Не страшись урагана любви

Другая маленькая лодка как раз поднимала тело девушки, когда они залезали в свою. Толпа с верха моста молча наблюдала. Люди на другой лодке сразу укутали тело в одеяло, как будто они не хотели его видеть, как будто в нем было что-то непристойное. Их жест тут же напомнил Гранту о том, как он сам держал мертвую девушку, ее груди в своих руках, ощущение скользкой мертвой кожи. Что эти ребята делали в таком положении?

— Все расскажу тебе позже, — коротко сказал Бонхэм и раскинул руки вдоль борта.

— Что кому скажешь? — грубо потребовал Орлоффски, приступая к смене баллонов.

— Не твое собачье дело, — ответил Бонхэм. — Как тебе нравятся эти яблочки?

Орлоффски вдруг неожиданно ухмыльнулся.

— Думаю, ничего вполне, — вот и все, что он ответил. — Не могу быть рядом с мертвыми, а?

Бонхэм, привалившись к борту и расслабившись, открыто подмигнул Гранту и ухмыльнулся так, что Орлоффски увидел.

— Мы там делаем грязную работу, а, Рон? Хочешь — полезай и делай с нами, тогда узнаешь и наши тайны. О'кей?

— Понял, понял, — почти притворяясь, нахмурился Орлоффски.

— О'кей, — сказал Бонхэм. Грант ощутил смешное удовлетворение. Но подозрительный мозг тут же усомнился, что это могло и не быть оценкой в его честь. Как выяснилось позднее в разговоре об эпизоде с надеванием трусиков, он надеялся сделать это очень быстро и незаметно, так чтобы и Грант ничего не увидел. «Кроме того, я боялся, что их унесет течением, если я вытащу ее из машины». — «Их? Трусики?» — спросил Грант. «Да, черт подери! И ее! и — или ее! — раздраженно ответил Бонхэм, а потом добавил: — Но я не знал, что будет так трудно!» Но главное, он бы хотел, чтобы об этом знал только он один. И вот почему он все это затеял (и на большом лице появилось простодушное, глуповатое выражение самодовольной сексуальной пристойности). В Га-Бей живут и будут жить жена бедолаги и четверо малышей. Правда, что он сам (и здесь на лице появилось выражение, как у злого школьника, и стерло сексуальный декорум) несколько раз брал Анну Рэчел, тайком увозил ее за город, и она была славной малышкой. Но главное (и здесь на лице опять разлилось выражение слащавого декорума), он думал о жене бедолаги и малышах. Такие скандалы и сплетни никому не помогают.

Весь этот разговор, конечно, произошел гораздо позднее, в баре «Нептун», вечером, где сидела вся шайка, выпивая бессчетные джин с тоником и ожидая вечерний самолет. Бонхэм отозвал Гранта к соседнему пустому столику, чтобы с глазу на глаз все объяснить. Но к тому времени Грант кое-что узнал о Бонхэме, что заставило его пересмотреть свою концепцию этого человека, узнал кое-что от Лаки, которая весь день пила пиво с Леттой Бонхэм.

Но сначала они закончили подводные дела. После того, как тела извлекли, все стало скучным, но Грант ни за что не согласился бы упустить и это.

Странно, подумал он, застегивая подводный костюм и надевая баллон, но сейчас он так же свыкся с таким погружением, как и с погружением в чистую воду, сейчас смешными казались все ночные и утренние страхи. Если только Бонхэм сначала бы все объяснил, то он бы, возможно, совсем бы не испугался, подумал он и неожиданно бросил взгляд на большого человека. Бонхэм подмигнул. А когда все кончилось, он очень мало говорил о страхах Гранта.

Это мало общего имело с чистым нырянием. Кроме тяжелой работы — почти ничего. Бонхэм взял с собой легкий канат, привязанный к большому крану. Когда они вытаскивали девушку, он предусмотрительно опустил стекло на другой дверце машины, а затем с помощью Гранта протянул трос сквозь машину. Когда он дернул за сигнальный канат, кран начал медленно, очень медленно поднимать машину. Бонхэм яростно показал Гранту, чтобы тот отплыл в сторону, а Грант сам достаточно знал о подобных работах, чтобы понимать, что опасность — помимо падающих предметов и людей — исходит от цепи, троса, которые могут лопнуть. Машина медленно исчезла наверху. Они поднялись следом. На поверхности они увидели, что машина висит в воздухе, а из помятого радиатора извергается каскад воды. Кран медленно поставил ее на дорогу. Неприятная работа завершилась.

И вот когда они вдвоем на берегу снимали костюмы, обтирались полотенцем и переодевались, Бонхэм заговорил о страхе.

— Ты странный парень, — начал он. Он задумчиво смотрел в сторону, а потом устремил прямой и грозный взгляд на Гранта. — Я никого не знаю, кто бы так нервничал и боялся, как ты сегодня утром, но в ту минуту, когда мы очутились под водой, ты стал холодным, как огурец. У большинства людей все наоборот: они холодны и собраны на катере, а под водой сразу начинают паниковать. Особенно в таких местах, как это. Да, должен признаться, ты довольно редкий тип. Как ты думаешь, почему ты так боишься в начале? — резко спросил он. — Просто воображение, да?

— Думаю, да, — ответил он. Он заслужил редкую и щедрую похвалу и смутился от этого. Кроме того, его преклонение перед Бонхэмом сегодня поднялось еще на несколько пунктов.

— Именно поэтому я не говорил, что тебя ожидает, — сказал Бонхэм, — чтобы ты удивился. Я считал, что лучше все показать на месте, прямо на сцене.

— Если б я знал, мне бы это помогло, — тихо ответил Грант.

— Не думаю, — коротко сказал Бонхэм. — Ну, ты все равно чертовски хороший человек, я так считаю, — спокойно продолжал он. — Сверхбогатое воображение или никакого. Когда ты внизу, важно, что оно отключается. Между нами говоря, я бы не доверился Орлоффски, здесь бы он запаниковал.

Грант смущенно кашлянул и закурил. Он уже оделся и ждал, когда Бонхэм натянет свою палаткообразную рубашку.

— Я же почти ничего не делал, — сказал он.

— Да нет, делал. И делал именно то, что нам нужно и когда нужно. Если б ты уже не был богат и не писал бы свои вшивые пьесы, — ухмыльнулся Бонхэм, — я бы тебе предложил работы…

— …а я бы ее принял, — вставил Грант.

Бонхэм потер челюсть:

— Пошли, вернемся в фургон старого толстяка — главного инспектора.

Грант пошел за ним к дороге, несмотря на смущение, его распирало от гордости. Он чувствовал себя точно так же, как малыш, которого тренер похвалил перед строем. И Бонхэм не постыдился рассказать о своих чувствах всей банде. Он пересказал то, что уже говорил Гранту, опустив только реплику об Орлоффски. Грант старался не наслаждаться лучами славы. Дуг прореагировал тем, что снова заворчал, как бы он хотел заняться этим делом, а потом хлопнул Гранта по спине. Дуг и Ванда Лу слегка поднагрузились из бутылки, которая была с ними на мосту.

— На что это похоже? — спросил он.

— Сверхъестественно, — вот и все, что сумел сказать Грант. — Но Бонхэм потрясающ, — добавил он. — Я потом расскажу.

И они взглянули на своего героя.

Бонхэм явно наслаждался этой ролью. Да и почему нет? думал Грант, сегодня он это честно заработал. И это героическое настроение сохранялось у него, сохранялось у всех них, когда они ехали в город, быстро съели бутерброды в «Нептуне», а потом Бонхэм поехал за деньгами к главному инспектору. И поэтому, когда Грант вернулся домой и Лаки передала ему новую информацию о Бонхэме, которую она узнала от Летты, то удивление, шок, неспособность принять, понять и оценить ее были еще больше, чем они были бы в любое другое время. Всегда трудно спуститься с высот восхищения кем-то и вернуться в обычный повседневный прозаический мир, к привычному взгляду на человека.

Итак: у Бонхэма не вставал с женой.

Летта Бонхэм рассказала об этом Лаки. Девушки напились пивом не меньше, чем Дуг и Ванда Лу на мосту. Они приготовили бутерброды, но практически не ели. Так что они играли в «джин рамми» и пили пиво. Обе быстро обнаружили, что не любят, боятся и ненавидят подводное плавание. Все это Лаки рассказывала Гранту, когда они упаковывали туалетные принадлежности в маленькой убогой комнатке. И говорила она, вперив глаза ему в лицо.

В голосе Лаки звучали триумфальные нотки. Она пыталась их скрыть, а может, и подчеркивала их. Она долго сомневалась, рассказывать ли об этом Гранту. Но поскольку он и Дуг так им восхищались, она сочла своим долгом пересказать разговор. По ее мнению, это могло означать только, что у Бонхэма что-то серьезно не в порядке. Он ей всегда не нравился. Она смутно ощущала, что он как-то стремится встать между ней и Роном. Но еще больше она ощущала, что он — как бы это сказать, — что он невезучий в личной жизни, если и не в работе. Посмотри, как он ведет себя с Орлоффски. И как знать, не перебросится ли, не возникнет ли это невезение в его работе, его опасной работе? Она не думает, что это неразумное предположение с ее стороны. И в конце концов, почему он не преуспел в жизни?

С другой стороны, несмотря на ощущение маленького злобного триумфа, ей было жаль, что Летта рассказала все это. Лучше не знать подобных вещей о друзьях и знакомых. Ей с самого начала нравилась Летта Бонхэм: невинная, не очень шикарная, добрая девушка. И когда Летта начала говорить об интимных вещах, она не знала, как ее остановить. А потом ямайская девушка сломалась и заплакала. Конечно, не последнюю роль сыграло и выпитое пиво.

— Ты умная девушка, Лаки, — так она начала. Лаки тасовала карты, а Летта как раз принесла пиво. — Ты… ты многое знаешь о мужчинах. Больше меня.

— Ну, — улыбнулась Лаки, — может быть. Может, да, а может, и нет. Временами я думаю, что ни одна женщина ничего не знает ни об одном мужчине. — Она нервно зевнула. — Который час?

— Десять минут первого, — сказала Летта. — Думаю, они не скоро вернутся.

— Господи, ожидание сводит меня с ума. Ты всегда так должна ждать Эла?

— Всегда, — ответила Летта. — Но такая работа хуже. Я не знала, что так будет, когда все начиналось. Но сейчас я его люблю. Но больше того. Позволь спросить. Мой муж не спит со мной.

— Ну… — растерянно протянула Лаки. Она ощущала оцепенение и груз выпитого пива. — Что ты имеешь в виду, он не хочет с тобой спать?

— Он не хочет заниматься со мной любовью, — пылко ответила Летта. — Он не хочет… он не может заниматься любовью. Он не может… не встает, нет эрекции, понимаешь, вот что я думаю.

— Он пытается?

— Ну, нет. Нет. Как будто боится. Стыдится. Но иногда, в постели я трогаю его. Понимаешь? Он всегда мягкий. Он просто отворачивается. И все-таки я уверена, что он меня любит.

— Ну, он ранен на войне? Или что-нибудь такое? — Лаки чувствовала себя дурой.

— Нет-нет. Ничего подобного. Он сначала занимался со мной любовью, сразу после женитьбы и раньше. Но уже два года он ко мне не прикасается. И я не знаю, что делать. Я подумала, может, ты скажешь, что делать, чтобы… чтобы возбудить его.

Иисусе, подумала Лаки. Вот тебе проблема. Настоящая.

— Видишь ли, — сказала Летта Бонхэм, от возбуждения у нее появился легкий ямаитянский акцент. — До Эла у меня был только один парень, и мне это не нравилось. Но с Элом, с ни-им мне нравится. Я обнаружила, что я очень страстная. А теперь я просто не знаю, что мне делать. Я не могу с ним поговорить. Он не будет разговаривать.

— Ты пыталась его напоить?

— Пьяный. Трезвый. Без разницы. И я не знаю, что я не так делаю. Что во мне такого. Я думала, ты скажешь.

Несмотря на горе девушки, Лаки неожиданно захотелось рассмеяться при мысли об огромном Бонхэме и крошечной, стройной Летте. Может, он боится тебя раздавить, хотела она сказать, но прикусила язык.

— Наверное, не нужно было всего этого говорить, — сказала Летта Бонхэм. — Но ты очень умная. И я должна была с кем-то поговорить. Я могу только предполагать, что я просто не возбуждаю его. Но я не знаю, что сделать, чтобы быть волнующей.

— Трудно сказать, что кого-то волнует, — ответила Лаки. — Но по мне, так ты достаточно волнующе выглядишь. — Так это и было при ее полной груди, стройных ногах и хороших бедрах. — Духи? — спросила Лаки. — На ночь без крема? Волосы не завивала? — Звучало все это смешно.

— Все это я пробовала, — сказала Летта Бонхэм.

— Да, у тебя проблема, — ответила Лаки. — Я и не знаю, что тебе сказать, чем помочь.

Летта Бонхэм смотрела на сомкнутые на коленях руки.

— Ты не думаешь, что, может, это из-за того, что я цветная? Отчасти негритянка?

Лаки в шоке отшатнулась и рассердилась.

— Конечно, нет! — Потом она спросила у себя, почему нет? — Он бы, во-первых, на тебе не женился, если бы так было, не правда ли?

— Не знаю, — ответила Летта. — Мы, ямаитянцы, не очень об этом думаем, здесь почти все в той или иной мере цветные, кроме нескольких англичан. Прикосновение смоляной кисти, говаривал мой отец и смеялся. Но Эл — американец. Я не знаю.

— Ясно, нет! — бешено сказала Лаки. — И Эл не с юга. Он откуда-то из штата Нью-Йорк, правда?

— Нью-Джерси, — ответила Летта.

— И я наблюдала за ним, — сказала Лаки. — У него нет ненависти к цветным людям. Я уверена, что не из-за этого. — Она ведь должна была в это верить.

— Тогда я не знаю, что, — сказала Летта. — Я уверена, что он не гуляет с другими женщинами. Этого я бы не вынесла. При стечении обстоятельств. — Именно в этот момент она сломалась. — И я хочу детей! — неожиданно всхлипнула она. — Я хочу ребят.

— У каждой женщины есть право на детей, — сказала Лаки, вкладывая в слова максимум достоинства. Она, не зная, что делать, обняла плачущую девушку и погладила ее по голове. Наконец, не зная, что еще сделать, она встала и принесла пива. А через несколько минут, как будто ничего не случилось, ничего не было сказано, они вернулись к игре в джин рамми.

Все это она более или менее подробно рассказала Гранту в чудовищной комнатушке, когда она закончила паковаться, и наблюдала за его реакцией. Теперь она вполне могла предугадать, зная Гранта, как она его знала (но знала ли она его по-настоящему?), какой реакции можно от него ждать: смущение, попытка преуменьшить или проигнорировать. Именно это она и получила.

Смущенный, странно замкнутый вид, он явно не хотел смотреть ей в глаза.

— Ну, им немного не повезло, похоже, что так. Но я не понимаю, причем здесь мы. Сегодня мы улетаем. Да и знаем же мы оба массу людей, у которых та же проблема? Все это не так ужасно и не так уж ново.

— Это касается нас потому, что ты ежедневно вручаешь этому человеку свою жизнь и в то же время создаешь из него героя для себя. Это касается нас потому, что по ряду причин Эл Бонхэм активно меня не любит, а я твоя девушка. Он… Он… Это правда… Он ревнует меня к тебе.

— А, ну ладно, — сказал Грант. Было заметно, с какой неохотой он говорит. — Я точно знаю, что он не импотент с другими женщинами.

— Ты и впрямь видел, как ставит пистон? — сказала Лаки.

— Конечно, нет. Ясно, нет. Но я видел, как он уходил не с одной, а с двумя пылкими цветными девицами из «Нептуна», когда я впервые сюда приехал. Он хотел, чтобы и я пошел. И он, ясно, выходил не для того, чтобы покатать их в машине.

— Господи! Лучше не говорить Летте об этом.

— Я никому и ничего не собираюсь рассказывать, — сказал Грант. — Это не мое дело. И я не собираюсь влезать в это. Он хотел, чтобы я пошел с ними, но я не пошел из-за тебя. — Он просто надеялся, что это как-то смягчит ее хоть на время. Но нет. Лаки доспала из рукава новый козырь.

— Ты думаешь вложить деньги в эту шхуну, которую он хочет купить с Орлоффски и с этим, как его, Файнером?

Грант был потрясен.

— Ну, да. Я подумываю об этом, — неохотно признался он. — Немного денег. Неплохо было бы владеть долей в судне, чтобы приезжать и нырять на отдыхе.

— Тогда не думаешь ли ты, что я только что дала тебе ценную информацию до того, как ты принял окончательное решение?

— Да, наверное, — неохотно сказал он. — Но я впрямь думаю, ну и что? Это смущает. Да и… — он неожиданно взорвался, — мы еще не женаты, черт подери!

У Лаки хватило проницательности понять, что взрыв гнева — это то, что и есть: взрыв гнева, и потому проигнорировала скрытое оскорбление, которое таковым не было, поскольку уязвленный Грант просто выкричался. Она промолчала.

— Прости, что я это сказал, — через секунду произнес он. — Но ты… — Он замолчал. — Откуда ты знаешь, что я хочу участвовать в покупке шхуны? Откуда ты можешь знать?

— Интуиция, — ответила Лаки. Она ухмыльнулась, встала и обняла его. — Я тебя люблю. Ты можешь быть пьяным и вялым полжизни, но мне просто наплевать на это. — Она потерлась головой об него. — Да у тебя этой проблемы и нет, не так ли?

Грант держал ее, ощущал это роскошное тело и снова почувствовал особый электрический контакт, всякий раз возникавший при соприкосновении с обнаженной кожей, — она говорила, что и у нее возникает такое же чувство, — и снова слегка удивился, насколько он за последние несколько дней свыкся с фактом, что их брак состоится. Близость. Близость и электрический контакт. Что же это, в конце концов? Любовь?

— Пошли, — сказал он, — вернемся в дом, а то они соскучились без нас!

Когда они выходили, он с сумкой в руках расплатился с хозяйкой за лишнюю ночь и не удержался от замечания.

— Но тебе и вправду нужно было бы посмотреть сегодня на Бонхэма. Он был по-настоящему потрясающим.

— И вы отправились обедать, а ты даже не позвонил мне, не сказал, что у тебя все в порядке, — мягко возразила Лаки.

— Ой, милая. Это всего десять-пятнадцать минут. А они все хотели зайти.

— Не очень продуманно, — сказала Лаки. Потом она взяла его под руку. — Как бы там ни было, мы уезжаем. Мы уезжаем из этого ужасного места и от этих ужасных людей. Вот что важно.

Но позднее, когда они снова собрались в «Нептуне», Грант подумал об этом. Так просто было бы позвонить ей и сказать, что все кончено, все в порядке. Почему же он не позвонил? Отчасти из-за того, что он был смущен тем, что погружение оказалось таким легким. Но главным образом потому, что все они были так возбуждены погружением и хотели о нем поговорить. А они с Дугом восхищались Бонхэмом и его ролью в этом деле. Он потратил эти пятнадцать-двадцать минут на рассказ Дугу о Бонхэме, припомнил он. Это непродуманный поступок.

Но сейчас они снова сидели в «Нептуне»: смеялись, пили, провозглашали тосты друг за друга, отъезд стал реальностью, они по-настоящему уезжали, и Грант не мог удержаться, чтобы не наблюдать за Бонхэмом. Действительно, в его позиции по отношению к Лаки была заметна разница, разница очень маленькая, едва заметная, если только не наблюдать специально. Его улыбки, адресованные к ней, всегда были чуть более горькими, чуть более циничными, чем улыбки другим, а его реплики, обращенные к ней, были чуть более кривыми, что ли, более понимающими. Как будто он говорил себе: эта девица попытается забрать у меня нового друга; более того, оно преуспеет, потому что это секс. Он как бы с трудом дышал. Как будто он хотел сказать Гранту: «Почему эти проклятые женщины никогда, хоть на немного, не оставят нас, мужчин, наедине с нашими интересами, которых они не понимают?» — но он был слишком вежлив для таких слов. И когда бы Грант ни смотрел на него, он не мог избавиться от мыслей о рассказе Лаки о большом человеке. Смешно и глупо, что это по-новому окрашивало его взгляд на большого ныряльщика и его подвиги, новая окраска его чувств, они достаточно долго пробыли вместе, и он был достаточно проницателен, чтобы держать подобные вещи в узде, но окраска все же была. Неспособность сделать это с женой вовсе не делала его немужественным, но делала более невротичным. Грант всегда думал, что он — незапутанный, абсолютно прямой, целеустремленный человеческий тип, не похожий на него самого, и это была одна из главных его надежд, одна из главных причин восхищения. А теперь выяснилось, что он такой же издерганный, как и все, и даже хуже некоторых, как любит говорить Лаки: «Временами я думаю, что все Соединенные Штаты полностью и абсолютно сексуально больны, больны до опасной степени». Ну, это вообще одна из главных тем всей его жизни, всей его работы. А теперь и добрый старый, простой и незапутанный Эл Бонхэм завяз в этом по самые яйца.

Примерно в этот момент Бонхэм с туповатым выражением самодовольного сексуального приличия отвел Гранта в сторону, чтобы пояснить, зачем он надевал трусики Анне Рэчел: жена и четверо малышей в городе. К тому времени выпили они мало, и Грант не знал, что отвечать.

— Я полагаю, была бы масса сплетен, а? — наконец сказал он, когда они все обсудили.

— Конечно, но так, по крайней мере, они не узнают, а? — ответил Бонхэм.

— Ну, насколько я могу судить по тому, что я слышал об Анне Рэчел, можно весьма точно угадать. А?

— Ну, у них не будет доказательств, — сказал Бонхэм. — Все равно, я думаю, что поступил правильно, а ты как?

— Даже рискуя жизнью?

Бонхэм отмахнулся.

— Не так и опасно было.

— Могло быть.