Дорога. Записки из молескина

– Мы с Белорусского телевидения. Нас Меэйлис пригласил… Пойдемте с нами в фойе.

Я кивнула и послушно побрела за ними.

– Давайте, – предложил солнечный, протянув ко мне микрофон (брюнет нацелил на меня камеру), – вы скажете нам что-то значительное, умное и на века.

И я с радостью сказала. Не знаю, вечное ли, умное ли, но искреннее – это уж точно.

– А к нам в Минск приедете? – спросил парень – булочка с кунжутом.

– Конечно, – говорю. – Только предупредите дня за два-три.

– Меэйлис вам скажет.

И вправду. Как-то все мы к этому уже привыкли и верим, что Меэйлис скажет, Меэйлис организует, всем напишет, позвонит. Меэйлис опять всех соберет.

Алексей Ботвинов

А вчера – так написала я рано утром через несколько дней в своем дневнике, – а вчера Алеша играл в роскошном концертном зале Ереванской филармонии. Имени, между прочим, самого Арама Хачатуряна. И такая при этом, писала я дальше, стояла уважительная, внимательная тишина!.. И Алеша играл так, как я люблю: такой посыл, как будто рояль вот-вот заговорит человеческим голосом, такой объемный звук, чтобы мы, слушатели, могли не только услышать, но и понять и прочесть между нот. Да, это как раз был тот случай, когда реальность уходит на второй план, становится неглавной. А там, что мы знаем о главной реальности?

Как же мы волновались за Алешу, как он себя чувствует, как он выйдет, как он будет играть – ему ведь нужны все-таки для этого не только две руки, но и две ноги!!!

Нет, я нормальная!

Но все по порядку.

Как было. После концерта в Театре имени Сундукяна мы все пошли в клуб «Меццо».

– А где Алеша? – все спрашивали меня, и я тоже спрашивала всех.

И я, надо сказать, волновалась, потому что, во-первых, Лена – прелестная Лешина жена и моя подруга – попросила меня проследить, чтобы Алеша перед концертом не переутомлялся, чтобы ел, чтобы раньше лег спать, чтобы настроился, ну и так далее…

А во-вторых, где же Алеша?!

Алеши нигде не было. Ереванских телефонных карточек мы еще не имели. И когда я уже в отчаянии мысленно послала вопрос в никуда, мирозданию до востребования, небеса включились в поиск, и Алеша вдруг объявился сам: он позвонил непонятно откуда с непонятно чьего телефона и спокойным своим теплым голосом попросил принести бинты, обезболивающее, мазь вольтарен или что-то в этом духе.

Оказалось, что наш мальчик, практически мой сын Алеша приехал из Европы (он накануне играл в Цюрихе) расслабленный, спокойный и чуть-чуть забылся. После нашего концерта он вышел из театра и нет чтобы влиться в радостную, хохочущую толпу, которая широкой рекой нахально перетекала через проезжую часть прямо напротив театра, игнорируя правила для пешеходов. (Да, река была так широка, что машины вынуждены были остановиться и ждать, хоть и нетерпеливо сигналили.) Алеша же – нееет. Он законопослушно пошел искать переход. Подземного – не нарыл, нашел наземный, то есть зебру. Хорошо разлинованную яркую зебру. Алешенька посмотрел налеееево, удовлетворенно кивнул себе и шагнул…

Так, тут мне надо обязательно рассказать одну историю.

Однажды к моей сестре приехала погостить подруга из Голландии, длинная, очень худая, стриженная под воробья Катарина. И как-то во время вечернего чаепития Катарина вдруг как всхлопнет ладонями, как замотает головой. И как заверещит:

– Oh! Ah! Wow! Different cultures! Different cultures!

А все почему? Моя сестра Таня выудила из своей чашки дольку лимона, взяла в руки, развернула аккуратно веером и съела.

Нет, ну Катарина так отчаянно заорала, как будто увидела медведя с балалайкой, пьяного. Нормально? А сама, между прочим, надевала легкое батистовое платье на три размера больше своего, армейские башмаки-внедорожники, огромный камуфляжный рюкзак на спину и бейсболку с надписью «Kitchen hut». На затылок, козырьком назад.

Нет, ну а что такого? Когда я пью чай дома и за столом только свои, я всегда с удовольствием съедаю лимонную дольку, пропитанную чаем и сахаром. И если моя воспитанная сестра съедает только мякоть, я ем с кожурой. А потом еще могу выпросить лимонные кружочки из других чашек.

И когда мама смеется и цитирует Катарину: «Дифферент калчерз! Дифферент калчерз!» – я резонно парирую:

– It’s a tradition. Even a ritual!

– Это, – говорю я важно, запихивая в рот мамин кусочек лимона и кривясь от кислого, но приятного, – традиция. Даже ритуал. И попрошу к этому относиться с уважением.

Так вот, о разных культурах, традициях и ритуалах.

Словом, наш Алеша вместо того, чтобы вместе с толпой зрителей дернуть на другую сторону улицы, пошел, как писал незабвенный многоуважаемый С. Довлатов, неверной дорогой. Где прямиком на Алешу, честно дождавшегося зеленого света светофора, к тому же ступившего на «зебру», вдруг из темноты улицы вылетела ревущая и горячая, как необъезженный конь, огромная иномарка. Парни – эге-гей! – гуляли: лето, молодость, вечер, ура, из машины оглушительно гремели барабаны, пел дудук, сладким голосом что-то голосило про любовь… (А я в это время с толпой, окружившей только что блиставшего на сцене Романа Карцева, забыв о своих родительских обязанностях, беспечно плелась в «Меццо»!) Слава богу, ангел-хранитель, которого, не очень надеясь на меня, Алешина жена Леночка молила ежедневно, чтобы хранил Алешу и его руки, схватил его за шкирку и втянул обратно на бордюр. Дикая иномарка с плясками, гиканьем и ветром просвистела мимо. И поскольку Лена молила только про ручки, ангел-хранитель не учел, что ножки для выступления в большом зале консерватории тоже нужны. Короче – когда я беспечно ввалилась в «Меццо», Алеша стоял на улице с вывихнутой от резкого шага назад ногой и не мог на нее ступить. Он поймал такси и кое-как добрался до гостиницы. Там – о, великая сила Интернета – он прошел обследование по скайпу. Его теща, Леночкина мама, к счастью врач, сидя перед экраном в Одессе, велела наступить на пятку, повернуть ногу так и эдак, согнуть, помять, покашлять зачем-то и вынесла вердикт – перелома нет. А потом примчались мы, стали Алешу лечить, кормить. Мы вместе выпили чаю. И я отобрала и съела все лимонные дольки из всех чашек. Из Алешиной тоже. Потому что мы все были свои и потому что it’s a tradition, even a ritual.

На следующий день в филармонии ведущая, высокая и торжественная девушка, подала Алешину хромоту так красиво и элегантно, что, даже если бы ничего не случилось и он не потянул бы мышцу, ему все равно можно было бы выйти на сцену, ритмично прихрамывая, потому что это только повысило интерес к пианисту и украсило его образ. Она сказала:

– Вчера случилась неприятность, но сегодня, – голос коферансье величественно взлетел над залом, – но сегодня Алексей Ботвинов, как лорд Байрон, загадочный, талантливый и хромой, все-таки выступит на этой сцене…

И его сиятельство таки выступил, и как выступил! Божественный Рахманинов звучал как впервые! Только выходить на аплодисменты Алеше, судя по всему, было тяжеловато.

Вот такие вот дифферент калчерз…

(Сегодня, когда я перечитываю эти строки, правлю, причесываю, чтобы потом отослать рукопись редактору, мне позвонил Алеша. У него родился сыночек. Абсолютная копия папы, с длинными музыкальными пальцами. И я попросила, нет, я даже потребовала, чтобы через два месяца, когда мы встретимся с Алешей и его семьей, малыш уже умел играть на рояле.)

Борислав Струлев

Я уже писала, что в аэропорту Борисполь все бегом бежали фотографироваться с Борисом Бурдой, чтобы потом комментировать небрежно:

– Т-та… летели… вместе…

– Приставал? – с надеждой и завистью выпытывали бы подружки. – Не, ну честно, приставал?

– Нууу… – Героиня бы недоговаривала, давая пищу для фантазий.

И никто, никто не увидел, не узнал, что среди улетающих этим же рейсом был и всемирно известный виолончелист Борислав Струлев. Он аккуратно носил футляр со своим драгоценным инструментом, весь такой импозантный, в шарфике, завязанном красивым узлом, мама, видимо, просила, а иначе не знаю, зачем ему шарфик в середине июня. Ходил задумчивый и отстраненный, только искры из-под ресниц. Ходил, нежно, успокаивающе притрагиваясь к футляру, как бы давая ей (виолончели) понять: все хорошо, моя дорогая, моя милая, все спокойно. А та наверняка нервничала, мол, куда мы опять едем, зачем, не лучше ли нам вообще сидеть с тобой дома, играть музыку… Ах, нервничала виолончель, я что-то даже расстроилась. Ты же там один, среди этих людей…

Действительно, он один. Никто не узнаёт, никто не подходит – ничего. И даже девушки, которым приставания по статусу и по возрасту, – увы. Действительно, кто из этих вот глупеньких девочек сейчас слушает виолончель? А я вот его сразу узнала, но бежать фотографироваться с ним – ну смешно же. И что, выложить в Фейсбук? И меня спросят, а кто-кто-кто это? Я скажу: о! это всемирно известный Струлев! А меня спросят:

– Приставала? Ну честно, приставала к нему? Да?

Так что лучше мне к нему не подходить.

Так вот он тоже играл в большом зале филармонии. Фантастически завораживающе звучал его инструмент. У них с его виолончелью – восхитительной, ревнивой и капризной дамой сказочной красоты и несравненного звучания – очевидный глубокий и давний роман. Борислав и она, они вдвоем, они вместе исполняли «Amore» Пьяццоллы. Да что «исполняли»!.. Это была такая между ними сцена выяснения отношений: ревность, обида, разрыв, прощание навсегда, хлопанье входной дверью, возвращение, примирение, ласка, нежность, страсть – не часто приходится слышать и видеть такие откровения, мне даже стало неловко: такое личное… Такое трепетное… Как будто я подглядываю…

Но потом! Ах, предатель! Ах, изменник! Под аплодисменты он стал раздавать воздушные поцелуи во все стороны, в партер, на балконы, всем-всем, и по губам было видно, что он шепчет при этом: «Amore! Amore! Amore!» Кому? Этим вот девочкам? Тем вот женщинам? Кому?!

А она стояла на своем тонком шпиле, вытянув струны, такая одинокая, уставшая и разочарованная. Она ведь абсолютно не понимала, что она, только она, живая и нервная, божественная красавица с узкой талией, единственная и настоящая его любовь. На всю жизнь.

* * *

А к слову, в самолете этот известный в Европе музыкант, не дождавшись стюардессу, встал и сам отнес поднос с одноразовой посудой и стаканами после обеда… А чего? Мешало, встал и отнес.

И корона не упала. Так и сияла. Так и сияла.

Мустонен и другие

Ох, уж эти эстонцы. Они ведь очень непростые люди. И анекдоты об их неторопливости, как мне кажется, придумывают они сами, чтобы смутить и дезориентировать, мол, «нэсомнэнно, мы, эстонццы, оччэнь мэтлэнные».

А на самом-то деле?

Я как-то в Черновцах спешила, не могла поймать такси и махнула странной плоской машине с низкой посадкой, с рекламными наклейками по всему корпусу и огромным номером 17.

Водитель – да – был эстонец. Он усадил меня в кресло, которое тут же приняло форму моего тела, и пристегнул меня тремя ремнями: крест-накрест через плечи и по талии. Потом спросил:

– Мусыку люпитэ?

– Та, люплю, – в тон водителю пискнула я.

– Помныттэ эстонский ансапл «Аппэлсын»?

– Помню.

Водитель включил проигрыватель, запел, подражая банджо, перекрикивая «Апельсин», мотор взревел, и мы взлетели. Меня вдавило в кресло, показалось, что автомобиль преодолевает звуковой барьер, и до места назначения мы домчались за две композиции «Апельсина» в стиле вестерн, думаю, что минут за семь-восемь. Обычно я ехала тридцать-сорок минут.

Так что не так просты и медлительны эстонцы, как нам кажется.

Правда, когда эстонец остановился, допел песню, помахивая в такт головой, деньги брезгливо отверг и сказал на прощание медленно, на меня не глядя:

– Тыну Ааре – мой трук. Он учил меня играт на гупная кармошка.

Я растерянно кивнула. И только через несколько дней сообразила, что Тыну Ааре – солист ансамбля «Апельсин». Дошло до меня. Ну и кто из нас двоих эстонец, спрашивается?!

* * *

На открытии миссии Народной Дипломатии в том же зале имени Арама Хачатуряна после небольшой и элегантной торжественной части был потрясающий концерт. Всемирно известные музыканты сменяли друг друга, и хотелось, чтобы это не заканчивалось никогда. Первым выступал эстонский ансамбль старинной музыки «Hortus muzicus» под руководством Андреса Мустонена… Юноши красивые, как с картин Рембрандта, сдержанные, одетые в старинные одежды и будто на самом деле люди из другого времени, пели нежными своими альтино средневековые баллады. Собственно, пели о том же, о чем сочиняли и сочиняют песни и вчера, и сегодня. И будут сочинять завтра. И всегда. Но те вокализы, бережно укрытые вуалью иносказаний, поэтичности, тайны, они несомненно несли с собой гораздо больше волнения, трепета, страсти, больше смысла, содержания, нежности и тепла, чем современные песни о том же. Ну вроде страшно популярной, про любовь… нет, не буду, порой сравнение тоже может оскорбить…

Этот удивительный демонический Андрес Мустонен играл в концерте то с одним коллективом, то с другим. И дирижировал он Камерным симфоническим оркестром Армении совсем не академично, как принято, а как небеса на душу положат: Мустонен порхал, трепеща пальцами, как крылышками, завинчивался в спираль, подвижный как ртуть, а потом раскручивался обратно, танцевал какой-то свой фантастический балет и мотался по сцене как заведенный в своем странном инфернальном вневременном наряде, как сказочный игривый бес-подросток, блестя в искристых каменьях булавкой на затылке, что держала его лохматую легкую, распадающуюся на нежные вьющиеся локоны косичку.

Но вернусь к концерту. Вместе с ансамблем Мустонена «Hortus muzicus» пел Тынис Мяги. Честно говоря, с напряжением мы ждали выхода Тыниса, предполагая, что он будет исполнять песни из своего старого репертуара. Но оказалось, что маэстро мудро и органично вошел в новый этап своей жизни, и в новом своем образе смотрелся и слушался необычайно привлекательно, едва ли не лучше, чем в молодости. Он пел музыку собственного, я бы сказала, даже не сочинения, а изобретения, потому что это была элегантная эклектика, где много воздуха, простора. Это была музыка, слушая которую успеваешь помечтать, поплакать, улыбнуться воспоминаниям, что-то в себе понять и, когда – нельзя назвать это песнями – музыкальная исповедь Тыниса заканчивалась, глубоко и облегченно вздохнуть. Словом, достойная уважения и внимания музыка.

Ну, конечно, приехала из Эстонии и обаятельная веселая красавица Анне Вески. «Рр-р-рууку мне дай на середииине пути». Очаровательная, прелестная, открытая и дружелюбная. Хорошая, очень хорошая Анне. Как весело подпевал ей зал: «Па-за-ди! Крутой паварот! Па-за-ди! Обманчивый лед!»

И я тоже орала, ужасно счастливая, и, стоя рядом со старыми и новыми моими друзьями, прихлопывая, подпевая и пританцовывая, вдруг стала понимать совсем-совсем по-другому текст этой старой, но такой хорошей песни…

Руку мне дай на середине пути,Руку мне дай, еще нам долго идти.Пусть на пути мы иногда устаем,Все же идти нам будет легче вдвоем.Позади крутой поворот,Позади обманчивый лед,Позади холод в груди, позади…

Обыкновенные чудеса

А в последний день нашего пребывания в Ереване (хотя в программе миссии этот день был предпоследним – самолет на Одессу улетал ночью) выступал Михаил Жванецкий. Ну как выступал. Выступал – это вышел с портфелем, встал посреди сцены, прочел. Аплодисменты. А вот и нет! Сколько бываю на его концертах, не устаю радоваться и удивляться чуду. Это было – да! – волшебство, колдовство, это была престидижитация, – как цветные легкие платки тянутся сотнями один за другим из рукава фокусника, так элегантные шутки, дивные тексты, мгновенные импровизации, казалось, феерически рождались на глазах зрителя, благодарного, хохочущего, умного. Вернее, не только на глазах, но и в ушах, в сердцах, в душах. К слову, блистательный Михал Михалыч вел себя как истинный эстонец – порхал, приплясывал и был фантастически, чертовски обаятелен. Ах, какой красавец, как исключительно хорош! Как он сам радовался и наслаждался! Двадцать пять лет он не был в Ереване, волновался, как его примут – ехать, не ехать, – и вот теперь во время концерта не уставал повторять: «Как я счастлив, я опять в Ереване!» И вновь было непонятно, кому больше этот концерт доставлял удовольствия, мастеру или зрителю. Зрителю или мастеру.

А в настоящий последний день миссии, уже без нас, вообще случилось вот что: прилетел со своим «ДДТ» страшно притягательный, просто ошеломительный Юрий Шевчук, который вообще был в Ереване впервые. Вот же Меэйлис – ставит перед собой совершенно, казалось бы, невыполнимые задачи и добивается успеха. Короче, прилетел Шевчук с «ДДТ», и они выступили! Ну и Меэйлис нам рассказал, что там такое творилось, что Юрий Юлианович назвал ереванский концерт одним из лучших в своей жизни. И был просто как ребенок счастлив и абсолютно сражен открытостью и душевной энергией армянской публики. Там, на его концерте, были люди всех возрастов: от малышни до глубоких стариков. И ереванцы, прямодушные, чистосердечные, до поздней ночи Шевчука не отпускали… И Шевчук пел. И ереванцы ему подпевали. И было счастье – простое, но очень редкое и желанное человеческое чудо – счастье.

О памяти

Однажды мудрый S. сказал: «У меня очень плохая память. Поэтому если я что-то запоминаю, то оно того стоит».

И правда. С моей же отвратительной памятью на цифры, даты и ход событий я тоже обычно запоминаю самое достойное. Нет, не то, что может поменять ход истории, например выборы или свадьба примадонны с этим, как его… Ну с этим… Забыла. Я запоминаю другое.

Вот что я, например, запомнила до мельчайших деталей.

Из Одессы в Киев я ехала автобусом. Мы остановились на какой-то заправке, где все вышли, пошли в кафе, пообедали, салаты, кофе, суп, другое разное. Там же был хороший магазин и прочее. Я тоже поела драников и вышла к автобусу. А там неподалеку в траве с независимым видом сидела собака, не попрошайничала, просто сидела, но ухо востро: а вдруг! То есть уникальная собака оказалась, необычная. У нее был пушистый, очень лохматый, длинный и раздвоенный хвост. Практически два хвоста. Она сидела настороженная, косила глазом как лошадь, водила носом, и не без надежды. Я порылась в сумке, выудила оттуда два бутерброда с курицей (прости, сестра Лина, я их не съела, но поверь, они пошли на хорошее дело). Собака Два-хвоста почувствовала мой порыв и нерешительно помотала верхней половиной хвоста. Потом еще радостней помотала, когда я медленно пошла к ней на газон, протягивая еду. При этом вторая половина хвоста торчала безучастно и независимо, мол, мы еще посмотрим, что там у тебя, в этом пакете, что дальше будет, как дальше пойдет, подожду – так думал второй хвост. Но когда я разложила перед собакой царское угощение, тогда уже к первому хвосту радостно присоединился и второй.

Собака Два-хвоста с достоинством принялась за еду. Видно, здесь, на заправке, ее подкармливали, она была довольно упитанной и шерстка лоснилась. Может быть, она вообще была здесь на службе. Она аккуратно съела один бутерброд полностью, брезгливо выплюнув кусок огурца, а второй – взяла в зубы, унес подальше и прикопала на потом.

Автобус разворачивался, Два-хвоста приподняла голову, вытянула нос, облизываясь. Два ее хвоста помахали мне:

– Ну давай, приезжай еще. И бутерброды привози. Только без хлеба.

Маша Манукян

Правая рука Меэйлиса, менеджер от Бога и ох какая хорошенькая, веселая и приветливая девушка! И какая при этом гордая армянка – эта Маша Манукян! Всех зовет на «ты», ее жизнь, ее мир, мы в него входим, выходим. Здесь всё ее, все люди вокруг – это украшение ее жизни, жизни Маши Манукян. Так что всем – «ты». Ну, кто постарше – с теми почтительно на «вы». Но мне «ты». Я ей: Маша, вы, Маша мне – ты. Нормально. Мне нравится, это значит, что я еще не вошла в категорию «постарше». Меня так в комсомольском бюро «Спутник» называли. Я им «вы», они мне – «ты». Просто не до церемоний, не до реверансов, не до титулов – работа ждет, некогда.

В два часа ночи Маша в лобби нашей гостиницы, свежая, элегантная, в туфельках на высоких каблуках. В восемь утра она – в аэропорту, встречает эстонскую многочисленную делегацию, свежая, глаза блестят, легкая, изящная, радостная.

– Маша-джан, как вы спали, а вообще-то удалось вам поспать, а, Маша-джан?

– Прекрасно, – отвечает Маша, – четыре часа, прекрасно.

Маша везет нас в театр на концерт. Маша говорит по телефону. Терпения ей не занимать, прекрасной Маше Манукян.

– Да, Надя-джан, хорошо, Надя-джан, я уже это поняла, Надя-джан, что вы очень любите поговорить, Надя-джан. Ну, вы же журналист, Надя-джан. (Маша замолкает и слушает) А… Э… За… Но… А если… Ааа… А вот… Аааа, Надя-джан…

Наконец облегченно:

– Извините, Надя-джан, у меня на второй линии директор театра, можете подождать, Надя-джан? Перезв… Аа… По… Надя-дж… Хоро… А… Изви…

Ияяяя! – так восхищаются или возмущаются армяне. Ияяяя! Невероятная выдержка, невероятная. Я, честно говоря, уже давно бы послала куда подальше эту болтливую журналистку Надю. Джан.

А еще папа. Папа Маши Манукян. С ума сойти, какой элегантный видный красавец. Понятно, в кого такая Маша. Подошел знакомиться к нашему S., речь струилась, улыбка лучистая, брови, манеры – я вам говорю – чистый Голливуд! Ияяяя! Маша ужасно гордится своим отцом.

– Маша, а чем занимается ваш отец? – спрашиваем.

– Пианист, – говорит Маша и для убедительности, чтоб мы, дураки, поняли, водит пальчиками рук, как будто играет на фортепиано, и добавляет с гордостью: – В симфоническом оркестре играет. – И уточняет: – На рояле.

Ереванские таксисты

Особая каста, особый народ в Ереване – таксисты.

– Вииааткуда? Суукраааины? Харошая стра– на – там многа армян.

– Да, – соглашаюсь.

– Артёом знаити?