Дорога. Записки из молескина

– Нет, лучше давайте обсудим их странный язык, этот их диалект английского…

Гвардеец вот-вот лопнет от ярости сейчас. Нет, ну это уже совсем наглость, играть на его национальных чувствах.

– А еще лучше – давайте пойдем и посмотрим тот самый «Камень судьбы». По-моему, просто обычный камень, стоило из-за него раздувать такую шумиху в прошлом веке, – говорю…

И тут знаете что? Тут пришла смена караула. С командами и очень смешным подыманием коленок в юбочке (это при их бесстрастном выражении лица), церемонным притопыванием башмаками и передергиванием затворов их базук, он и его напарник поменялись местами, и напарник влез в полосатую будку, а мой Стюарт оказался на свободе, чтобы наконец надавать мне по шее.

Но поскольку он был шотландец, отважная и благородная душа, храброе сердце, истинный шотландец, писаный красавец, рыжий и веснушчатый, принадлежащий к высокому клану, верный подданный британской короны – Якоб Стюарт, так его звали, – провел со мной и моими знакомыми американцами такую вдохновенную беседу, к которой, казалось, он готовился всю свою жизнь. И что шотландская сборная играет в чемпионатах Европы по футболу отдельно от английской, и что шотландский – это кельтский язык, а никакой не диалект, и что «Камень судьбы» – волшебный, и на нем короновались все британские короли. «И когда шотландские студенты выкрали его из Англии и привезли назад в Шотландию, все, абсолютно все шотландцы плакали от счастья. И мои родители плакали, и мои дедушки плакали, и шотландский парламент плакал, и трубочисты, и пекари, и волынщики, и пивовары, и гвардейцы, и поэты, и мэр Эдинбурга плакал. Его, этот огромный камень, везли по Королевской миле от Холлируда к Эдинбургскому замку, и столько было народу, и все хотели видеть это. И тогда мой дед позвал всех в первую и самую древнюю в мире камеру-обскуру, откуда было видно в специальные зеркала, как водворяют «Камень судьбы» на свое законное место. И там вокруг зеркал стояло множество людей, и они тоже плакали от счастья. И полоскался на ветру шотландский флаг над старым замком. И тогда Англия позволила оставить «Камень судьбы» в замке, видя такое всенародное ликование. Вот какая у меня страна! Шотландия в моем сердце, где бы я ни был, и лучшее в мире – это Шотландия, и самое великое – это Шотландия, и все самое красивое и вечное – это Шотландия, Шотландия, Шотландия… И все это я передам по наследству детям. И любовь к моей прекрасной стране бесцветных скал, зеленых долин и рыжего солнца, к стране легенд, древних крепостей, скрипучих деревянных ступеней и загадочных озер, к стране верескового меда и таинственных ароматов, к стране бессмертных горцев. И мое трудолюбие, и мои умения. И клетчатый килт, и плэйд, и форран, и блэнгери цветов древнего клана опальных королей я тоже передам моему старшему сыну…»

Мне стало стыдно, и я сказала, что пошутила. Что, честное слово, я просто пошутила, что я просто хотела его рассмешить…

И тогда гвардеец пехотного гренадерского полка Ее Величества королевы Елизаветы Второй Якоб Стюарт облегченно, закидывая голову назад, придерживая свою блэнгери, весело и торжествующе рассмеялся:

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!!!

Несси, или Топорный бизнес

Кто может позволить себе съездить отдохнуть в Британию? Тот, кому это сто лет не надо и не интересно. А кому интересно и ой как надо, тот не может себе этого позволить. Такие вот ножницы. И от этого все неприятности за границей.

Вот группа мне попалась, ну те еще хлопцы.

Оказывается, они ввезли в Британию гуцульские топоры. Причем не деревянные, из этнографического салона, а специально заказанные у мастера, металлические. И наша таможня беспечно пропустила их, идентифицировав топоры как сувениры, а бдительные британцы как-то напряглись, увидев торчащие в ручной клади у двадцати из двадцати шести украинских туристов боевые топоры с длинными резными деревянными ручками, по пять-шесть штук на брата.

Таможенники вызвали своего начальника, и мне как переводчику пришлось отдуваться там, объясняя, что это не викинги, не террористы, не бандиты, не организованное подразделение тайного гуцульского боевого искусства, а всего лишь новые буковинцы, обычные люди. А топоры – сувениры. И в конце своей вдохновенной речи изрекла, на мой взгляд, самую вескую сакраментальную фразу. Я прижала руки к груди и взмолилась:

– Let my people go!

И начальник, мысленно повертев пальцем у виска, отказавшись от пожертвованного ему в подарок топора, с достоинством, нестыдным даже для фараона, велел:

– Go!

Мои люди, коих я вызволила из таможенного плена, оказались капризны. Они хотели только выпивать и знать, где находится рынок, потому что им надо толкнуть свои топоры. Сделать бизнес. Им программу на день – музеи, костелы, памятники, – а они – это неинтересно и то неинтересно, что мы, школьники, что ли, нам кое-что другое. А я им, дети мои неразумные, народ мой, мною освобожденный, Британские острова – вообще одно из самых загадочных мест на планете. Волшебники и рыцари, драконы и привидения, колодцы-омуты и гигантские камни, как будто разбросанные повсюду каким-то великаном. А эти британцы живут себе рядом и в ус не дуют. Я им: да вы что, ребята, здесь же привидений на один квадратный километр больше, чем у нас – кур. А они: подумаешь, разве это загадки? Разве это тайны? Вот пивоварни, это да! Современные технологии производства пива или виски там, дегустации, такого у нас еще нету, вот это же будущее! А я им, что будущее, оно ведь все равно к вам само придет, сегодня вечером, или послезавтра, или через год, надо только набраться терпения. А это британское таинственное прошлое – оно к вам уже никогда не придет, вам надо самим искать следы былого.

Да чего их искать, великодушно откликаются хозяева-шотландцы, поехали в Драмнадрокит, если хотите.

А я подумала, что там как-то не очень будет интересно моим людям.

– А чего там? – лениво-равнодушно и даже подозрительно они поинтересовались.

– Там? А там – озеро Лох-Несс.

– Ну и чё?

– А в озере как раз и живет то самое прошлое, чьи следы вы ищете. Там живет чудовище.

А мои, они же даже и не слышали моих деликатных намеков, что Несси, динозавр обещанный, – это вообще, может, и миф. Одному привиделось что-то в сумерках – может, пьяный был, может, просто расстроенный шел – девушка его бросила, обозвала еще как-нибудь или еще что, словом, в состоянии аффекта вдруг увидел торчащую голову из озера. Она сочувственно так на него глядела, как бы спрашивая: «Чё, брат, пролетел, да? Как шведы под Полтавой, да?» Да? Вот и пошла легенда такая. И шотландцы как стали его пропагандировать, мол, и я видел, и теща моя видела. И рассказывают в подробностях, как будто это не динозавр таинственный, а соседская корова.

Давайте я сейчас крикну, что вон-вон, снежный человек идет. А я, когда ору, страшно убедительная, и все поверят и подтвердят, что да, действительно, мы ВСЕ видели снежного человека.

Нет, у меня иногда создавалось впечатление, что они, мои люди, вообще меня не слышали, тем более что за эти два месяца я отощала и подтаяла телом там, на земле британской короны, потому что во время трапез мне приходилось работать. Ну в упор не видели: я – кто? Толмач. А они кто? Да у них 300 тысяч одних курьеров, и с начальником ГАИ на дружеской ноге.

Конечно, они абсолютно были уверены, что сейчас им ее покажут, а как же! Вот так вот Несси специально выглянет принаряженная, с бантиком на шее, и скажет: «Оу, юкрейнианс! Оу! Какая честь! А что это у вас? Топоры? Почем?»

– Ну и где?! – Стоят покачиваются, перекатываются с носков на пятки, руки за спину, как птицы, – мы ж приехали! Когда начнется?

Стоят недовольные, шеи тянут.

Похолодало. Ветер потянул с озера нешуточный, круги на воде заходили. Мои люди недовольно:

– О, наконец-то… А то ждем, ждем…

Куда, что вы. Щас она вам так и появилась.

Словом, ждали-ждали, но, как говорится в знаменитой книжке про Джеймса Бонда: «It’s not your lucky day!» – что означает «не по сеньке шапка», ну, или примерно так.

Развернулись и недовольные потянулись к автобусу. Я еще постояла немного с друзьями, потому что Дуглас, который очень любит дайвинг, как бы оправдываясь, рассказывал, что в этом озере все – большое. Если ловишь рыбу – она больша-а-ая, если ракушки – они больши-ие, даже совсем мелкие головастики – они ого какие большие.

Мы пошли следом за моими людьми к нашему автобусу, но, когда я случайно оглянулась, мне вдруг показалось, что из воды на мгновение высунулась маленькая голова на змеиной шее, повертелась, как перископ, мы встретились с ней взглядами, Несси – а это была точно она – подмигнула и скрылась в озере. Вот так вот. Но я никому, никому об этом не скажу. Пусть продают себе свои топоры.

Мистер Чимни – трубочист

Этот огромный каменный дом был чистой воды замком из «Грозового перевала» Бронте. Могучие толстые стены, ночные шорохи и вздохи, огонь в старых каминах, высокие своды, с портретов внимательно смотрят предки Джейн Максвелл. Одна бабушка в чепце, с большой картины над камином, даже приветливо покивала мне головой. Или это так причудливо падали тени…

Там я погостила дней десять у большой семьи Максвелл. А вокруг простирались поля, луга, вдалеке синели горы, у дома желтели нарциссы в яркой траве. И повсюду, куда бы я ни шла, за мной таскались три приветливые, очень дружелюбные и веселые большие черно-белые собаки.

Максвеллы раньше работали кто программистом, кто врачом, кто медбратом, кто лойером, то есть юристом, кто клерком в телекомпании, но все они мечтали подкопить денег и купить ферму.

Теперь мечта сбылась – они все живут в своем поместье, разводят овец редкой породы – из их шерсти производят знаменитые свитера, пуловеры, кофточки и носки «Прингл». Эти овечки с типично британскими высокомерными лицами – такие красотки, как барышни на выданье. А еще Максвеллы продают молоко в промышленных количествах, прямо из своих механизированных павильонов по трубам в огромные молоковозы, и еще у них есть комбинат с огромными микроволновыми печами, где производят сухой корм для животных. А в свободное время, хотя его не так много, ездят на выставки, в театр, на аукционы, мужчины – в мужские собрания, Джейн – в салон или к психотерапевту, а иногда и коротают вместе вечерок, слушая, как мама Джейн наигрывает Бриттена и Шопена на рояле.

Самый прекрасный в семье был дедушка. Бабушка Максвелл ушла в лучший мир, а дедушка в свои восемьдесят четыре, еще бодрый, жил яркой жизнью. У него была уникальная профессия – трубочист. Нет, он не лазил в дымоход, не чистил каминные трубы, хотя вполне еще мог, не пугал по вечерам прохожих чумазой физиономией, он был трубочист «свадебный». Это еще даже более редкая профессия, чем просто трубочист. И более ответственная, потому что свадебный трубочист несет ответственность за дальнейшую жизнь молодоженов. А вы как думали?!

Очень редкая профессия, очень.

Вообще, редкие профессии – это давнее увлечение старшего Максвелла. Сначала, сразу после выхода на пенсию, он хотел быть смотрителем за пожарами. Положа руку на сердце, я бы и сама не прочь присоединиться. Нет, эта работа заключалась не в том, чтобы смотреть, чтобы хорошо горело, а как раз наоборот. Стоять на вышке с биноклем и оглядывать окрестности. Как, а?! Ну что может быть интереснее? Смотришь в бинокль то на север, то на юг – о, вот миссис Ломас выставила свои молочные бутылки за порог, а вот Крис со своей собакой бегут в парк, Крис – за здоровьем, собака – за белками. А вот из дома вдовы Брайн крадется замначальника полицейского участка Джеймс Торн, на ходу поправляя униформу.

– Эй, Торн!!! Мне сверху видно все, ты так и знай! Ха-ха-ха! Но мы же никому не скажем, ни-ко-му. Наше дело следить, чтобы нигде не загорелось.

Но, к сожалению для дедушки, эта должность была занята. Кто же добровольно откажется сидеть на вышке и разглядывать город, да еще и получать за это немаленькую зарплату? А ведь если повезет и где-то начнет разгораться пожар, этому смотрителю представляется шанс поблямкать в пожарный колокол!!! Вот бывает же такая удача! И чем неистовей ты блямкаешь, тем быстрее проснутся пожарные, и выедут, и потушат, и спасут всех. Так что шанса туда устроиться на работу у дедушки Максвелла не было.

Но он не унывал и не падал духом, потому что редких профессий, для которых не обязательно получать специальное образование, – завались. Например, разбиватель яиц на кондитерской фабрике. Там две категории. Низшая категория просто молотит по яйцу чем попало, хотя надо специальным тупым ножом, который все время теряется, а вторая категория приближена к работникам искусства – они отделяют белок от желтка. Но есть специальность, куда человеку просто не пробиться, – нюхатель ладоней. Это, знаете, как стать наследником престола или поселиться на Даунинг-стрит, 10. Нюхатель ладоней по-научному называется «первый дегустатор». Это… (Мужчины, соберитесь, сейчас будет тяжело, вам лучше дальше не читать.) Это человек, который просто в самом сердце фабрики по производству виски, не скажу, какой марки, чтобы не выглядело рекламой, прямо у перегонного комплекса, у огромного чана со свежим виски… (Я предупреждала, ребята! Что там такое?! Положите этого, который теряет сознание, выведите остальных, ну ни к черту нервы у мужиков!) И вот этот человек льет готовую продукцию себе на ладошки, потирает ими одна о другую и быстро-быстро подносит руки к лицу – должен быть какой-то особый аромат: дыма, торфа, солодового ячменя, ириса, меда, сливок, марципана, миндаля, а также воды из горного ручья с содержанием золота. Если хотя бы одного ингредиента этот вот нюхатель не учуял, они вы-ли-ва-ют виски, слышите? Выливают!!! И гонят другой.

Я была на этом заводе и честно нюхала – терла ладонь об ладонь, все как полагается. Ничего! Только запах самогона, если я, конечно, не ошибаюсь, потому что в марках крепкого алкоголя не сильна совсем. Люди, которых я тогда сопровождала, – они приезжали учиться, чтобы открыть предприятия у нас в стране, – они тоже долго нюхали. Очень хвалили. Так унюхались, просто диву даешься! Вынюхали несколько бутылок с золотыми этикетками, в вэн их грузили, правда, они не хотели грузиться, хотели еще нюхать и нюхать, а потом песни петь и пляски наши национальные плясать.

Словом, этим нюхателям страшно все завидуют, очень интересная и творческая работа, и, как вы понимаете, эта ответственная обязанность – нюхать руки, облитые виски, – передается по наследству, и туда нет хода никому чужому.

Но дедушку Максвелла было не унять – очень он хотел заняться чем-то необычным, но в космос его не пускали, в миротворцы – не брали, он немного побегал Пасхальным Кроликом в супермаркете, но голове было жарко, мокро и душно, ногам неудобно ходить в кроличьих лапах, и все дети трогали Пасхального Кролика за пузо.

И тогда дедушка Максвелл решил стать трубочистом. Для того чтобы работать настоящим трубочистом, нужно пройти двухгодичную школу, а для того чтобы свадебным – нужно настроение, цилиндр, пара щеток, лицо, измазанное сажей, и черный кот. Самая большая трудность была – научить кота сидеть на плече, но оказалось, что это совсем не трудность. Достаточно капнуть на плечо валерьянки – и кот сидел там как приклеенный, еще и выкрутасы всякие выделывал на потеху зрителям.

А дело все в традициях. Англия – это – опять повторюсь – вообще, простите за банальность, страна традиций, сама королева – это традиция, и файф-о-клок – традиция, и камины – тоже. И трубочист на свадьбе – это традиция, даже больше – хорошая примета. Как чашка разбивается – к счастью, как левая рука чешется – к деньгам, как в глаз ресница попала – к исполнению желания, так вот трубочист на свадьбе – ко всему прекрасному, к тотальной удаче!

То есть если к вам на свадьбу заявился трубочист и вас поцеловал, и вы его приобняли, да еще и потрогали кота на его плече, – все, можете не волноваться, жизнь у вас будет безоблачная, обеспеченная, увлекательная и долгая.

Прекрасная работа – целовать юных голубок-невест в тугие щечки, а также невестиных подружек, заодно и мамочек, тетушек и бабушек. Хорошо вкусно покушать, получить гонорар, повеселиться и потанцевать, побыть в центре внимания как носитель счастья в чистом виде.

Вот так дедушка Максвелл взял себе артистический псевдоним, как водится у всех уважающих свой труд артистов, – мистер Чимни – и подрабатывал поцелуями, пока в радостном экстазе не облобызал мисс Эри, бывшую учительницу местной начальной школы, восхитительную, элегантную, с серебристыми букольками надо лбом, знатную вышивальщицу и кошатницу. Дедушка Максвелл пришел на свадьбу ее внучки, метнулся к невесте, когда та выходила под дождем цветочных лепестков из собора, а потом давай целовать всех, кого попало. И как припечатал звонкий чмок в щеку мисс Эри, тут и все.

Теперь они живут вместе, но на свадьбы дедушка Максвелл уже не ходит, мисс Эри не разрешает – хватит раздавать счастье, самим надо… А вместо дедушки на свадьбы талисманом ходит его внук Денни – мистер Чимни-джуниор, – подрабатывает себе на колледж.

Планета Armenia

Повесть

В июне 2013-го Меэйлис Кубитс вновь позвал нас в дорогу. И с радостью поехали в Армению со всех четырех сторон света музыканты и поэты, фотографы и журналисты, писатели и артисты, художники, рестораторы и просто хорошие неравнодушные люди.

Мне повезло, я опять оказалась в этой удивительной и неповторимой компании…

И опять, как и в случае с Таллином, все началось с киевского аэропорта Борисполь…

Полет

В Португалии плохая погода может быть уважительной причиной неявки на работу. Аэропорт Борисполь находится не в Португалии. Для наших летчиков – дай Боженька им здоровья, непьющести, зорких глаз, быстрой реакции, ответственности, высокой зарплаты. Для наших летчиков – плохая погода не причина, чтобы не выполнять свою работу и не подымать в воздух белые свои лайнеры. Уж они-то легко прыгают в длину, не говоря уже о таблице умножения.

– У природы, – учительским тоном в ответ на мои сомнения в том, что тучи над городом встали и в воздухе пахнет грозой, произнесла строгая девушка в форме, принимавшая мой багаж, – нет плохой погоды. Каждая погода…

– Благодать… – машинально завершила я.

– Ну вот и не каждая! – скривила губки девушка. – Туман, например. Или бывает… гроза…

И в этот момент за гигантскими стеклянными стенами аэропорта сначала сверкнуло, потом загрохотало. И одновременно заглушаемый громом приветливый голос по радио произнес на нескольких языках:

– Объявляется регистрация пассажиров на рейс такой-то Киев – Ереван.

– Шааааа! Зачем нервничать?! Я минимум раз в месяц летаю, – успокаивал меня высокий черноволосый молодой человек. – У меня мама в Армении. Я три раза в месяц летаю к ней в Ереван. Потом обратно в Киев. Я в Киеве работаю, в консульском отделе, – зачем-то сообщил мне он.

Я приветливо ему кивнула. Мол, очень приятно. И то, что в консульском отделе, тоже приятно…

– Да, в Ереване у меня мама, – продолжал он. – Она там живет. Я немножко ей помогаю. А она мне дает сыр такой и другой. Я ей говорю, мама, ну что вы, мама, что, в Киеве сыра нету. В Киеве есть любой сыр: и такой, и другой. А мама говорит, другой есть, а такого нету. Вы, когда будете в Ереване, попробуете армянский сыр. Он в горшочках настаивается в земле. Нигде такой не делают. Мама моя такой делает. Только в Армении такой делают, – понизив голос, тепло поделился он. – Не бойтесь. Пока вы зарегистрируетесь, пока пройдете контроль, пока дьюти, пока фри, как раз гроза закончится. И полетим.

И, проявив осведомленность, добавил:

– Ну, будет там зона-две турбулентности, потом самолет в ущелье будет входить, там же горы, ну, чуть поболтает нас, так ну и что?

Молодой консул белозубо улыбнулся и, практически перемахнув через все ограждения, пошел легко и свободно по зеленому коридору, чтобы лететь к маме в Ереван. И никто его не остановил. Он ведь три раза в месяц летал к маме в Ереван. И все его знали…

* * *

Если меня спрашивают, везу ли я наркотики, я честно отвечаю:

– Нееет, что вы.

– Оружие? – спрашивают меня.

– Нет, зачем, – отрицательно качаю я головой.

– Камни и металлы драгоценные, чтобы продать или обменять на наркотики и оружие?

– Не-а, – совсем уже сникаю я. Ну что за вопросы.

Но если меня спрашивают, везу ли я колющие и режущие предметы, я честно отвечаю:

– Везу-везу. А как же! – говорю и радуюсь, что хоть на один вопрос таможенников могу ответить утвердительно.

Меня тут же отводят в сторонку, набегают люди в форме, приводят девушку в перчатках с металлоискателем. И все с любопытством предвкушают, как я сейчас начну доставать кинжалы, стилеты, меч двуручный, нож гишпанский кривой с бороздой посередине, кортики в старинных истрепанных ножнах и что там еще есть в мире режущее и колющее.

– А ну-ка, ну-ка… – интересуются, и я с видом фокусника выуживаю из своей сумки косметичку. Из косметички – пленительный алый, подаренный мне по случаю получения серьезной литературной премии мужем моим Кузьмичом футлярчик на трех змейках и одном замочке-защелке. Вжик! Вжик! Щелк! Из футлярчика достаю маленькие ножницы маникюрные с перламутровыми ручками, пилку для ногтей нежно-фиолетовую, щипчики, лопаточки…

– Ээээ! Нет! – супят брови взыскательные таможенницы. – Придется сдать это (указывают металлоискателем на мой футлярчик) в багаж.

– Как?! – возмущаюсь я. – А если пропадет?! Такой несессер! Это ведь подарок. – По-моему, вы мне просто завидуете…

– Па-адуумаешь, – по-девчачьи тянет таможенница и закатывает глаза, – у меня в сумке даже лучше есть, могу показать. Подумаешь… Сдавайте в багаж, сдавайте! – приказывает она и дуется обиженно. Точно, нет у нее такого красивого набора.

Я кое-как подсунула свой несессер под пленку, которой был обвит, обкручен перед сдачей в багаж мой чемодан, и тоже обиделась. Подумаешь. Мне ножницы запретили взять. А тот абрек, сын армянской мамы, может, арсенал весь с собой прихватил, а его никто и не проверил. Какое неравенство! Какое небратство!

* * *

Не поверите, но в самолете как специально мое место оказалось рядом с консульским. Очень красиво за ним ухаживали стюардессы, мне от этих щедрот тоже перепадало, может, они думали, что я его двоюродная тетя из Киева. И еду к его маме жить.

N. быстро съел свой обед, выпил кофе с пирожным и с нетерпением включил свой планшет. Я подумала, ого, даже в самолете работает, молодец. Но ошиблась. Сначала он играл в игру, где яркие птички бегали по дорожкам, верещали, клевались и дрались. Потом на планшете наперегонки забегали «тачки», и затем молодой консул стал азартно гоняться за нарушителем, водя планшетом то вправо, то влево, наклоняя его туда-сюда, интерактивно ведя свой роскошный ярко-синий полицейский автомобиль. Даже звук не выключил, машины ревели, тормоза визжали, мультяшные полицейские орали: «Freeze! Put your hands up! I need to see ’em!» Словом, маленьким ребенком оказался мой большой сосед.

* * *

В ряду за нами сидела роскошная, пышная интересная блондинка с серыми глазами на пол-лица, с круглыми аппетитными щеками, хохотушка и болтушка c роскошным густым басовитым голосом. К ней прямо на ручку кресла присел полненький носатый армянин. Присел мягко, осторожно, как птичка. И давай чирикать, песенки петь вкрадчиво.

– Панимаити, аникдот! – объявил армянин. И голосом сладким и одновременно трескучим, какой мог бы быть, например, у халвы, если бы она разговаривала, начал, водя правой рукой перед лицом дамы: – Панимаити вот самалеооот. Он литит в Ереван. Все вотак сидяааат. Мужчина вроде миняаааа хочет познакомица с женщиной вроде ваааас. Он встаеооот, идеоот, падходит к этай женщина и спрашиваит: «Скаажыти пажалыста, а ви тожи литите в Ереван?»

Дама закинула голову назад и своим шикарным басом, развернув сочные алые пухлые губы, обнажив ровные белые зубы, загоготала в потолок:

– АААААХХАХАХАХАХА!!!

Круглый толстенький носатый армянин залюбовался хохочущей блондинкой и, вдохновленный успехом, стал весело хихикать и повторять:

– И-хихи! А ви тожи литите?.. Тожи литите… хи-хи… в Ереван…

И потом, окрыленный, он стал шептать ей что-то на ухо. И я слышала только драматичное:

– И он гаварыт…

– А тоот??? – Дама спрашивала заинтригованно.