Не страшись урагана любви

— Ну, не было же. И я полагаю, что обязан был сделать это. Ты не думаешь, что я поступил правильно? — снова сказал он.

— Полагаю, да, Эл, — ответил Грант и заметил, что Бонхэму этого мало. Он притворился, что думает.

— Да. Да. Уверен, что ты поступил правильно, Эл, — добавил он.

Вернувшись к большому столу, куда уже принесли счет (оплатили его Грант и Дуг), Большой Эл предложил последний тост:

— За вашу поездку! Может, она будет такой же веселой для вас, какой была для нас встреча с вами! — Потом он улыбнулся Лаки любопытной улыбкой. — Должен признать, мне противно, что вы уезжаете. Этот парень был самым лучшим моим клиентом.

Он как будто угадал что-то об их новом знании. Мог ли он догадаться, что Летта расскажет Лаки обо всем этом? Конечно, нет, подумал Грант. Но казалось, что у него такое выражение лица, которое Грант замечал у него при неприятностях, расстроенный вид человека, идущего по длинной, длинной улице под проливным дождем, и надо идти, идти и идти и мокнуть под дождем.

Именно в аэропорту Грант хватился своей камеры, дорогой «Икзекты В», он не чувствовал себя достаточно богатым, чтобы заказать Уильяму подводный бокс для нее.

Он пошел к багажнику, где Орлоффски разгружал оборудование, он подумал, может, она там, хотя всегда носил ее с собой. Не было.

— Ты случайно не видел моей камеры, а? — спросил он у тупоголового поляка.

— Да. Она лежала в доме на вещах, не так ли? — коротко ответил тот. Он отвернулся и взял баллоны. Что-то в его позе неожиданно дало Гранту понять, что он ее украл.

У Бонхэма был смешной вид, когда он спрашивал у остальных. Без особых надежд Грант все-таки еще раз осмотрел всю машину. Нет. Объявили посадку на самолет. Бонхэм как-то сказал, что у Орлоффски любопытно липкие пальцы, «ищущие», — сказал он.

— Ну, может, я в доме ее забыл, — неубедительно сказал он. — Ты поищешь, Эл?

— Конечно. Если найду, пришлю в Кингстон, — кивнул Бонхэм. Вид у него был слегка пристыженный. Прекрасный финальный аккорд.

Дуг хлопнул Гранта по спине и поцеловал Лаки.

— Буду скучать по вас. Может, через неделю я прилечу на парочку дней. Если захотите, телеграфируйте.

Потом началась суматоха. Шум, хлопки, толчки, уходить-не-оглядываясь, шарканье ног и вздохи пассажиров.

Когда они взлетели, Грант и рассердился, и расслабился. Он рассказал Лаки о своих подозрениях и поцеловал ее.

21

Большие руки сжимали руль старого «Бьюика», большие ноги мягко нажимали три педали в различных сочетаниях, когда он вел старую машину по дороге из аэропорта, и Бонхэм сосредоточился на ощущениях от движений тела, пытаясь заглушить голос рассудка, который был в ярости.

Он, как и Грант, был убежден, что Орлоффски украл «Икзекту». Возможно, по лицу это было заметно, черт подери. И Грант это видел. У него не было доказательств, но он и раньше наблюдал нечто подобное еще в Джерси. Но даже если бы доказательства были, он не мог бы заговорить в машине при Дуге. И даже если бы доказательства были, что бы он с ними делал? Без Орлоффски не состоится сделка со шхуной, корпорации не будет, потому что без яхты Орлоффски и его денег Файнер не присоединится. Руки связаны. Он вынужден защищать Орлоффски.

Вот он и сидел молча, вел машину, а внутри все кипело. Рядом, тоже молча, сидела Летта, его жена, чувствовавшая его состояние. Сзади, тихо разговаривая, примостились остальные трое, и постоянно слышалось бульканье бутылки. Летта точно знала, что происходит, от нее не ускользнуло происшедшее. И она по-своему его поддерживала. Но это не успокаивало, напротив — раздражало. Черт подери, думал он, почему женщины не могут оставить проклятого мужчину хоть ненадолго наедине с собой, почему они всегда должны лезть тебе в душу, быть частью тебя, почему они не могут понять, что есть вещи, где мужчина все хочет сделать сам?

Такая глупая, идиотская штука. Глупая камера ценой в 200 долларов, не очень новая. Из-за этого Грант очень легко может отойти от них. Или от него вообще не будет пользы, ни со шхуной, ни в чем другом. И все из-за тупой камеры. Как-то в Кейп-Мей Орлоффски украл двадцатидолларовую медную ручку для двери в магазине, куда они зашли посмотреть принадлежности для катера. Когда они вышли, Орлоффски смеясь показал ее. Как и сейчас. Ни из-за чего, из-за дешевки он поставил себя под угрозу публичного разоблачения, естественной потери кредита, потери репутации. Бонхэм не так уж и против воровства, если красть что-то важное, по-настоящему нужное тебе, типа шхуны, да еще если уверен, что удастся уйти. Только это никогда не удается. Но так рисковать из-за вшивой камеры или медной ручки — не имеет смысла. Когда он доберется домой, избавившись от Дуга, он вычитает ему, а если камера у него, то заставит отдать. Если отправить ее Гранту, то еще есть надежда спасти ситуацию.

Но от этой черновой работы его спас сам Орлоффски. Наклонившись вперед, он проревел сзади в самое ухо:

— Я думаю, твой дружок Грант считает, что я украл вшивую камеру!

Бонхэм оглянулся и снова устремил взгляд на дорогу.

— Ну, — спросил он. — Это ты?

— Шутишь? — воинственно ответил Орлоффски. — Как я мог? Я все время был рядом с тобой. Едрена мать, ты хочешь меня обыскать? На здоровье.

Бонхэм очень хорошо помнил о Дуге, сидевшем позади.

— О, кончай. Ты не хуже меня понимаешь, что тот, кто украл, то второпях спрятал ее где-нибудь. Но я надеюсь, что она как-то отыщется. Я уверен, что никто из нас не крал бы ее.

Дуг сидел и молчал.

— Не хочешь нам помочь, Дуг? — спросил Бонхэм. — Когда вернемся домой.

— Конечно, — ответил Дуг.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Орлоффски. Он снова наклонился вперед, но говорил громко. — Я думаю, ее утащил кто-нибудь из этих проклятых ниггеров-носильщиков. Я точно видел ее вместе с барахлом на заднем сиденье, когда мы разгружались. А потом, когда я через минуту оглянулся, ее уже не было. Но я, черт подери, видел ее. Ты ее видел, Эл?

— Нет, — честно ответил Бонхэм, — но я тогда ее не искал.

— Ты видел, Дуг? — спросил Орлоффски.

— Нет, — ответил Дуг. — Не видел.

— А ты как, Ванда Лу?

— Нет, я ее там не видела, — ответила Ванда Лу. — Но я точно видела, как кто-то ее куда-то сунул, когда мы упаковывались дома.

— Ну, я думаю, так и случилось, — сказал Орлоффски. — Я точно видел ее, и я точно знаю, что ее стянул кто-то из этих вшивых черных ниггеров-носильщиков. Они жуткие воры, эти ниггеры-деревенщина. Разве не так, Летта?

— Да, — сказала Летта. — Многие ниггеры-деревенщина — большие воры. — Большая удача для него, подумал Бонхэм, спросить у Летты, которая так заботилась о своем буржуазном окружении. Да и правда, что очень многие полевые рабочие низших классов, невежественные и необразованные, были классными ворами и гордились этим.

— Я не думаю, что дома мы найдем камеру, — сказал Орлоффски.

Бонхэм пытался скрыть отчаяние в голосе. Вот, значит, какой линии он будет придерживаться.

— Ну, мы все равно хорошенько поищем, когда приедем, чтобы уж точно убедиться.

Но, конечно, они ее не найдут.

— И дайте мне глотнуть из бутылки, что у вас, что б там ни было, — с отчаянием сказал он и протянул руку назад.

— Это водка, — сказал Орлоффски и дал бутылку.

От большого глотка крепкой водки на глаза навернулись слезы, в желудке закипело, но все равно лучше не стало. Все шло не так. Все на него давило, сжимало со всех сторон, так что он и пошевельнуться не мог. Время вышло. Успех был под самым носом, как пресловутая морковка, но он не смог рвануться и достать ее. А теперь это!

Единственное, что не должно идти плохо, это сделка с Сэмом Файнером. Деньги пришли два дня тому назад. Он никому об этом не сказал. Он передал чек управляющему «Ройал Кэнедиэн Бэнк», который провел его через свой банк и теперь держит десять тысяч, не кладя их на счет. Когда здесь, в городе, они основали втроем корпорацию после поездки на Гранд-Бэнк, то избрание его президентом давало на это право. И он не хотел испытывать судьбу, рискуя этими деньгами.

На встрече Сэма Файнера, не желавшего получить пай, а предоставлявшего только долгосрочный заем на низких процентах, все-таки убедили взять 2 процента акций в качестве подарка, а не в уплату долга. Идея исходила от Бонхэма. Орлоффски поддержал. У Бонхэма осталось 49 процентов, 49 процентов — у Орлоффски, у Файнера же — решающие 2 процента. Бонхэм предпочел такой путь, поскольку был достаточно уверен, что в любом решении может рассчитывать на Файнера, а это лучше, чем разделить акции с Орлоффски по 50 процентов и столкнуться с ним лбами.

Когда деньги пришли, он позвонил морскому агенту, продававшему шхуну, и, подчеркнув, что платить будет наличными, выцыганил скидку с 11500 до 10200 долларов. Благодаря чеку, управляющий банком дал ему тысячу долларов, чтобы послать агенту в качестве задатка.

Бонхэм знал владельцев шхуны. Это была маленькая американская нефтяная корпорация, которая по каким-то причинам очень хотела быстро избавиться от недвижимого имущества, чтобы можно было ликвидировать корпорацию. И шхуна, которую использовали только для увеселительных прогулок по завершении сделок, оставалась практически последним недвижимым имуществом. И все же он сумел снизить цену только до 10200. Но он заставил их согласиться на ее доставку за их счет. Как только Орлоффски поедет на север за яхтой, он повезет деньги в Кингстон завершать сделку, покажет там наличные и попытается выторговать еще тысячу.

Но все остальное шло плохо. Позвонили из дока Кингстона и сказали, что гнили на правом борту значительно больше, чем думали, прогнила даже часть палубы, придется сменить часть досок, чего они делать не собирались. На это никак не хватит двух тысяч. Скорее — больше шести. А Орлоффски не подавал никаких признаков того, что перебросит обещанные бабки. Он весьма туманно говорил о деньгах и продаже спортивного магазина. Откуда же придут деньги? Бонхэм надеялся на Гранта. Он сказал, чтобы работы в доке продолжались.

Бонхэм был уверен, что Орлоффски получил «задаток», скажем, три-четыре тысячи, и на них он сюда и приехал. Орлоффски сам почти что сказал это. А поскольку жили они у Бонхэма, за еду платили очень мало, так что должна оставаться приличная сумма. Но сейчас Орлоффски отрицал, что сделка состоялась, что эти деньги были получены, заявлял, что должен будет искать покупателя на магазин, когда вернется за яхтой. А теперь он должен везти на себе и эту дурацкую историю со сраной камерой Гранта. И как раз тогда, когда Бонхэм начал считать Гранта серьезным кандидатом на заполнение бреши в наличных. Все до чертиков хреново!

Бонхэм сжал большими ладонями руль и мягко повернул старую машину на дорогу в горы, так мягко, что пассажиры почти не заметили поворота. От огорчения челюсти сжались.

Дело в том, думал он, что теперь Грант стал загадкой. Неизвестная величина. Ясно, что как раз сейчас, ныряя и отдыхая на Ямайке, Грант выбрал этот момент для принятия главных политических решений в своей личной жизни. Бонхэм вполне верил, что он смог бы управиться со старой сумасшедшей потаскухой, а она такой и была. Но эта новая девушка — это нечто новое.

Что, черт подери, за вшивое место для принятия таких решений! На отдыхе!

Несмотря на ее глупые, придурочные интриги, он сумел справиться со старухой. Неважно, что она могла сказать в ту или иную минуту, но она, главное, хотела, чтобы Грант вернулся. Все, что с ней нужно было делать, — это льстить и льстить. Но новая — это «с'всем др'гая чашка чая», как сказали бы его английские приятели. Она, как медведица с медвежатами, когда что-то грозит ее мужчине или подумал он, деньгам ее мужчины.

У Бонхэма не было угрызений совести в связи с Грантом и его деньгами. Парень пришел к нему учиться нырять. Он даже не выглядел настоящим парнем. Правда, что Грант был сообразительным, хорошим учеником. Но он учил его так же хорошо, быстро, безопасно и, возможно, насколько возможно дешево, как любой преподаватель учил бы другого. Возможно, очень дешево. Девушка этого не знала. Ей нужно узнать других профессионалов, он это понимал.

Но помимо этого, Бонхэм просто не любил таких женщин. Во-первых, слишком требовательные. Она просто не выпускает Гранта из поля зрения. Во-вторых, слишком красивая. У таких красивых женщин не бывает характера. Они всегда считают, что все им принесут на серебряном блюдечке. Расхаживают и так гордо выставляют свои сиськи и великолепную задницу, как будто они считают, что все мужчины при их виде падут на колени и поклонятся их волосатому алтарю. Это бесило его до чертиков. У мужчин, хоть иногда, есть и другие дела.

Ему не нравилась и ее речь, и то, как она посмеивается над мужчинами в ее жизни. Он не возражал, когда мужчины ругаются, раз им так хочется. Единственная причина, по которой сам он не употреблял слово «е…», — это то, что ему не нравилось, как оно вылетает из его рта. Но женщины, все время произносящие это слово и другую брань, как мужчины, женщины, рассказывающие о своей сексуальной жизни, будто они хотят быть парнями, на самом деле выглядят шлюхами, а не леди, неважно, шлюхи они на самом деле или нет. Обычно, так оно и есть. Он бы не удивился, если бы эта оказалась лесбиянкой в какой-то момент своей напряженной жизни. После гомосексуалистов, которые вызывали у него полное отвращение, Бонхэм ненавидел лесбиянок, целующих друг другу муфточки и всякое такое. Все это он знал; нужно быть умным и посмеиваться над этим, но он не мог. Бонхэм непроизвольно глянул на жену, как если бы она могла прочитать его мысли.

Живя в среднем Джерси и часто наезжая со своим стариком по юридическим делам в Нью-Йорк, Балтимору и Вашингтон, Бонхэм в свое время повидал много таких городских шлюх, когда готовился к учебе в Монт-Клэр, достаточно, чтобы хорошо их узнать. Как мужчина вообще мог жениться на такой — это было вне его понимания. И как мог Грант жениться на этой, постичь нельзя было. Но он мог кишками поклясться, что Грант собирается это сделать. И их возможная дружба автоматически исчезнет.

Они просто не могут оставить тебя в покое. Ни одна из них не может вынести, когда двое мужчин остаются одни, когда они нравятся друг другу, счастливы и веселы.

Когда одна из таких умниц, городских шлюх намекнула, что хотела бы, чтобы он поцеловал ей муфточку, он оделся, ушел и больше не возвращался. И так было всегда.

Ах, Иисусе! Все идет к чертям. Шансов сейчас получить деньги у Гранта не больше, чем у репы выдавить кровь. Он хотел выколотить бабки у Орлоффски, самое меньшее — две тысячи. Ну, Орлоффски это заслужил. Точно. Больше того. Винить он должен только себя самого.

И при этом возбуждении, при такой массе тревог в сознании Бонхэма неожиданно всплыла умиротворяющая картинка. Сине-зеленый подводный мир у глубокого рифа все приближается, он слышит таинственную песнь регулятора в абсолютной тишине. Один. Один и в безопасности. Поскольку безопасность — это действие. Думать и думать, а тебя калечат, разрушают. Все в мире кусают тебя своими проклятыми индивидуальностями или проблемами, хотят подцепить твою жену, и хрен с вашими проклятыми жалобами. Жалобами ни на что. Ну, он знал, что сделает. Завтра он пойдет к знакомой акульей дыре у глубокого рифа и сам убьет проклятую акулу. Он возьмет катер, и сам (не считая Али) выйдет из гавани, пойдет на запад, к глубокому рифу, и все будет там, и все будет его.

Он исподтишка глянул на Летту. Она, кажется, всегда предчувствовала, что он собирается на охоту за акулами. Теперь он уже давно не говорил ей, куда и когда он едет. Но она всегда, кажется, знала и всегда поднимала скандал.

Его жена — это проблема. Она казалась такой чистой и такой хорошей, когда он ее повстречал. Именно за это он ее так полюбил. Ямаитянка ли, нет ли, «тронутая черной кистью» или нет, но ее воспитание было строжайшим, самым христианским, воспитание, которое должно быть у девушки, чтобы стать леди. Неважно, что она уже не была девушкой, таких все равно не бывает. А вот то, что она отдалась ему, хотя ей это не нравилось, но она его любила, вот это важно. Он понял и оценил. Воспитанные надлежащим образом леди как раз такими и были. А потом, пару лет тому назад или около этого что-то случилось, она изменилась.

Глубокое, безмерное и смутное уныние овладело Бонхэмом, и он тайком глянул на нее. Она нашла где-то приятеля, о котором он не знал, в этом дело? Приятель! — презрительно подумал он, — любовник! Это случилось? Он до сих пор вспоминал тот первый раз, когда она легла в постель и начала гладить его по ноге взад и вперед. Кто ее этому научил? Где она это узнала? Это сработало, конечно, в тот раз. И еще несколько раз. Он до сих пор с ужасом это вспоминал. Он не мог по-настоящему поверить, что у нее есть любовник. Он проверил все очень спокойно и очень тщательно. Ну, говорят, люди в тропиках более грешны.

Но все это слишком грязно. Жуткий шок — узнать, что твоя возлюбленная жена ведет себя как черные свиньи типа Анны Рэчел, к которым ты закатываешься в бар «Нептун», а иногда, напившись, и берешь с собой. Если это ей нравится с тобой, почему же и не с другими? Ага, почему и нет! Он ничего не мог поделать с такими мыслями. Никто не может. И этого достаточно, чтобы любой мужчина потерял желание и повесил свой клюв. Дело ведь в том, что он просто не мог вынести восторженного выражения ее лица. Когда глаза закрыты, с ней мог быть любой мужчина. «Тебе нравится заниматься любовью! Тебе нравится заниматься любовью!» — ему хотелось выкрикнуть это обвинение ей в лицо. Как всем шлюхам в баре «Нептун», но, конечно, он не кричал.

Как-то сразу после войны, когда он вернулся домой, еще молодым и неженатым парнем, старый школьный приятель по пинг-понгу — уже женатый — предложил ему пойти и сделать это с его, приятеля, женой. Конечно, он сказал это с глазу на глаз, без жены. Он никогда не мог понять, из каких безумных психологических глубин родилось это предложение! Но он! Он! пошел и сделал это! Ужасно. И что более ужасно — жене это понравилось!

Без всяких причин в сознании всплыл образ Кэти Файнер в купальнике, в бикини, который она носила на Гранд-Бэнк, и он ощутил, как между ногами начал набухать клюв. Ну, это настоящая сексуальная потаскуха и не сквернословит, как эта Лаки. И не хвастается сотнями любовников.

Временами он ненавидел Летту. Как осмелилась она быть такой же, как и остальные? Он ненавидел ее и за то, что нуждался в ней. И за то, что она этого не понимала, а считала само собой разумеющимся.

В наше время — сегодня — женщины нам нужны, и за это мы их ненавидим. Но они все-таки нужны нам. Иначе мы бы все разрушили. Мир. Женщины создают гнезда, а потому любят собственность и защищают ее. А тем временем используют нас для удовлетворения плотских страстей — счастливо и эгоистично — и в то же время нападают на нас за наши грязные мысли. Ну, во времена моей матери так не было.

Как он все это ненавидел. Все в жизни было таким грязным. Почему нет ничего чистого? Господи, чистое он знал только одно, Господи, это его мать. Они, ее поколение, они были другими.

Что делает сейчас Летта? С каким-нибудь парнем, может быть? Пока он работает на катере? Он снова ощутил спазм в желудке от возбуждающего ощущения, что, оставляя ее дома одну, он провоцирует измену. Это и возбуждало, и бесило его. Потом он вдруг вспомнил, что она вот здесь, рядом.

Он с удовольствием расслабился, и сознание перестало метаться по замкнутому кругу, вызывающему зубовный скрежет, а Бонхэм начал внимательно смотреть на пятидесятиярдовый световой конус из фар и снова начал думать о ярком образе последней охоты на акул.

Это был один из лучших дней, не скоро такой настанет. Бонхэм понятия не имел, почему акулы болтались поблизости от точки, которую он называл старой акульей дырой. Ясно было, что не из-за обилия рыб, которыми бы они питались. Дыра располагалась у дальнего, западного конца рифа на глубине около семидесяти пяти футов. Кораллы образовывали на внешней стороне рифа естественный мост над песком шириной около десяти футов. Кораллы росли столетиями, свисая с рифа, и вот они встретились, срослись, и возник мощный арочный мост толщиной в шесть футов и шириной в десять футов. Наверное, акулы после своих разбойничьих набегов отдыхали под мостом в относительной безопасности, хотя Бонхэм видел всего лишь одну-две акулы, лежавшие под ним. Но в какое бы время дня или ночи он ни приплывал туда, то на кораллах или поблизости всегда болталась парочка.

В последний раз, когда он там был, как раз через день-два после знакомства с Грантом, он взял с собой ружье с тройной резиной, а Али остался в катере присматривать за ним и проклинать по обыкновению сумасшедших дураков.

На первый взгляд в глубине вообще никого не было. Потом он засек маленькую, в четыре-четыре с половиной фута, донную акулу, сновавшую у кораллового моста. Вряд ли стоило стараться, но он взвел две резинки ружья.

И тут же он увидел нечто другое: большая голубая, двенадцати-тринадцати футов длиной. Она медленно плыла над массивом темного рифа, потому он и не заметил ее сразу. Почти в тот же момент он увидел еще одну крупную акулу (он не смог оценить ее размеров), плывшую на средней глубине на границе видимости. Он раздумывал, пойти ли на голубую с ружьем с тремя резинками, и это определило решение. Если та плывет на средней глубине, значит, она, наверное, голодна. И они могли позабавиться. Отплыв к катеру, он аккуратно отдал Али заряженное ружье и заорал, чтобы тот подал бразильскую острогу, гавайское ружье и запасные стрелы.

Бразильская острога в таких поездках всегда была заряжена в арбалет с двумя резинками (это была обычная стрела, но трос крепился не к ружью, а к поплавку на поверхности). Али принес. Бразильское копье великолепно подходило для таких случаев, для охоты за крупной рыбой, когда ты не уверен, что сможешь удержать ее. Потом Али отдал гавайское ружье и три запасных стрелы. Бонхэм намотал ремень от гавайского ружья на левую руку и заткнул стрелы за пояс. Потом он торопливо взвел две резинки арбалета. Возбуждение так бурлило в жилах, что руки слегка дрожали. Ох, твою такую мать! Только бы не ушли! Когда он с заряженным ружьем в правой руке и мотком длинного троса на левой глянул вниз, все они были там, плавали или дрейфовали.

Бонхэм плыл по поверхности и буксировал поплавок, затем остановился над большой голубой и нырнул прямо на нее, а тяжелый канат легко сматывался с левой руки. Он сдерживал дыхание, чтобы регулятор молчал. Но когда он очутился в пятнадцати футах от нее, она повернула и поплыла быстрее в сторону открытого моря. Бонхэм немедленно развернулся и, будто испугавшись, поплыл прочь. И акула вернулась взглянуть на него, но плыла на той же глубине, не поднимаясь. Бонхэм плыл параллельным курсом. Теперь их разделяло лишь десять футов. Резко развернувшись и нырнув, он пошел на акулу. Она повернула и бросилась в открытое море. Но Бонхэм был уже над ней. Когда она рванулась под ним, Бонхэм вонзил стрелу туда, куда и хотел: в позвоночник над жабрами, посредине между мозгом и спинным плавником.

Акула, изогнувшись чуть ли не пополам, тут же нырнула и рванулась в открытое море. Поплавок ушел под воду на шесть футов, затормозил движение акулы и снова всплыл, безразличный ко всему происходящему. Его ничто не могло поразить. А внизу из правого жаберного отверстия появилось, как дым, маленькое зеленое облачко крови. Зеленый дым. Бонхэм отплыл назад. Сбросив петлю арбалета на правое запястье, он взял гавайское ружье левой рукой и зарядил его стрелой из-за пояса. Затем, отплыв в сторону и чуть вверх от бьющейся акулы, он остановился поглядеть на нее.

Из двух оставшихся акул та, что была побольше, прекратила свое неустанное кружение на границе видимости и подплыла ближе. Это оказалась мако семи с половиной — восьми футов. Она осторожно закружилась около бьющейся голубой. Затем, очевидно, решив принять случайный подарок, бросилась, раскрыв большой зловещий рот. И пусть никто не рассказывает, что акулы поворачиваются на бок, чтобы укусить, подумал Бонхэм. Он медленно и спокойно отплывал к лодке. Под ним мако трясла головой и телом, как собака с костью. Когда она отплыла, в боку голубой зияла черная пустота в форме полумесяца. А позади рвалась к хвосту маленькая донная акула. Мако, проглотив кусок, вернулась. Бонхэму так хотелось расхохотаться, что пришлось левой рукой схватиться за нагубник, чтобы не потерять его. Давайте, суки! Давайте, сволочи-каннибалы! Каннибалы! Ешьте, каннибалы! Ешьте, ешьте! Он уже достиг лодки, выскользнул из акваланга и отдал его и арбалет Али, а сам надел трубку и, держась одной рукой за борт, чтобы в случае чего быстро залезть в катер, опустил голову в воду, чтобы посмотреть на подводную резню.

А внизу продолжался банкет каннибалов. К пиру присоединилась еще одна, уже третья акула. Все трое в каком-то экстатическом бешенстве рвали большую голубую. Мако металась вверх и вниз, как молотильный цеп. Голубая, все еще живая, но уже умирающая, слабо подрагивала. Но резкие атаки трех акул заставляли поплавок качаться и нырять на три фута.

Бонхэм почти так же бешено неистовствовал, как и акулы. Ненависть, кажется, выплескивалась изо всех пор, он покрылся гусиной кожей. Дьявольские твари! Дьявольские, ужасные бесполезные твари! Трусы! Мусорщики! Трусливые ночные хищники! Каннибалы! Он понимал, что это всего лишь безмозглые, инстинктивные животные, но это неважно. Вот ваша жизнь! Смотрите! Вот какова жизнь на этой планете, смотрите, вы, проповедники, вы, поддакиватели! Смотрите! И вы думаете, что человечество иное? Ха! Оно хуже, говорю я вам! Или, по меньшей мере, такое же. Трепеща от экстатической ненависти, возбуждения и бешенства, Бонхэм отпустил борт и поплыл к бьющейся рыбе. Он знал, что это глупо, но плевать. Господи, как же он их ненавидел. Их и все, за что они сражались на этой земле.

Под ним безмозглые рыбы ели. От большой голубой теперь оставалась груда мяса, костей и хрящей. Только стрела в спине удерживала этот мертвый каркас на плаву. Над ними Бонхэм гипервентилировал легкие, глубоко вздохнул и нырнул к ним на глубину пятьдесят футов, держа перед собой гавайское ружье со стрелой без линя. Эти трое настолько обезумели, что даже не заметили его. Но он не стал слишком приближаться. Остановившись в двенадцати футах над ними, что означало, что стрела была в семи с половиной футах от акулы, он выстрелил прямо в голову мако, затем развернулся и понесся к поверхности, глядя на акул между ногами. Мако вздрогнула, как от электрического тока, затем бешено поплыла по кругу. Через несколько секунд оставшиеся две вцепились в нее. И повторилось то, что уже было. Бонхэм у катера быстро дышал, теряя безрассудность, и смотрел на происходящее. Поскольку мако не была привязана линем к поплавку, как голубая, ее медленно относило течением, а две акулы бросались и бросались на нее. На границе видимости Бонхэм заметил, как к пиршеству присоединилась тень еще одной акулы. А потом все исчезло из вида.

Истощенный, эмоционально иссушенный, он забрался в катер, и они начали выбирать бразильский ремень со стрелой.

— Одну взяли, босс?

— Да. Да. Да, взял одну. — Не мог же он рассказать об остальном.

— Вы сумасшедший. Настоящий сумасшедший. Знаете это?

Бонхэм достал бутылку джина. Что бы он сказал, если бы он узнал о второй? Он выпил. Правда, не стоило это делать. Ну, он потерял стрелу, вот и все, и он это знал заранее. Но все равно вторую не следовало трогать. Настоящая глупость. И все же он был счастлив, что сделал это.

Уже в машине, вновь и вновь раздумывая об этом и припоминая приятные мельчайшие детали, Бонхэм все равно был счастлив. Из всех случаев, когда он убивал акул, впервые он спровоцировал (да и просто впервые видел) стайное питание. Верно, эта ситуация достаточно часто встречается. Но акулы гораздо более осторожные и трусливые создания, чем принято думать. Господи, ему хотелось громко расхохотаться, когда всплывал образ бешено бьющейся мако, а остальные две развернулись и пошли за ней. Клянусь, она удивилась, что это за чертовщина ее поразила. Неожиданно он осознал, что на него смотрит жена.

Он оглянулся и улыбнулся.

— Почти доехали.

— Это настолько плохо? — тихо спросила Летта.

— Что — это? — сказал он.

— Я сказала, это плохо? Камера и Грант? Все это?

— Не понимаю, о чем ты, — угрюмо ответил он.