проспектами. Спасли ребенка. А я тут со своим сахаром, вообще какая-то. Как та учительница прямо!

Через два дня из Новосибирска прилетел Борис. Ирина ездила встречать его в аэропорт рано утром, и к завтраку они оба появились в ресторане. Борис уставший, но, как говорится, довольный, Ира торжествующая и нежная.

– О! – обрадовались мы. – Борис из ссылки вернулся.

Повар лихорадочно за открытой дверью переодевался: сменил старую куртку на свежую выглаженную, надел колпак и горделиво, торжественно, с поклоном вынес овсянку и омлет. Сдерживая волнение и радость, опустив ресницы, он доложил:

– Я помню. Авсянкэ на ваде. Я помню.

Начало

Буквально на следующий день после приземления на армянскую землю, был назначен наш концерт в Театре имени Сундукяна. Я, например, очень переживала и нервничала, как поймут юмор моих текстов армянские зрители, для которых русский язык не родной.

– Когда же будет третий звонок? – спрашиваю я заглянувшего в гримерку администратора.

– Зачем звонок, женщина, – возмущенно и даже обиженно отвечает администратор, предполагая, что выступающие – это Борис Бурда, Роман Карцев и S., а я так, бегаю, чай подношу, башмаки чищу, сорочки глажу, гримирую и причесываю. – Зачеееем званок, слушай? Люди в Эриване сами знааают. Люди счас папююют, пакууушиют, зайдууут, начнут интересоваааться, хлоопать, тагда начнеоом. Званок, званок… – ворчит администратор. – Люди в Эриване сами знают кагда.

И действительно, через 15 минут после объявленного в афише времени весь зал стал дружно аплодировать. Попили, покушали, заинтересовались. Концерт начался.

Мои опасения оказались напрасны. Из-за аплодисментов и смеха концерт затянулся на два часа сорок минут. Люди в Эриване знают. Люди в Эриване понимают.

* * *

Что мне нравится в миссии НД, что в ее делах, встречах, концертах, конференциях и вечерах мало пафоса и официозности. Вернее, такого вообще практически нет. И все вокруг насыщено таким теплом, такой искренней радостью и доброжелательностью, что было бы глупо и смешно, даже оскорбительно раскатывать, например, красную дорожку, чтобы по ней с пресными физиономиями шли медийные лица в жутких брендовых пинджачках и тряпочках из органзы.

Это все равно что к богатому и честному армянскому застолью поднести «дефлопе с крутонами, лучшее в Москве» ©. (Кстати, я видела рецепт дефлопе. Итак, готовится оно из слонины, страусятины, буйволятины, говядины и так далее. Убийство, короче, убийство под прикрытием семечек кациуса. Но о кухне позже.)

Сейчас несколько слов о красной дорожке.

Вот вам не становится иногда неловко? Ну, стыдно за эту вот расстеленную ковровую дорожку, например, и за людей, которые с такими горделивыми и отрешенными лицами по ней идут? И за тех, кто за оградой стоит и глазеет?

Ну я еще понимаю, если перед тем, как на эту самую дорожку ступить, взять да и немножко выпить. Не для храбрости, нет! Просто чтобы идти и от стеснения все же улыбаться. Или посмеиваться. Ну, скажем, над собой.

Или вот еще – недурно ведь нести на руке не палантин, а… например, живую курицу. Дородную тепленькую симпатичную курицу-несушку. Или большую живую рыбу в пакете, чтобы хвост длинно и тяжело вываливался наружу, играя и серебрясь в свете фотовспышек. Нет, все-таки лучше курицу. Они, эти курицы-наседки, такие степенные и – что важно для церемонии открытия кинофестиваля – крикливые ни с того ни с сего. Внезапно крикливые, что может придать вечеру томности.

* * *

Ну вот куда меня несет? Я же всего лишь хотела написать о том, что в Ереване всего этого не было – все было дружелюбно, искренно, радостно и как-то по-детски наивно и чисто.

Вечером к нам подошли ребята с оранжевыми беджиками Народной Дипломатии. О, наши! – обрадовались мы.

– Скажиттэ, как пройтты в клуп-п «Мэццо»? – поинтересовались наши.

Мы показали, провели. Да и сами пошли. Потому что там как раз собрались все – эстонцы, украинцы, белорусы, россияне, молдаване, армяне. Словом, все наши.

И Меэйлис. Который и собрал нас всех в Ереване.

Меэйлис

Поздними вечерами мы видели его в лобби нашего отеля, опавшего в кресло буквально на последнем издыхании. Нам казалось, что все – он так устал, что наутро не сможет встать, что себя не соберет, что ему надо спать и есть минимум неделю. Но утром, как птица феникс (теперь я говорю птица Меэйлис), он возрождался, и в своем стильном, эксклюзивном, по-модному чуть тесноватом светлом костюмчике в мелкий горох он бодро сновал среди гостей, организовывал, успевал поговорить по телефону и все уладить, разводил и руководил, как командующий войсками. По его команде взлетали и приземлялись самолеты. Целые армии мирных счастливых любопытных людей поехали в гости друг к другу: армяне – в Таллин, эстонцы – в Ереван. И ни один человек из тысячи участников, гостей и обыкновенных жителей Еревана, которые приходили на встречи и концерты, ни один не спросил, а кто этот светловолосый милый эстонец. Не было нужды его представлять. Он только выходил на сцену, на подиум или просто к микрофону на открытой площади, и публика тут же взрывалась аплодисментами.

После нашего выступления в Театре имени Сундукяна в кулисы ко мне подошли двое. Таких открытых и симпатичных лиц я мало вообще где видела. Один восхитительно пшеничный весь и конопатый, как румяная булочка с кунжутом, второй – строгий молчаливый брюнет. И тот, который похож на хлебобулочное изделие, спросил:

– Можно с вами поговорить?

– А кто вы? – спросила я.

– Мы? Мы – друзья Меэйлиса.

Это вообще-то пароль, магическая фраза. Подойди ко мне шоколадный дикарь в набедренной повязке, перьях и со связкой зубов вместо ожерелья на шее из забытого миром африканского племени, какой-нибудь варвар с косточками в ушах, с кольцом в носу и копьем наперевес и скажи, тыкая пальцем себе в грудь: «Я – друг Меэйлиса», я тут же открою ему двери, накормлю обедом, устрою в институт легкой промышленности и подарю бусы, зеркальце, мою любимую клетчатую кепку и личные, походившие и много повидавшие, крепкие немецкие самые удобные в мире сандалии.

А если я скажу кому-нибудь в чужом городе любой страны мира: «Я – друг Меэйлиса», то мне тут же достанут билет на самолет в канун Рождества, решат мои проблемы, одолжат денег, напоят кофе и покажут достопримечательности города. Правда, заметив обиженно:

– Подумаешь, она – друг Меэйлиса! Мы, между прочим, уже целый год его друзья!

Короче, подходят эти двое симпатяг и говорят: