Не страшись урагана любви

— Глаза у тебя сверкают, любимый, — сказала Летта.

— Ну, ладно, — сказал он. — Кончай.

— О'кей, — ответила Летта. Ее бесстрастное лицо повернулось к окну.

Она знала, черт подери. Как она сумела? Черт возьми. Впереди показался город. Над грязными пыльными улицами на вершинах световых конусов пыли висели уличные фонари. Потом их грязная маленькая улица со всеми этими домиками с крышами из рифленой жести. Их дом был ярко освещен. Могла она рассказать этой Лаки об этих их личных проблемах? Когда они столько просидели вдвоем? Он припомнил, какое смешное ощущение было у него в «Нептуне» из-за Лаки и Гранта. Ну их всех на хрен! Они ничего не знают. Ни о чем. Ну и что, если сказала? Бонхэм сжал челюсти и нахмурился, как туча, и грозовое облако пробежало по лицу. Ни хрена они не понимают в настоящих леди. Главное сейчас — избавиться от Орлоффски и услать его на север, а тогда он сам сможет отправиться в Кингстон.

Дома, когда они все обыскали и не нашли камеру, они слегка выпили, и он предложил Дугу свою машину добраться домой.

— Ну, спасибо, Эл, — сказал Дуг. — Я… э… о'кей, возьму.

— Я бы хотел, чтобы ты вернул ее в пол-одиннадцатого — в одиннадцать, — сказал Бонхэм. — Я уеду. А может, лучше я тебя отвезу?

— Может, так и лучше, — ответил Дуг. — Я, наверное, не встану так рано.

По дороге они молчали, но у больших железных ворот виллы он сказал, что ему жаль, что камера потеряна.

— Я считаю, что Орлоффски прав, ее украли проклятые носильщики.

— Я тоже так считаю, — ответил Дуг. — Да это чепуха, правда.

— Ты теперь что будешь делать? Без Гранта и его девушки? — спросил Бонхэм.

— Не знаю. Возможно, укачу обратно в Корал Гейблз, к своим спиннингам, — ответил Дуг. Он повернулся к вилле. Когда он пошел по извилистой дорожке, Бонхэм услышал его свист. Это была популярная песня, боевик в свое время: «Вечеринка окончена».

Бонхэм подождал немного и уехал. Роса прибила пыль, и пылающее, смущенное и сердитое лицо обдувал прохладный ветер. Господи, как хорошо одному. Черт бы их всех побрал.

22

Закрыв за собой большую дверь из стекла и стали, Дуг Исмайлех остановился и несколько секунд постоял в фойе. Он услышал, как затарахтел мотор старенькой машины Бонхэма. Звук затих, и установилась тишина. В вилле не слышно ни звука, она выглядела покинутой. В фойе горел лишь дежурный огонек. Остальное скрывалось во тьме.

Немного поколебавшись, Дуг зажег свет в большом салоне, где был бар — один из баров, поскольку они были повсюду, — вошел и сделал себе виски с содовой. Затем, держа стакан в руке, он оглядел пустые стулья, кушетки и диваны в большой комнате. Зрелище угнетало. Бонхэм, наверное, думает, что его сдержанность сегодня вечером объяснялась украденной камерой (а Дуг весьма сознательно не разубеждал в этом), но все было иначе, он был скрытен и держался отстраненно из-за того, что его полностью выбило из колеи. Снова что-то изменилось, завершился определенный период его жизни, приключение закончилось. Когда Грант и Лаки взлетели на самолете в Кингстон, им овладела настоящая меланхолия. Ничего не оставалось, только возвращаться домой к работе над новой пьесой. Больше оправданий нет. Если бы он полетел в Кингстон, это было бы совсем другое; там они будут парой за семью печатями. А его пламенная идея полететь в Нью-Йорк и повидаться с Терри Септембер теперь заставила его уныло ухмыльнуться.

Черт подери этого Гранта! Счастье давно поцеловало его в самую задницу. Все идет к нему на блюдечке. Не больше таланта, мозгов или работы, чем у тысяч других парней, а он все обращает в золото, славу и счастье. Смотри, как он нашел эту проклятую Лаки, например. Он даже ее не искал! Она его нашла.

Посмотрев на свет сквозь стакан, Дуг восхитился зрелищем, сознательно восхитился собой, восхищающимся этим. Убийца гигантов, старик Хэмингуэй называл это «бухн … уть». Он был прав. Старик всегда прав. Но он, однако, не мог пить здесь, при ярких лампах, наедине с пустыми стульями. Он крутанулся и понес стакан на террасу, куда из салона проникал слабый отблеск. Здесь стало полегче.

Подтянув плетеный стул, он сел и задрал ноги на балюстраду. Далеко внизу огнями были отмечены еще открытые кабаки для туристов и грязные бары для местных. Ему бы хотелось спуститься в один из местных притонов и ввязаться в драку с какой-нибудь обезьяной. Или влезть в ловушку для туристов и подцепить кого-нибудь для прекрасного пьяного покера, или, может, напоить его и поиметь его жену. Но нет. Как бы там ни было, злобно подумал он, он, ясно, не столкнется ни с Бонхэмом и Орлоффски, раз с ними нет двух главных источников денег на питье. Сидят дома. Он бы не хотел завязываться с Бонхэмом. Теперь этот Орлоффски, с ним он тоже не хотел бы завязываться.

Дуг, как и все, был уверен, что камеру украл Орлоффски. Но это приятно щекотало. И он едва не хихикнул вместо того, чтобы рассердиться. Хорошо хоть иногда увидеть, что не все прекрасно у Гранта Рона!

Конечно, почему Орлоффски сделал это, зная, что Бонхэм старается изо всех сил вовлечь Гранта в дело со шхуной и подводным плаванием, — это еще один вопрос. Дуг считал, что это нечто типа клептомании.

Ну, пусть он будет клептоманом.

Нет, то, что отдалило его от них сегодня вечером, было совсем другим.

Вся его жизнь, кажется, пронеслась перед глазами, как будто пассажирский экспресс набирал скорость, пока окна не смазываются в линию, и все это не оставляло ни следа, ни отметок на нем. И то, что он видел Гранта и Лаки вместе, заставило ясно это осознать. Что же у него? Ха! Первая жена в Лос-Анджелесе с их тупым ребенком; кому это нужно? Вторая жена в Детройте, жирная свинья с притыренным сыном старше десяти лет; не надо было ему подписывать договор о том, что все доходы с первой пьесы идут ей, теперь у нее есть это и его родной дом в Детройте; плохой совет дали ему все его греки — двоюродные братья из Нью-Йорка, стараясь сэкономить на налогах; но доходы от второй пьесы принадлежат ему, хотя это и не боевик. У него есть дом в Корал Гейблз, маленький катер и куча рыболовных снастей и возможностей, — которые, если нет аудитории смотреть или слушать, почти ничего не значили. У него есть третья пьеса, но он все еще торчит на середине второго акта, еще не придумал финала первого. Это значит, почти ничего нет. Вот что у него есть.

А этот Грант! Этот сучий сын! Как он осмеливается приходить с такой потрясающей потаскухой, как старушка Лаки? У него на нее не больше прав, чем у любого другого. Она предана ему, как тигрица. Она любит его. И почему? Она его встретила. Их познакомил общий друг. Общий друг познакомил их, а она была готова влюбиться в любого, так что Грант попал в соус. Почему он ее встретил? Почему не Дуг? Это легко могло случиться. Что такого в Гранте? Его Моральная Целостность? Ха! Ну, он жил с потаскухой постарше на четырнадцать лет, трахая ее в ее же доме, в доме ее мужа, да еще муж его поддерживал — пока работа не стала приносить деньги. Черт, он даже алименты не должен был платить, хотя бросил ее! Что же за счастье! Моральная целостность! Лаки думает, что он морально цельный человек?

Следующая мысль поразила Дуга.

Что, если бы кто-то рассказал Лаки о Кэрол, что тогда сказала бы она о моральной целостности? — вот эта мысль.

Почему он не сказал? Какого черта не сказал? Он бы мог так незаметно это подбросить, что она бы и не поняла, откуда мысль появилась. И Грант заслужил это. Почему, господи, он даже не подумал об этом! Что же тогда Исмайлех за мыслитель? Нет. Нельзя делать такие вещи лучшим друзьям. Даже если они того заслуживают.

Сидя у балюстрады, Дуг скорее ощутил, чем услышал, что за спиной кто-то вошел на террасу. Он молча вжался в стул, сжал тяжелую хрустальную пепельницу, лежавшую на коленях, и ухмыльнулся, неожиданно ощутив прилив свободы. О'кей, давай, ты!

— Дуг? — сказал сзади мягкий голос Кэрол Эбернати. — Это ты Дуг?

Он расслабился и встал.

— Да. Привет, Кэрол! Господи, я тебя разбудил? Прости.

— Нет. Я сама проснулась, а потом увидела свет внизу и подумала, что это, наверное, ты.

— Я как раз брал на посошок перед сном. — Он отвернулся и снова глянул на город и почему-то сжал челюсти. Некоторые огни еще горели.

Она подошла и встала рядом, тоже глядя на город. На ней был один из лучших ее халатов, повязанный поясом в японском стиле с пушистыми помпонами на концах. Тяжелые груди над поясом хотя и провисали слегка, но выглядели совсем неплохо.

— Отправил наконец юных влюбленных в Кингстон? — тихо спросила она.

— Да, — легко ответил Дуг. — Да. И все были до чертиков счастливы.

— Где ты был сегодня весь день? Я думала, что они вчера улетели.

— Ну, Бонхэм должен был нырять сегодня. Парочка слетела в машине с моста. И он хотел, чтобы Рон помог. Вот они и задержались. Вот… и я с ними был.

— Да, я слышала об инциденте. Какой-то бедный женатый мужчина и его девушка. Как тебе показалось, они счастливы?

— Да, — ответил Дуг не без удовольствия. — Да, они показались мне очень счастливыми.

Кэрол печально подтянула еще один стул, села и положила ноги на балюстраду.

— Как ты думаешь, он женится? — спросила она.

— Да, почти уверен. Сначала он колебался, но сейчас склонен принять это как Судьбу. И она все сделает, чтобы выйти за него.

Кэрол долго молчала, глядя на город.

— Уж конечно, — печально сказала она наконец.

Сегодня вечером у нее была спокойная, умная нежность, грусть принятия жизни, и это соответствовало его настроению. Именно такой помнил ее Дуг в тот первый вечер, когда они познакомились, он приехал в Индианаполис, а Грант был в Нью-Йорке.

— Как ты думаешь, она бы поехала жить с ним в Индианаполис? — спросила Кэрол.

— Зачем? — Затем он заговорил с. некоторой радостью, которую старался скрыть. — Да, думаю, она поедет с ним жить в Индианаполис. Думаю, она бы все сделала, абсолютно все, чтобы выйти за него и стать его женой. Она до умопомрачения его любит. — Как он в это влез? Но он наслаждался. Он сам не так уж сильно в это верил. Но почти верил. — А почему ты спрашиваешь об этом?

— Почему? — Она повернула к нему лицо. Он стоял у балюстрады, и ему показалось, что глаза у нее незрячие, слепые. В них блестели, но не падали слезы. — Ты, наверное, никогда не думал и не замечал. Но я была его любовницей. Все эти годы. Не догадывался?

— Нет! — солгал он. — Нет. Я пару раз об этом думал, но это казалось слишком… — он бы хотел сказать «неуместным», но проглотил слово. Вместо него он пожал плечами и помахал руками. — Это было прекрасно скрыто от всех.

Кэрол уже снова смотрела на город.

— Ну, думаю, с моей стороны это был грязный трюк, но я заставила его купить этот дом и потратить все деньги, чтобы он держался подальше от Нью-Йорка и таких девушек. Так что у него не так много денег, чтобы попытаться уехать.

— А новая пьеса?

— Ну, конечно, если она будет успешной, то какая разница.

Дуг хохотнул.

— Да, грязный трюк. А как новая пьеса?

— Не знаю. Я не могу о ней судить. Там обо мне, — жалобно сказала Кэрол. — Так что не могу сказать, принесет она деньги или нет. Должна.

— И если будут деньги, он уедет из Индианаполиса с невестой, верно?

— Верно. Полагаю, что ей я, естественно, не понравлюсь.

— С другой стороны, если денег не будет, он должен будет привезти невесту туда, да?

— Да.

— Напротив тебя?

Кэрол глянула на него и снова на город.

— Да.

Дуг закусил нижнюю губу. Он должен был восхищаться этим. Какая хреновина в задницу старику Гранту! Мать его так, надо помочь в этом! Что-то в натуре Дуга, что-то женское, или просто заговорщицкое, глубоко соответствовало женским хитростям Кэрол Эбернати. В свое время он играл довольно грязные игры, некоторыми он гордился, некоторыми нет, но эта ситуация била его по рукам. Какая закулисная интрижка: тайно воткнуть булавку в новый брак! Неожиданно рассердившись на всех женщин, он подумал, не сказать ли ей, что все уже знает от Гранта. Но вместо этого он спросил:

— У нее будут некоторые неприятности со свекровью, а?

— Я просто заинтересована в его работе. Вот и все, на что я теперь имею право.

— Ну, ты знала, что когда-нибудь это случится, не так ли?

Нежное лицо Кэрол отражало печальное раздумье.

— Думаю — да, — сказала она. — Но я думала, что у меня будет больше участия в выборе, который он сделает.

Иисусе! — восхищенно подумал Дуг. Он завидовал. Подбирать себе преемницу: кого она хотела бы. И ведь она бы пошла на это! Так все запланировать! Иисусе, это как какая-то греческая трагедия. Не удивительно, что она сумасшедшая! Удивительно, что Грант-то — нет. Или, может, и он тоже. Сыграть с молодой невестой такую штуку! Какая бы пьеса (игра) была! Все, кто рождается писателем, должен рождаться и сплетником! Где еще заполучат они материал? Такое не придумаешь!

— Просто я заинтересована в его работе, — сказала Кэрол.

— В этом мы все заинтересованы, не так ли? — грубо сказал Дуг. — Ну, слушай, — сказал он более грубо, чем думал. Он хотел быть честным. Но, может, было в этом и немножко злобненького удовольствия, а? Наверное. — Скажу, что я думаю. Я думаю, что эта девушка, наверное, лучшая из тех, что он может найти. Во всем этом проклятом мире! Я точно говорю! И она тоже беспокоится из-за его работы. Если есть та, на ком ему нужно жениться, так это на ней.

— Ты и правда так думаешь? — прошептала Кэрол.

— Да. Правда, — глядя на ее лицо, ответил Дуг. Он все же наслаждался этим. — И я думаю, ты должна это понять. Черт, я бы сам на ней женился, если б она меня любила.

— Ты сам?

— Да.

— И тогда у тебя было бы три, — улыбнулась Кэрол. — Ты бы троим платил алименты. А не двоим.

Дуг хрюкнул, потом ухмыльнулся.

— О'кей. Правда, ты сэкономила ему алименты за эти чувствительные годы. Но я все же говорю именно о ней. И тебе лучше принять это во внимание. — Господи, зачем он это сказал? Так сильно! Он же не верил в это. Не так сильно. Как и во всех других взаимоотношениях все так случайно. Кто знает? — И она очень яркая, — добавил он. — Мозги у нее есть.

— Я всегда думала, что он женится на добродушной глупышке, — прошептала Кэрол. — Как Джойс. — Но это был не ответ Дугу, и она по-прежнему задумчиво смотрела на город. — Тяжелую роль я себе выбрала, Дуг, — наконец задумчиво сказала она. — Иногда я сомневаюсь, вытяну ли.

Дуг резко отошел от балюстрады.

— Ладно, я хочу еще выпить. И идти спать.

— Я тоже пойду, — сказала Кэрол и встала. Но у двери остановилась. — Я должна убраться отсюда, Дуг, — сказала она неожиданно. — Забери меня отсюда. Куда-нибудь. Куда угодно. Я не могу больше здесь. Я не могу видеть эти лица. Я не хочу их видеть. Особенно Ханта, я не могу его видеть.

Дуг пожевал верхнюю губу.

— Ты что, хочешь сейчас ехать? Ночью?

— Нет. Хотя хорошо бы. Но не хочется брать машину у Эвелин, потому что я не знаю, куда и насколько уеду. — Она вздохнула и потерла лоб. — Поедем завтра. Поедем в Монтего Бей. К твоим друзьям. Родственникам. Всего на неделю. Неделю. Тогда я буду в порядке. Может, просто поездим. Вокруг острова. Говорят, это прекрасный маршрут.

— О'кей, — услышал свой ответ Дуг. — Завтра возьму напрокат машину в «Хертце». Но я бы не советовал пытаться увидеть их в Кингстоне.

— О, нет-нет, — сказала Кэрол. — Ничего подобного.

Когда он вернулся из бара с полным стаканом, она уже ушла.

Губы у него искривились в бесшумном свисте. Дуг пил на террасе почти чистый виски. Но сначала он из предосторожности выключил свет. Комната у него была внизу и в конце длинной галереи, так что она не будет знать, ушел он или нет.

Усевшись в кресло и снова положив ноги на перила, он думал о новой пьесе Гранта и о своей новой пьеса Кэрол — несмотря на то, что сейчас она расстроена и сердита — казалась ужасно холодной, когда говорила с ним о пьесе Гранта. Грант тоже скрытничал, когда он его прокачивал по пути в Монтего Бей и потом. Так это о ней! Ее образ. Это могло объяснить, почему оба они не хотят говорить. Или это потому, что оба они не доверяют Дугу Исмайлеху, считая, что он украдет. Или хоть частично так думают.

Черт подери этого Гранта, подумал он с каким-то восхищенным раздражением. Как кто-либо вообще мог сделать ту третью пьесу, и не просто, а сделать успешно, — это выше понимания Дуга Исмайлеха. Он целиком читал ее уже давно, до ее выхода, до постановки, и готов был поклясться последним центом, что она провалится. Конечно, он не сказал об этом ни Гранту, ни Кэрол. Зачем пылить? Но — пять моряков, запертых в каюте эсминца, лежащего на дне Перл-Харбор на следующий день после Перл-Харбор. Вот и всего-то. Одна декорация. Одна декорация почти в темноте. И сидят пятеро парней, ожидая, когда кончится воздух, когда они умрут. Пять парней говорят о смерти, о жизни, о своей жизни. Время от времени за сценой бьют по стальной тарелке, чтобы зритель думал, что ныряльщики все еще пытаются добраться до них. Должны были разнести в клочья. И что же? Нет, сэррр… Нет, дорогуша, не так было. Почти такой же боевик, как и первая.

Дуг должен был честно признать, что хорошей вещью, великой вещью здесь было то, как эти парни сидят перед лицом смерти, притворяясь твердыми, честными и храбрыми, притворяясь мужчинами, и как каждый постепенно в разговоре последовательно доказывал тем, что он говорил и раскрывал о своем прошлом, что он таким вовсе не был. Последовательно доказывал это аудитории, если не сотоварищам по заключению, которые в буквальном смысле слова сидели в той же лодке и должны были принимать эти выдумки за чистую монету, раз хотели, чтобы и их роли уважали. Рассказывайте об иронии! И так они все и умерли тупыми, ничего не сумев извлечь из этого опыта.

Но в этом не было оснований для успеха. Скорее напротив. И все же успех был. Люди перли на нее. «Белк… и их глаз». Хорошее название, но не настолько. А люди шли.

Дуг знал, что сам и не замахнется на такое. Даже если бы думал. Но он и не подумает. Это не его. В душе возникла глубокая, грязная, бездонная пустота при мысли о своей новой пьесе. Он не хотел о ней думать.

Героя он писал с себя и с парня, которого знал во время войны в Персии. Ситуация основывалась на романе, который у него был через пару лет после женитьбы. Это плюс некоторые жестокие события, случившиеся в Персии во время войны. Не с ним, а с тем парнем. Он все время знал, что в этой идее самая большая опасность в том, что герой может получиться слишком героическим. А он, кажется, ничего не мог с этим поделать. Он, кажется, не мог заставить парня сделать что-то плохое. Да и кроме того, он должен быть каким-то героем. Он пытался скрыть это, делая парня грубее и жестче, чем он в общем-то должен бы быть. Но Пол Гибсон, прочитав все это, написал, что думает, что герой слишком значительный и хладнокровный, в нем нужно больше доброты и сострадания. Но как только он писал о нем что-нибудь доброе и сострадательное, Пол отвечал, что это не сострадание, а сентиментальность. Какого от него хотят? А, ну это все!.. — подумал он, допил и пошел спать.

Встав, он обнаружил, что крепко напился. Ну, ладно. Тогда хоть сумеет заснуть. Так что завтра он повезет старушку Кэрол в Mo-Бей. Ну, неделька или около этого без работы, какого черта? Ему почти нравилось это.