История России. Факторный анализ. Том 1. С древнейших времен до Великой Смуты

Помимо мехов, главным товаром русов были рабы – «челядь». «Восточные писатели X века в живой картине рисуют нам русского купца, торгующего челядью на Волге, – писал В. О. Ключевский, – выгрузившись, он расставлял на волжских базарах, в городах Булгаре и Итиле свои скамьи, лавки, на которых рассаживал живой товар – рабынь. С этим же товаром являлся он и в Константинополь…»[529] В роли работорговцев выступали, в первую очередь, князья и их дружинники.[530] Летопись сохранила упоминание о трех селах Владимира, в которых содержалось восемьсот наложниц князя;[531] по-видимому, в данном случае речь идет не столько о наложницах, сколько о запасах предназначенного для продажи «живого товара».[532] В те времена рабыня стоила 5 «гривен кун»;[533] «кунами» и «ногатами» тогда называли арабские дирхемы или заменявшие их «меховые деньги», шкурки куниц.[534] Мусульманские купцы в Булгаре и Итиле платили за рабынь и меха дирхемами, и дирхемы были самой распространенной монетой, как на Руси, так и в Скандинавии. 20 дирхемов-ногат составляли «гривну кун»;[535] таким образом, рабыня в Киеве стоила 100 дирхемов, в то время как в Багдаде «красивая белая рабыня, совершенно ничему не обученная», стоила 15 тысяч дирхемов.[536] Эти цифры помогают понять суть русско-варяжской торговли: она приносила такие прибыли и имела такой размах, что Скандинавия и Русь были заполнены арабской монетой; от этого времени осталось более полутора тысяч кладов, причем лишь один клад, найденный в районе Мурома, содержал 42 килограмма серебра.[537] Отток серебра с Ближнего Востока на Русь был настолько велик, что в XI веке на Ближнем Востоке появилась острая нехватка серебряных дирхемов – специалисты считают, что это было следствием огромных масштабов работорговли.[538]

Ахмед ибн Фадлан, побывавший в Булгаре в 922 году, оставил описание русов, которые приплывали по Волге на кораблях, наполненных мехами и рабами.[539] По-видимому, это были купцы из Новгорода и из-за моря. Из Киева к Булгару вела сухопутная дорога, на ней располагалось 20 станций, где купцы могли найти приют и отдых.[540] Однако в конце X века кочевые тюрки перекрыли волжский путь и караванную дорогу из Булгара в Хорезм. О прекращении торговли с мусульманскими странами свидетельствует резкое уменьшение поступления в Европу арабских дирхемов; в XI веке дирхемы, бывшие основной монетой на Руси, исчезли из обращения; их заменили слитки серебра и «меховые деньги».[541] Основным рынком для сбыта полюдья теперь стал Константинополь.

В Константинополе платили за рабов по большей части шелками, «паволоками», по две паволоки за челядина;[542] одна паволока стоила от 10 до 50 номисм. В переводе на арабские деньги раб стоил 320 – 1600 дирхемов; рабыни (судя по величине таможенных пошлин) стоили в 4 раза дороже.[543] По некоторым оценкам, количество рабов, ежегодно продаваемых в арабские страны и в Византию, исчислялось десятками тысяч, не случайно слово «славянин» приобрело в европейских языках значение «раб».[544]

Русы называли рабов «челядью», это слово переводится со старославянского как «неразделенные братья», крестьянская семья. На языке славян «челядина» – это просто «девушка», а на языке дружинников-русов – «рабыня».[545] Эти смысловые соответствия показывают, каковы были отношения между русами и славянами. Жителей славянских деревень называли смердами, и презрение, которое питали русы к смердам, нашло свое выражение в слове «смердящий».[546] Однако русы не слишком притесняли покоренных славян; уплачивая требуемую дань, смерды могли жить по своим старым обычаям.[547] Власти почти не вмешивались в жизнь общин: «Русская Правда» говорит, что в случае совершения убийства община-«вервь» сама должна искать преступника или платить виру.[548] По «Русской Правде», убийство смерда каралось так же, как и убийство раба, штрафом в 5 гривен; для сравнения, вира руса составляла 40 гривен, а вира княжеского дружинника или даньщика – 80 гривен.[549] 80 гривен – это был размер дани с целой волости; таким образом, в случае убийства даньщика вервь должна была выплатить огромную контрибуцию.[550] Лишь в редких случаях, находясь в тяжелом положении, князья призывали смердов в войско; в летописи рассказывается, как в 1016 году князь Ярослав после похода заплатил новгородцам (то есть русам) по 10 гривен, а смердам – по гривне.[551]

Сословное деление древнерусского общества нашло свое выражение в формуле, часто встречающейся в новгородских летописях: «кто купець пойдеть в свое сто, а смерд пойдеть в свой погост».[552] Таким образом, горожане традиционно отождествлялись с подразделявшимися на сотни купцами-воинами, а смерды – с погостами, центрами деревенских общин и одновременно центрами сбора дани. «То, что называлось станановищем у древлян (ср. старопольское stan – остановка князя при полюдье), то у словен называлось погостом (ср. старопольское goszczenie – полюдье, русское „угощение“)».[553] Напомним, что шведское «полюдье» называлось «вейцла», «пир», потому что бонды встречали конунга «угощением» – но в Швеции это угощение было добровольным.

Конечно, славяне иногда восставали против завоевателей. В 945 году князь Игорь пожелал повторно собрать дань с древлян и был убит восставшими. Вдова Игоря Ольга (Хелга) жестоко подавила сопротивление славян: «…взяла город и сожгла его, городских же старейшин забрала в плен, а прочих людей убила, а иных отдала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань».[554] После этого восстания в правление Ольги сбор дани принял более регулярный характер, полюдье постепенно заменялось системой погостов; смерды сами привозили дань на погосты и передавали ее княжеским уполномоченным. Для каждого погоста была утверждена определенная сумма дани в зависимости от числа «дымов».[555]

Данные об уровне обложения очень немногочисленны. Как говорит летопись, Олег в IX веке брал по шкурке куницы или по «щелягу» с «дыма», то есть со двора; Владимир в конце Х века брал с вятичей по «щелягу» с плуга.[556] Рало как единица налогообложения упоминается в новгородских берестяных грамотах второй половины XII века.[557] Конечно, обложение с плуга было возможно лишь там, где практиковалось пашенное земледелие. Во многих случаях дань платили, как и раньше, с «дыма», и не монетой, а заменявшими ее мехами, «кунами». Что касается «щеляга», то на Руси так называли любые серебряные монеты, и сначала в этой роли выступали дирхемы, а позже – привозившиеся из Западной Европы шиллинги.

М. Б. Свердлов обращает внимание на то обстоятельство, что в Англии викингам платили дань «по шиллингу с плуга» и полагает, что эту практику варяги перенесли и в страну славян.[558] Однако летопись говорит, что по «щелягу с плуга» брали до русов хазары, и возможно, что направление заимствования было обратным,

Итак, первоначально обложение смердов составляло примерно один дирхем со двора. Изменилось ли оно в дальнейшем? Известно, что смоленский князь Ростислав в 1130-х годах получал от своего княжества 3087 гривен серебра, и эта сумма не увеличивалась, по крайней мере, в течение полувека.[559] Если считать в гривне 204 грамма серебра, а в «саманидском» дирхеме – 3,65 грамма,[560] то мы получим дань в 172 тыс. дирхемов. В предположении прежней нормы сбора, один дирхем со двора, это означает, что население княжества составляло 172 тысяч дворов или примерно 850 тысяч человек. При территории княжества в 93 тысяч км2 плотность населения получается около 9 человек на км2. Насколько это согласуется с имеющимися данными о населении Киевской Руси? По оценке П. П. Толочко, плотность населения в южных районах составляла 10–12 человек на км2, в северных районах она была вдвое меньше,[561] для Смоленщины же она могла составлять 7–9 человек на км2. Эти оценки говорят о том, что норма сбора дани, по-видимому, осталась прежней, а если и увеличилась, то максимум до двух дирхемов со двора. Много это или мало? Все познается в сравнении. В середине X века в Византии среднее крестьянское хозяйство платило основной налог, «димосий» или «канон», в 2 солида, что эквивалентно 24,5 «саманидским» дирхемам.[562] Чем объясняется столь большая разница? Может быть, относительной дороговизной серебра на Руси, то есть его более высокой покупательной способностью? Данных для сопоставления цен очень мало, но мы знаем, что корова в XII веке стоила на Руси 2 «гривны кун», то есть 102 г серебра, а в Византии IX–X веков – 3 солида, то есть 13,5 г золота или 135 г серебра.[563] Разница в покупательной способности серебра имеется, но даже с ее учетом налог в Византии будет превосходить налог на Руси в 18 раз. Подобный же результат получится, если мы сравним русскую дань с налогами в Египте после арабского завоевания – там на взрослого мужчину приходилось 24–26 дирхемов податей.[564] В конечном счете остается единственное объяснение: варяжское государство было слабым и оказалось не в состоянии наладить жесткую систему обложения покоренных славян. Русские князья не имели такого мощного налогового аппарата, как византийские императоры или халифы, они не использовали практику бирок-квитанций и не искали укрывающихся от налогов. Налоговая система была примитивной, дань собиралась с целых волостей без реального учета числа людей, пашни, скота.[565] В итоге налоговое давление государства на крестьян было незначительным. Соответственно, незначительными были и финансовые возможности княжеств. Если дружинник получал 50 гривен серебра, то трех тысяч гривен могло хватить лишь на содержание нескольких десятков дружинников. Однако дружины были гораздо более многочисленными. За счет чего жили дружинники? Очевидно, в значительной мере за счет военной добычи. Слабость государства побуждала дружины искать добычи в войнах – дальние походы киевских князей имели характер набегов, целью которых был прежде всего захват добычи. Покорение отдаленных славянских племен тоже сопровождалось захватом добычи и полона, а позже, когда все племена были покорены, настало время междоусобных войн. Добыча и полон сбывались в торговых экспедициях в Константинополь и Булгар – поэтому дружинники и городская знать были тесным образом связаны с торговлей.

Процессы социально-культурного синтеза оказали чрезвычайно сильное влияние и на хозяйственную жизнь славян. Как отмечалось выше, составной частью скандинавской диффузионной волны было развитое металлургическое производство. В IX веке диффузионные волны распространения кузнечной технологии, скандинавской на севере и хазарской на юге, привели к тому, что в стране славян в изобилии появились стальные топоры и ножи, железные лопаты, мотыги, наральники, серпы, косы и прочие орудия земледельца. Эта «железная революция» намного облегчила расчистку лесов под поля и обусловила огромный рост населения в последующие столетия.

Другим важным диффузионным процессом, который начался еще в хазарское время, было распространение пахоты на лошадях. Как отмечалось выше, эта инновация была связана с появлением усовершенствованной конской упряжи, хомута, и поначалу получила распространение в лесостепных областях на Дону и на левобережье Днепра. К Х веку хомут получил известность и в северных землях славян; а затем – в Скандинавии, откуда попал в Западную Европу.[566] Для пахоты расчищенных от леса участков, «лядин», был создан облегченный плуг, соха; соха позволяла рыхлить землю с остатками корневищ – таким образом можно было продлить срок эксплуатации расчищенной земли. На участках с хорошей почвой это позволяло перейти от подсечной системы к пашенному земледелию с использованием паров.

В отличие от кузнечного дела гончарное ремесло было чисто славянским: скандинавы, как известно, не знали гончарного круга до XII века. Гончарство пришло в лесостепное Причерноморье вместе с отступавшими из Паннонии дулебами и представляло собой наследие провинциально-римской культуры.[567] Однако распространение этого ремесла в лесной зоне было очень медленным и постепенным; в сельские районы этой зоны проник только ручной гончарный круг, который и бытовал здесь вплоть до XIX века.[568] В городах русов гончарство – в отличие от кузнечного дела – считалось «низким» ремеслом смердов.

Некоторые изменения произошли также в области домостроительства, хотя основным типом жилищ по-прежнему оставалась славянская срубная полуземлянка с печью в углу. Поселенцы на Ладоге обитали в характерных для скандинавов прямоугольных «больших домах», но в соответствии с более поздней шведской традицией эти дома были разделены промежуточной стеной на отапливаемую часть и холодную «клеть». Как полагают, эта домостроительная схема позже была заимствована славянами и легла в основу русского «пятистенника».[569] Что касается городов, то они в значительной степени состояли из дворов, принадлежавших дружинникам или купцам. Каждый двор представлял собой комплекс сооружений из больших домов с многими комнатами; почти все они были двухэтажными и отапливались русскими печами.[570]

Варяги Рюрика прибыли в страну славян без женщин и – также как в Нормандии – примерно через полтора столетия после завоевания они ассимилировались и переняли местный язык. Такой же была участь варягов-дружинников, пришедших позже; они женились на славянках; их дети были наполовину славянами, а их внуки мало чем отличались от славян. Процессы постепенной ассимиляции хорошо прослеживаются на материале могильников Гнездова: в погребальном инвентаре появляются украшения, совмещающие скандинавские и славянские традиции.[571] Дружинники-русы перенимали не только славянский язык, но и славянских богов: они отождествили скандинавского бога грозы и войны Тора со славянским Перуном и стали приносить ему человеческие жертвы.[572] Со временем русь стала отличать себя от варягов, и этнические различия перешли в социальные: слово «русь» стало обозначением высшего слоя славянского общества, а затем так стали называть и славян, подвластных руси. Однако, как отмечал А. А. Шахматов, в XI–XII веках было еще живо представление «о том, что имя Руси – это имя княжеской дружины, княжеских бояр и вообще правящих верхов».[573]

Процесс этнического синтеза отразился в русском языке заимствованием ряда скандинавских слов. Многие из них отражают военно-морскую терминологию: якорь, шнека (вид судна), лавка (для гребцов), ящик, стяг; другие заимствованные слова связаны с функциями дружины: гридь (младший дружинник), тиун (управляющий), ябетник, кнут. Можно упомянуть также берковец – мера веса, происходящая из Бирки, и слово «скот» в значении «деньги» – при отсутствии денег и на Руси, и в Скандинавии было принято расплачиваться скотом.[574]

3.5. Трансформация по византийскому образцу

Как утверждает диффузионистская теория, волны заимствований порождаются фундаментальными открытиями и исходят от центров военной силы, от обществ, овладевших новым оружием. Норманнское нашествие было обусловлено появлением фундаментальной военной инновации, дракара, и норманны продолжали свои завоевания, пока не столкнулись с другой, более эффективной военной технологией – с использованием тяжелой кавалерии. Это произошло в 971 году в битве при Доростоле. Скандинавская волна столкнулась с диффузионной волной, вызванной распространением рыцарства; русы осознали, что Византия является новым центром могущества, которому в конечном счете придется подражать, и у которого придется учиться.

Если отстраниться от конкретной ситуации, то нужно отметить, что тяжелая кавалерия была создана кочевниками, которые первыми стали использовать стремя. Но в Х столетии эта военная инновация была освоена двумя могущественными державами, Византией и Империей Карла Великого, которые эффективно использовали тяжелую кавалерию для новых завоеваний и расширения сферы своего политического влияния. На Западе этот процесс привел к распространению германской (франкской) диффузионной волны – граничившие с Германией варварские княжества были вынуждены трансформироваться по франкскому образцу, заимствовать рыцарский строй и – самое главное – принять имперскую идеологию, латинское христианство. В 960-х годах крестились король Дании Гаральд Синезубый и князь поляков Мешко, в 970-х годах – венгерский король Геза. На юге Европы подобные процессы были результатом византийского влияния, здесь к тому времени уже приняли православие болгары, сербы и моравы. В 860-х годах Константин Философ создал славянскую письменность, а затем его брат Мефодий перевел на славянский язык Библию. Это было в своем роде революционное событие, так как прежде считалось, что Бога можно славить только на трех языках, еврейском, греческом и латинском. Римский папа Адриан II разрешил богослужение на славянском языке, но в дальнейшем церковь не делала таких исключений вплоть до эпохи Реформации.

Перевод Библии на славянский язык способствовал быстрому распространению христианства среди славян – а также и среди русов, служивших в варяжской гвардии в Константинополе или прибывавших туда по торговым делам. Русь была связана с Византией сбытом полюдья, который был жизненно необходим для функционирования ее социального организма. Фактически она входила в византийскую «мир-экономику», находилась в экономической зависимости от Византии, поставляя в метрополию товары, востребованные константинопольским рынком, и получая на этом рынке предметы роскоши, обозначавшие социальный статус русов. Таким образом, признание военного превосходства Империи дополнялось признанием неразрывной связи с имперской экономикой – это были две причины, обусловившие трансформацию по византийскому образцу. В конечном счете целью принятия христианства было создание прочного союза с могущественной державой, враждебные отношения с которой грозили бы Руси экономической и военной катастрофой.

Крещение Руси в 988 году стало своеобразным символом трансформации русского общества по византийскому образцу – однако следует подробно проанализировать, в чем конкретно состояла эта трансформация, каковы были ее военно-технические, социально-политические и культурные компоненты.

В соответствии с диффузионистской теорией, главным проявлением трансформации были военные реформы – преобразование русских дружин по византийской модели. Дружинники сели на коней, они заимствовали у победителей при Доростоле чешуйчатые панцири, легкие миндалевидные щиты, пики, жесткие седла с высокими луками, стремена с прямой подножкой и прочее снаряжение тяжеловооруженных всадников.[575] Потомки норманнов – так же, как в Нормандии – превратились в рыцарей. Правда, способ содержания этих рыцарей отличался от принятого на Западе – он был таким, как в Византии, где гвардейцы не имели бенефициев, а находились на содержании Дворца.

В социально-политическом отношении подражание Византии означало подражание византийскому самодержавию. И. Я. Фроянов трактует принятие христианства как политический переворот: Владимир посылает в разные области государства двенадцать своих сыновей, которые отстраняют местные власти, организуют крещение и налаживают новую централизованную систему управления. В цитадели варяжских традиций, Новгороде, это привело к большому восстанию: «бысть между ними сеча зла». Реформа вызвала сопротивление также в некоторых других областях – но все восстания были подавлены.[576]

Установление самодержавия нашло яркое отражение в идеологической сфере. Князь Владимир в крещении принял имя Василий – в честь императора Василия II.[577] На появившихся в то время первых русских монетах Владимир изображен сидящем на троне в императорском одеянии и в византийской короне («стемме»).[578] Митрополит Иларион называл Владимира «единодержцем земли своей», а Ярослав в «Повести временных лет» поименован «самодержцем земли русской».[579] Оба этих термина являются кальками титулов византийских императоров – «монократор» и «автократор».[580] Летописцы рисуют русских князей по образцу и подобию императоров:[581] благочестивые князья строят соборы, покровительствуют церкви, защищают вдов и сирот, вершат справедливый суд. Не без влияния церкви создается судебная система – один из основных атрибутов государственности. «Повесть временных лет» рассказывает, как епископы-греки побудили Владимира приступить к наведению порядка, утвердить княжеский суд и «казнить разбойников».[582] При Ярославе Мудром появляется первый русский законодательный кодекс, «Русская Правда»; он содержит следы как византийских, так и скандинавских влияний.[583] Характерно, что на Руси, как и в Византии, епископы выступали в роли судей по многим гражданским делам; они судили по греческим судебникам, получивших название «кормчих книг»;[584] в сохранившихся списках переводы этих судебников обычно соседствуют с «Русской Правдой». Однако в отличие от других «варварских правд» в «Русской Правде» не содержалось запрета на продажу рабов за границу – это подчеркивает значение работорговли, которую вели русские города.

Необходимо отметить, что христианская церковь со своего рождения несла в себе идею социальной справедливости. Естественно, что и на Руси церковь по мере возможности старалась облегчить положение угнетенных, прежде всего рабов. «Челядь же свою тако же милуй, – увещевали господ монахи, – дажь им потребныя; показай же я на добро не яростию, но яко дети своя».[585] Отцы церкви ставили князьям в пример благочестивых и радеющих о справедливости византийских императоров. Проповедь милосердия и смирения привела к тому, что в славянских деревнях распространение христианства не встречало такого противодействия, как в городах русов. Археологические данные говорят о том, что это распространение было медленным и постепенным – христианский культ мирно соседствовал с языческими обрядами и поверьями, а потом и сросся с некоторыми из них, превратившись в своеобразную народную религию.[586]

Крещение Руси при Владимире приобщило молодое русское общество к христианскому миру и открыло дорогу мощному византийскому культурному влиянию. Основным проводником этого влияния была русская церковь; русские митрополиты и епископы по большей части были греками, которых присылали из Константинополя.[587] Их сопровождало множество ученых греков, переводивших на русский язык православную литературу, в первую очередь богослужебные книги, но также и житийные сочинения, и некоторые тексты энциклопедического характера, такие, как хроники, «Христианская топография» Козьмы Индикоплова, «Физиолог». Во многих городах были созданы церковные школы, и таким образом стал формироваться слой по-гречески образованной элиты. Известно, что все князья последующей эпохи были грамотными людьми; князь Всеволод Ярославич (правил в Киеве в 1078–1093 годах) знал пять языков. Довольно значительным был процент грамотности и среди горожан. Ярослав Мудрый создал большую библиотеку в Святой Софии, при нем началось русское летописание, и были переведены некоторые греческие историки: Иоанн Малала, Георгий Синкелла, Георгий Мних. Помимо школ, церкви создавали также и больницы; из летописей известно, что на Руси работали сирийские и армянские врачи. Из Византии пришли на Русь и начатки математических знаний; таблица умножения называлась «счет греческих купцов», а числа записывали на греческий манер, с помощью букв.[588] У греков были заимствованы некоторые русские меры, в частности, «косая сажень» в 216 см – это обычная византийская «оргия», равная семи футам, а «великая сажень» в 248 см равна восьми греческим футам.[589] Одно из поразительных свидетельств технического прогресса Руси под воздействием византийского влияния – это появление в XII веке лесопильных рам, приводимых в движение водяными колесами. Одна из таких машин была установлена на приграничной реке Рось и использовала энергию водопада.[590] После монгольского нашествия секрет лесопилок был утерян, и они вернулись на Русь только в XVII столетии.

Появление каменных церквей означало революцию в славянской строительной технике. Греки принесли на Русь технологию строительства из обожженного кирпича с применением известкового раствора. Это была довольно сложная для тех времен технология, включавшая строительство особых печей для обжига кирпича и выделки извести. В то время использовался тонкий кирпич (2,5 см толщины), известный в Византии и на Руси как «плинфа»; древнерусское обозначение извести «вапьно» также пришло из греческого языка. У греков были заимствованы применение поливных керамических плиток и технология производства оконного стекла. Оконное стекло получило довольно широкое распространение и использовалось не только в церквях, но и в богатых домах. Одновременно развивалось и производство стеклянной посуды, которая перестала быть редкостью. Разноцветные стеклянные браслеты стали излюбленным украшением жительниц русских городов – но в славянских селах эти престижные вещи почти не встречались.[591]

Излишне говорить о том, что архитектура русских церквей копировала греческие образцы. Характерными конструктивными элементами зданий были бетонные основания фундаментов и купола на световых барабанах. Диаметр центрального купола киевского собора Святой Софии составлял 7,7 метра, что, конечно, уступало размерам купола Софии Константинопольской (31 м). Тем не менее киевская София была одним из крупнейших храмов того времени – среди западноевропейских соборов ее превосходили только Аахенский собор и собор Святого Марка в Венеции (построенный также византийскими мастерами).

Спрос на церковную утварь способствовал развитию ювелирного дела. В 988 году князь Владимир вызвал греческих мастеров, изготовивших утварь для первого киевского храма, Десятинной церкви. Эти ремесленники создали в Киеве постоянные мастерские, положив тем самым начало славянской ювелирной школе. Подобные мастерские появились также в Великом Новгороде, Рязани, Суздале, Владимире и Чернигове. Многие престижные товары, обозначавшие привилегированное положение знати, теперь изготовлялись на Руси – известно, к примеру, что Владимир приказал отлить серебряные ложки для своих дружинников. Среди многочисленных драгоценностей, встречающихся в захоронениях Х – ХII веков, отдельные типы ожерелий, браслетов, перстней, серег и височных колец носят несомненно славянский характер. Некоторые вещи при этом своей технологией изготовления явным образом копируют чужеземные образцы, например, византийскую эмаль. Близ Десятинной церкви в Киеве были найдены остатки ювелирной мастерской с тигельками, в которых осталась расплавленная эмаль.[592]

Ювелирные изделия византийского типа не только украшали церкви – они стали маркером принадлежности к высшим социальным слоям. Оттененная драгоценностями одежда князей и бояр также копировала византийские образцы – так что историки восстанавливают ее на основе изображения императора Феодосия на фреске Кирилловской церкви в Киеве. Плащ-корзно был драпирующейся одеждой византийского типа, который носили только князья и бояре. Парадной княжеской одеждой были и туники из дорогих византийских паволок с длинными рукавами и боковыми разрезами внизу. В женском костюме знати также преобладали византийские формы одежды: туники, далматики, драпирующиеся плащи.[593] Византийские обычаи проявлялись и в быту высших слоев общества: стало распространенным употребление вина, оливкового масла, пряностей. Все это доставлялось из Константинополя в греческих амфорах, ввоз которых достигал 1 тысячи штук в год.[594]

Византийская технология применялась не только для строительства церквей или производства предметов роскоши. Владимир использовал новые технические возможности для строительства укреплений на границе степи. На протяжении сотен километров были возведены линии валов, которые должны были охранять Киевщину от печенежских набегов; наружная часть этих валов облицовывалась кирпичом. Были построено не менее ста крепостей-«градов», в которых стояло гарнизонами новое войско киевского князя.[595] Характерно, что это были уже не варяги и не русь: Владимир «стал набирать мужей лучших от славян, и от кривичей, и от чуди, и от вятичей, и ими населил города» – говорит летопись.[596] По-видимому, эту военную реформу следует трактовать как продолжение процесса социального синтеза, как открытие славянам доступа в ряды военного сословия. Как известно, киевский князь не доверял своевольным варягам и после окончания войны за престол постарался отправить призванных им на помощь викингов подальше от Киева – в Константинополь.[597] Появившаяся при Ярославе «Русская правда» приравняла в правах «русинов» и новгородских «словен», то есть славян, поселившихся в Новгороде и, вероятно, служивших князю.[598] Все это было проявлением закономерностей социального синтеза: стремясь стать самодержцем, правитель приближал к себе представителей покоренного народа и отдалялся от знати – от бывших сотоварищей по оружию. Такого рода реформы были связаны и с копированием византийского самодержавия, которое не признавало сословного деления и стремилось к этатистскому регулированию общественных отношений.[599]

Отчуждение монарха от знати в перспективе обычно приводило к традиционалистской реакции, к подспудной или открытой борьбе бояр против монархии. Наиболее активными были бояре «варяжского» Новгорода, которые прежде сопротивлялись введению христианства, а затем подговорили сына Владимира, Ярослава, поднять мятеж против отца. Владимир умер, не успев подавить мятеж, после чего началась междоусобная война между его сыновьями. В конечном счете Ярослав оказался победителем – и он пошел на уступки новгородскому боярству, заключил с ним договор и снизил дань с 3000 до 300 гривен.[600] Однако опорой Ярослава были не бояре, а наемные варяги, как отмечалось выше, во время войны он шесть раз призывал викингов «из-за моря».[601] Наемное войско в руках монарха всегда является орудием автократии – поэтому самодержавие устояло в междоусобной борьбе. Кроме того, экономическая система Киевской Руси базировалась не на землевладении и натуральном хозяйстве, как на Западе, а на торговле и сбыте полюдья; это давало князьям большие финансовые средства и позволяло содержать наемную дружину. Таким образом, торговля способствовала поддержанию самодержавной власти киевских князей. Фактором, препятствовавшим сохранению самодержавия, была (опять-таки варяжская) традиция выделения уделов наследникам правителя. В конце жизни Ярослав разделил государство между тремя старшими сыновьями, но некоторое время им удавалось управлять совместно. Однако в конце XI столетия киевской монархии было суждено испытать на себе новый удар, который на этот раз был нанесен внешними силами – вторжением половцев.

3.6. Наступление тюрок

Как отмечалось выше, появление стремени открыло эпоху тяжелой кавалерии, новый этап которой начался с созданием тюркского седла. Новое седло давало возможность всаднику вставать в стременах и вкладывать в удар всю массу тела – однако старое оружие, меч, было малоэффективно в таком бою. Кинематические исследования нашего времени показали, что эффективность (или «коэффициент полезного действия») меча составляет лишь 45 % – а остальная энергия удара теряется в силу различных причин. В ходе своих бесконечных войн кочевники вели поиск нового, более эффективного оружия. Это был длительный процесс: его начало отмечается у паннонских авар, которые в VII веке стали применять сначала однолезвийные мечи-палаши, а затем и кривые легкие сабли. Но в следующем столетии авары почему-то вернулись к прямым саблям – и эти прямые (или почти прямые) сабли распространились на восток в причерноморские степи, принадлежавшие тогда хазарам. Хазары сделали еще один шаг назад: они укоротили сабли и фактически вернулись к однолезвийным палашам – правда, при этом они стали наклонять ручку палаша по отношению к клинку.[602]

Вероятно, эти конструктивные вариации были связаны с недостатком прочности у тонких и длинных аварских сабель. Для настоящей сабли требовался хороший металл – литая сталь, булат. Булат («вуц») производился в Индии еще до нашей эры – но индийский булат был очень дорог. Известный ученый-энциклопедист Бируни писал, что стоимость клинка была равна стоимости слона или табуна лошадей.[603]

К X веку, однако, производство булата – правда, не столь знаменитого, как индийский – было налажено в Иране, в провинции Хорасан.[604] С распространением такого великолепного материала, как булатная сталь, сабля стала меняться, приобретая оптимальные формы. Как прослежено археологами на материалах захоронений причерноморских тюрок, прежние короткие палаши постепенно удлиняются, и появляется все большая кривизна – сабля принимает характерный для нее облик, становится совершенным оружием ближнего боя.[605] Эффективность сабли стала намного большей, чем у меча – она составляла более 80 %; это объяснялось тем, что кривая сабля наносила не просто рубящий, а рубяще-режущий удар. Кроме того, сабля была намного более маневренной, чем меч: при той же длине она была в два-три раза легче.[606]

С появлением сабли наступила эпоха настоящих кавалерийских схваток, когда всадники «рубились» друг с другом, демонстрируя свою технику фехтования. Новая тактика сражений потребовала нового защитного вооружения – у всадников появляются бронированные наплечники и остроконечные шлемы.[607] Искусство сабельного боя в первую очередь было освоено тюркскими гулямами, служившими в войсках среднеазиатских династий, Саманидов и Газневидов. Однако тюрские гулямы быстро передали новое оружие своим степным собратьям, прежде всего, огузам и кипчакам-половцам, кочевавшим в Казахстане и Средней Азии, по соседству с Хорасаном. Арабские историки, писавшие после тюркского завоевания, отмечали прежде всего умение тюрок рубиться саблями. Мирхонд писал, что в некоторых сражениях тюрки сразу же бросались врукопашную, не используя лучников.[608] Раванди отмечал, что страх перед саблями тюрок прочно живет в сердцах арабов, персов, византийцев и русов. Историк XIII века Ибн ал-Ибри описывает тюрок так: «Что касается тюрок, это многочисленный народ; главное их преимущество заключается в военном искусстве и изготовлении орудий войны. Они искусней всех в верховой езде и самые ловкие в нанесении колющих и рубящих ударов и в стрельбе из лука».[609]

Наступление степных тюрок на государства исламского мира началось в конце X века. В 999 году тюрки-караханиды почти без сопротивления овладели Мавераннахром.[610] В 1040 году тюрки-сельджуки разгромили в сражении при Данденакане армию газнийского султана Масуда – и затем, не встречая значительного сопротивления, овладели Ираном и Ираком. В 1071 году сельджуки в битве при Манцикерте нанесли поражение византийской армии и овладели почти всей Малой Азией.

Одновременно кипчаки-половцы развернули наступление в восточноевропейских степях. В середине XI века половцы разгромили печенегов и торков; печенеги бежали на Дунай, а торки (и прежде бывшие союзниками русов) нашли прибежище в киевском пограничье, на реке Роси. В 1060 году половцы совершили первый набег на Русь, а в 1068 году трое русских князей-ярославичей, Изяслав, Святослав и Всеволод, потерпели жестокое поражение от половцев на реке Альте. Это поражение вызвало новую вспышку борьбы между самодержавием и элитой – между византийской и норманнской традициями. При вести о разгроме собравшиеся на вече киевляне потребовали у князя оружие, чтобы защищать город; князь Изяслав отказал – тогда горожане изгнали князя. Течение кризиса было очень характерным: военное поражение подорвало авторитет самодержавия и киевское вече (о котором прежде ничего не было слышно) внезапно выходит на сцену и вмешивается в дела управления. Изяславу пришлось бежать, но затем благодаря польской помощи он вернул свой престол и расправился с зачинщиками бунта. Тем не менее союз между ярославовичами был нарушен, начались междоусобные войны, и в 1078 году Изяслав погиб в бою под Черниговым.[611]

Правление киевского князя Всеволода (1078–1093) было временем постоянных половецких набегов. Половцы не стремились завоевать русские земли; они придерживались той тактики, которую позже использовали крымские татары: кочевники захватывали пленных с целью продажи на рынках портовых городов Крыма.[612] Летопись в трагических тонах описывает судьбу несчастных пленников: «Страждущие, печальные, измученные, стужей скованные, в голоде, жажде и беде, с осунувшимися лицами, почерневшими телами, в неведомой стране, с языком воспаленным, раздетые бродя и босые, с ногами, исколотыми тернием, со слезами отвечали они друг другу, говоря: „Я был из этого города“, а другой: „А я – из того села“».[613] В 1092 году половецкое разорение и засуха привели к голоду и мору; в Киеве погибло по меньшей мере 7 тысяч человек.[614]

Всеволод правил самовластно, не слушал совета старших бояр, но благоволил к младшей дружине. Ненавистники обвиняли его в «вымогательствах» и «грабежах»[615] – по-видимому, в тяжелое время князь был вынужден отнимать богатства у знатных, чтобы пополнить казну. Точно так же правил и его преемник Святополк (1093–1113). По свидетельству Киево-Печерского патерика, «много насилий делал людям Святополк, без вины искоренил до основания семьи многих знатных людей и имение у них отнял».[616] Очевидно, политика конфискаций вызвала конфликт со знатью и, как следствие, репрессии против непокорных. Игумен Киево-Печерского монастыря Иоанн обличал насилия и «ненасытство» Святополка – за что был заточен в темницу в Турове.[617] Однако простой народ любил Святополка, и, когда тот во время войны с Владимиром Мономахом хотел бежать из Киева, киевляне уговорили князя остаться. В «варяжском» Новгороде отношение к самодержавию было иным – новгородцы отказались повиноваться Святополку и не приняли наместником его сына.[618]

Таким образом, мы видим здесь предсказанный теорией конфликт между монархом и знатью, в ходе которого монарх опирается на свою гвардию (у Святополка было семьсот отроков) и на простой народ – ситуация, близко напоминающая опричнину Ивана Грозного. Фоном для этого конфликта была бесконечная война с половцами, в которой Святополк долгое время терпел поражения. Эта война осложнялась соперничеством князей: враждебные Киеву черниговские князья вступили в союз с половцами и постоянно призывали их на русские земли. Лишь в 1097 году Святополку и Мономаху удалось на время прекратить распри и объединить русских князей в борьбе с набегами. В 1103 году всеобщее ополчение разгромило половцев на реке Сутень; в битве погибло двадцать половецких ханов. В 1111 году русское войско прошло в глубь степей до Дона и разгромило половецкие кочевья; после этого набеги стали относительно редкими.

Наступление тюрок было остановлено – но Русь понесла значительные территориальные потери. Были утеряны хазарские завоевания Святослава, Белая Вежа и Тмуторокань. Разорению подверглись южные земли Киевщины; погибли все поселения в юго-восточной части страны северян.[619] Массы сельского населения передвигались на северо-восток, уходя из зоны набегов.

Каким образом Руси удалось остановить тюркское нашествие? Очевидно, большую роль сыграло наличие развитой кузнечной технологии: на Руси быстро переняли оружие противника и научились делать сабли из сварной стали. Было освоено производство защитного вооружения, необходимого для сабельного боя, «броней» и остроконечных «шеломов». Конечно, русские сабли уступали хорасанскому булату – но половцы в Причерноморье не могли получать значительное количество оружия из Хорасана; поэтому они были вынуждены пользоваться трофейным русским оружием – это было признание его хорошего качества.

На Руси не только научились делать хорошие сабли – было налажено массовое производство оружия. Оружие лишилось украшений и стало изготовляться серийно, при этом появились специализированные мастерские по производству мечей, луков, шлемов, кольчуг, щитов.[620] Развернулся процесс массового вооружения горожан – того самого простонародья, которое просило у Изяслава оружие (и которое князь не хотел, да и не мог дать в достаточном количестве). О результатах этого процесса писал И. Я. Фроянов, ссылаясь на «Устав князя Всеволода Мстиславича» (1135 г.): «Если „робичичу“, сыну свободного человека, прижитого от рабыни, даже из „мала живота…“ полагалось взять коня и доспех, то можно смело утверждать, что… оружие являлось неотъемлемым признаком статуса свободного, независимо от его социального ранга».[621]

Появление многочисленных и хорошо вооруженных городских ополчений позволило отразить нашествие половцев. Другим следствием этих военных преобразований стало изменение соотношения сил между горожанами и дружиной князя: князья лишились возможности диктовать городу свою волю. В итоге горожане стали выбирать на вече князей. Первый прецедент такого рода случился после смерти Святополка, когда киевское вече избрало на престол Владимира Мономаха (1113–1125) – при этом между партиями, представлявшими разные социальные слои, произошло столкновение, и простонародье погромило дворы киевских ростовщиков-евреев. Мономах исполнил пожелания народа, отменил часть долгов и ограничил ростовщический процент. Политика Мономаха была антибоярской, как и политика Святополка: он вызвал новгородских бояр в Киев и заставил их присягнуть на верность, а строптивых бросил в темницу.[622] Княжение сына Мономаха, Мстислава (1125–1132), по выражению С. М. Соловьева было «совершенным подобием отцовского».[623] Но после смерти Мстислава «кончилось спокойствие на Руси»,[624] начались усобицы, города стали изгонять одних князей и призывать других, заключая «ряд» с ними. Горожане сами выбирали посадников и тысяцких и постоянно вмешивались в княжеское управление.[625]

В 1136 году вспыхнуло восстание в Новгороде, новгородцы отстранили от власти князя Всеволода Мстиславовича и пригласили на правление Святослава Ольговича. Таким образом «варяжский» Новгород установил порядок, тождественный исконному праву свеев «taga ok vraka konongr» – права принимать и сгонять конунгов.[626] В. Я. Петрухин полагает, что как киевские, так и новгородские события были восстановлением древней традиции приглашения князей и заключения с ними «ряда» – традиции, на время прерванной византийским самовластием Владимира и Ярослава.[627] Новгород всегда сопротивлялся этому самовластию и отстаивал свои скандинавские обычаи, поэтому восстановление «taga ok vraka konongr» означало победу традиционалистской реакции – того процесса, который, в теории следует за социальным синтезом. Согласно теории, традиционалистская реакция – если она побеждает – приводит к распаду ксенократической империи на мелкие государства потомков завоевателей. Таким образом, заимствованное из Византии самодержавие было вынуждено отступить под напором варяжской традиции.

Однако была и другая сторона этих процессов. Как отмечалось выше, в ходе «халдуновского» цикла обычно наблюдается разложение асабии завоевателей, рост индивидуалистических настроений и потребительства. Новгородский летописец, вспоминая прошлое, писал, что древние князья «не собирали много имения… но если была правая вира, то брали и давали дружине на оружие. А дружина кормилась, воюя другие страны, и, сражаясь, говорила: „Братья, послужим своему князю и Русской земле!“. Не говорили тогда: „Мало нам, князь, двухсот гривен“. Они не возлагали на своих жен золотых обручей, а ходили их жены в серебряных и так преумножили землю Русскую».[628] К XII веку, как видно, многое изменилось: и князья, и дружинники стали искать собственную выгоду.

Обычное развитие демографического цикла в ксенократических государствах подразумевает быстрый численный рост высших сословий, которые начинают испытывать недостаток ресурсов. Начинается борьба за ресурсы, которая, с одной стороны, приводит к феодализации, а с другой стороны – к фракционированию элиты, созданию группировок и междоусобным столкновениям. Таким образом, далее нам необходимо проанализировать демографическую составляющую происходивших процессов.

3.7. Первый демографический цикл

До X века развитие древнерусского общества определялось по большей части влиянием внешних сил – набегающими с разных сторон культурными кругами и процессами социального синтеза. В X веке начинают проявлять свое действие мощные внутренние факторы. Распространение железных орудий намного облегчило расчистку лесов под пашню, а появление удобной упряжи (хомута) сделало возможным пахоту на лошадях. Эти фундаментальные инновации означали «аграрную революцию», сделавшую возможным быстрое сельскохозяйственное освоение огромных лесных пространств – и, соответственно, быстрый рост населения. По данным археологических раскопок в центральных районах Смоленской области в IX–X веках насчитывалось 30 сельских поселений, в XI–XII веках их число возросло втрое, до 89.[629] В Черниговской земле, в районе Чернигова и Любеча, в IX–X веках существовало 60 поселений, в XI веке было основано еще 55, а в XII – начале XIII века – 45 поселений. Оценивая эти данные, П. П. Толочко говорит о том, что в XII веке первоначально быстрый рост населения стал замедляться, и объясняет это явление относительным перенаселением, уходом избыточного населения в города и в другие, менее населенные районы.[630]

Население уходило на свободные земли Северо-Восточной Руси, где в XI–XII веках развернулся бурный процесс колонизации. Междуречье Оки и Волги не подвергалось набегам кочевников, и здесь имелись плодородные земли – своим плодородием в особенности славилось владимирское ополье. Специалисты отмечают, что к XII веку значительные площади, покрытые прежде лесами, были превращены в поля. В земле вятичей (долина Оки) в VIII–X веках существовало 30 поселений, в XI – середине XII века – 83 поселения, а в период с середины XII – по середину XIII века – 135 поселений. В московской земле в XI веке археологами зафиксировано только 11 славянских селищ, а в XII веке их число увеличилось до 129. К XIII столетию наиболее удобные земли были уже довольно плотно населены; в районах Костромы, Углича, Кимр деревни отстояли друг от друга на расстояние 3–5 километров.[631] На Северо-Востоке появились крупные города – Суздаль, Ростов, Владимир. «Я всю Белую (Суздальскую – С. Н.) Русь городами и селами великими населил и многолюдной учинил…», – говорил князь Андрей Боголюбский.[632]

По оценке П. П. Толочко, численность населения Южной Руси в начале XIII века составляла около 6 млн. человек. Численность населения северных районов была примерно такой же, а общее количество населения Руси оценивается примерно в 12 млн.[633] Для сравнения отметим, что в 1678 году население России составляло около 10 млн. человек, то есть (если верить этим оценкам) было меньше, чем во времена Киевской Руси.[634]

Уже в IX–X веках рост населения и сведение лесов вызвали постепенный переход от подсечного земледелия к пашенному; коллективный труд на расчистке подсек уступил место индивидуальному труду на семейных наделах; это, в свою очередь, привело к распаду родовой общины. Большие родовые курганы сменились индивидуальными захоронениями, на смену большим родовым деревням пришли группы маленьких деревень и хуторов; община стала соседской, территориальной.[635] По мнению ряда исследователей, разложение общины уже в этот период привело к становлению индивидуальной собственности на землю – во всяком случае, на Северо-Западе Руси.[636]

В XI–XII веках рост населения сопровождался дальнейшим разложением общины; в общине растет неравенство, с одной стороны, появляются мелкие вотчинники,[637] с другой стороны – вынужденные покинуть свои общины «изгои».[638] Отсутствие письменных источников, к сожалению, не позволяет судить о причинах этого процесса; можно только предположить, что он был вызван нарастающим малоземельем и войнами. О разорении крестьян говорит распространение ростовщичества; многие бедняки становятся «закупами» и обрабатывают в счет долга земли крупных собственников.[639] Появляется крупное землевладение; бояре становятся владельцами вотчин, земли которых обрабатывают рабы, «закупы» и смерды – по-видимому, из числа разорившихся общинников. Дружинники садят на землю часть рабов, которых прежде предназначали для продажи; уже в конце XI века многие из них имели свои укрепленные усадьбы-замки и села, населенные зависимыми крестьянами и рабами.[640] В те времена работа рассматривалась как принудительный труд раба: слово «робити» означало одновременно «обращать в рабство» и «принуждать к рабской работе».[641] «Русская правда» упоминает о рабах гораздо чаще, чем о свободных крестьянах, «смердах»[642] – в хозяйствах знати и горожан работали в основном рабы. Особое место занимало княжеское землевладение; населенные рабами княжеские села упоминаются уже в X веке, в XII веке встречаются описания княжеских имений с многими сотнями рабов и зависимых смердов.[643] Однако в целом крупных земельных владений было еще немного, основную часть населения составляли свободные общинники.[644]

Среди всех поселений археологи выделяют укрепленные поселения, распространение которых связано не только с ростом населения, но и с деятельностью государства по подчинению сельского племенного мира. По данным А. В. Кузы, из 862 укрепленных поселений, о которых имеются соответствующие археологические сведения, в IX – начале XI века существовало 181 поселение; в XI – начале XII века – 321 поселение, и в середине XII – середине XIII веков – 758 поселений. Как отмечалось выше, основание Русского государства сопровождалось «окняжением» страны, строительством укрепленных поселений, где стояли гарнизоны сборщиков дани. Первоначальным очагом «окняжения» было Среднее Поднепровье; в середине XII века этот процесс охватил юго-западные земли, бассейн Оки, верховья Днепра и Западной Двины.[645]

Укрепленные поселения площадью свыше 2,5 га считаются городами. Из 74 городов, существовавших в начале XIII века, 30 появились в IX – начале XI века, а 44 существовали в XI – начале XII века. Увеличивалось не только число городов, но и их размеры; с 1150-е по 1230-е годы защищенная валами территория возросла в Полоцке с 28 до 58 га, в Смоленске – с 10 до 100 га, в Чернигове – с 55 до 160 га, в Киеве – с 80 до 300 га. Владимир, новая столица Северо-Восточной Руси, имел площадь в 150 га.[646] Растут размеры каменного строительства, за четверть века, в 1188–1212 годах, на Руси было построено 55 каменных храмов, этот рекорд каменного строительства был превзойден только два века спустя.[647] Население Киева, по оценкам исследователей, составляло 40–50 тысяч человек,[648] по численности населения он не уступал крупнейшим городам Западной Европы.[649] По свидетельству Титмара Мерзебургского, уже в XI веке в Киеве насчитывалось 400 церквей и 8 рынков; Адам Бременский называл Киев соперником Константинополя, «блестящим украшением Греции»[650] – к тому времени Русь настолько пропиталась греческой культурой, что европейцы иной раз называли ее Грецией.

В IX–X веках общая площадь всех русских городов (внутри укреплений) составляла 250–300 га, в XI–XII веках – около 600 га, в XII – начале XIII века – более 2000 га. Поскольку внутри городских стен жили преимущественно представители элитных слоев общества (и их слуги), то этот рост является свидетельством огромного увеличения численности элиты. Рост элиты намного превосходил рост сельского населения: на Черниговщине число укрепленных поселений возросло в 5 раз, в то время как число деревень и сел – в 2,6 раза.[651]

Прежде всего, возросла численность княжеских и боярских родов. В 1093 году летопись отмечает 15 владетельных князей; в начале XIII века их было уже около ста. В период перед монгольским нашествием летописи упоминают 21 потомка киевского князя Святослава Ярославича, 24 потомка князя Всеволода Ярославича – и так далее. Киевская земля была поделена на 10 княжеств, Муромо-Рязанская земля – на 13 княжеств. Возросла и численность боярской верхушки; бояре прежде составляли относительно узкую прослойку, теперь же в отдельных княжествах они числились сотнями – известно, что в Галицком княжестве было более полутысячи знатных бояр.[652]

В обстановке междоусобных войн каждый князь был вынужден содержать значительную дружину. По некоторым оценкам, в 1093 году на Руси было 7,5 – 12 тысяч дружинников.[653] С конца XI по начало XIII века число князей увеличилось в семь раз – и можно предполагать, что общая численность дружин возросла ненамного меньше. Как отмечалось выше, слабые финансовые ресурсы княжеств не могли обеспечить это воинство, которое могло жить только войной. Прежде дружины ходили за добычей в дальние заграничные походы – но с приходом половцев им пришлось перейти к обороне. Русские дружины стали терпеть поражения в битвах, путь для грабительских набегов был закрыт – и единственным способом прокормить дружину стала междоусобная война.

К середине XI века Русская земля была уже не та, что двести лет назад, в эпоху варяжского завоевания. Русы окончательно ославянились, и этнические различия превратились в социальные и сословные. Многие потомки варягов обеднели, младшим сыновьям младших братьев не находилось места в дружине; они становились мелкими торговцами или ремесленниками, постепенно смешиваясь с притекавшим в города деревенским населением. Основную часть населения городских посадов теперь составляли ремесленники, которых князья презрительно называли «смердами» или «плотниками».[654] Ремесленники селились группами по сходству профессий и занимали целые районы, к примеру, Гончарский конец или Щитная улица в Новгороде, квартал Кожемяки в Киеве.[655] Раскопки кожевенных мастерских в Новгороде наглядно показывают, как вместе с ростом города росло ремесленное производство: в слоях с середины XI до конца XII века количество находок кожаной обуви возрастает в 5 раз.[656]

В XII веке по-прежнему существовала резкая грань, которая разделяла города и сельское население, отделяла «мужей» от «смердов». Города оставались наследниками крепостей, некогда построенных завоевателями-русами; их население, ославянившиеся потомки русов, не платило налогов, той дани, которая составляла удел смердов.[657] На городское вече допускались лишь жители городов, смердам там не было места.[658] С точки зрения горожан, смерды – это были бесправные данники, а при случае – военная добыча.[659] Характерно, что русское слово «гражданин» происходит от слова «горожанин»[660] – крестьяне не имели гражданских прав.

Князья поручали боярам осуществлять управление и собирать дань с отдельных волостей, при этом оставляя часть ее в свою пользу.[661] Как отмечалось ранее, новгородцы, еще при Ярославе добились резкого уменьшения отсылаемой в казну доли даней. Позднее в договорных грамотах Новгорода с князьями появилось условие «а мужа без вины волости не лишать»,[662] то есть право на сбор дани стало пожизненным. Это было характерное проявление процесса феодализации – однако недостаток источников не позволяет более подробно проследить за протеканием этого процесса.

Наряду с ремеслом важную роль в жизни городов продолжала играть торговля – в особенности работорговля. Прорыв тюрок-половцев в Причерноморье стал серьезным препятствием для торговли с Византией; киевским князьям приходилось чуть ли не каждый год спускаться с дружиной по Днепру, чтобы проводить и встретить купцов-«гречников»; в середине XII века князь Мстислав Изяславович говорил о том, что половцы «пути отнимают».[663] Впрочем, сами князья, по-видимому, уже не участвовали в этой торговле: в XI–XII веках дань собиралась не мехами, как прежде, а серебром,[664] походы на Царьград прекратились, и князья уже не заключали торговых договоров с Византией. Сократились и объемы работорговли; после принятия христианства начались затруднения с продажей рабов в Константинополе – там неохотно покупали людей своей веры, православных.[665] О резком уменьшении торговли говорит сокращение числа находок византийских монет в Среднем Поднепровье: число находок монет, отчеканенных в 1078–1181 годах, в 3,5 раза меньше, чем монет предшествующего столетия.[666]

Сокращение торговли означало уменьшение ресурсов элиты – при том, что ее численность значительно возросла. Демографически-структурная теория утверждает, что падение доходов элиты вызывает резкое усиление внутриэлитной конкуренции, борьбу за перераспределение ресурсов за счет уменьшения доли государства и народа, фракционирование элиты и столкновения различных группировок; в конечном счете эти процессы могут вызвать структурный кризис. Мы наблюдаем на Руси все эти явления: борьбу между боярами и государством (то есть князьями), порабощение какой-то части населения и создание рабовладельческих хозяйств, появление местных боярских группировок: бояре каждого города стремились самостоятельно собирать дань и при случае захватывать рабов во владениях другого города. Это привело к вспышке междоусобных войн. Войны между князьями и городами велись за захват добычи – прежде всего, полона. «Усобицы князей вовсе не были случайным последствием их драчливости, – писал М. Н. Покровский, – на полоне держалась вся торговля».[667] Под 1149 годом летопись говорит о взятии князем Изяславом Мстиславовичем 7 тысяч пленных, а в 1160 году Изяслав Давыдович, воюя в Смоленской области, взял 10 тысяч пленных. Во время войны с Новгородом, в 1169 году, суздальцы «села вся взяша и пожгоша и люди по селам исекоша, а жены и дети, именья и скот поймаша».[668] После поражения суздальцев, их, в свою очередь, продавали в Новгороде по 2 ногаты за человека – то есть дешевле овцы.[669]

Враждующие князья часто звали в союзники половцев, которые грабили и жгли села, уничтожали или уводили в полон население. В 1135–1139 годах черниговский князь Всеволод Ольгович трижды водил половцев на Киев и Переяславль; при этом кочевники грабили всех подряд, в том числе и черниговцев. В конце концов черниговцы встали против своего князя, заявив ему: «Ты надеешся бежать в половце, а волость свою погубиши».[670] С 1148 года в борьбу вмешался суздальский князь Юрий Долгорукий, который восемь раз приводил половцев на южные княжества – и каждый раз они собирали большой полон.[671] Усобицы и половецкие набеги привели к запустению Черниговской земли, где в городах жили только «псари да половцы».

За 50 лет, в 1150–1200 годах, в Киеве 30 раз менялись князья. Ключевым событием в этой серии войн было взятие Киева в 1169 году войсками Андрея Боголюбского; древняя столица Руси была разграблена, а жители уведены в плен.[672]

В конце концов половецкие орды возродили традицию ходить за добычей на Русь; захват полона стал для них способом существования. Половецкие «вежи» были наполнены русскими рабами, наложницами-«чагами» и слугами-«колодниками».[673] Толпы славянских пленников гнали в Крым, где вырос большой работорговый порт, Судак. «Это город кипчаков, – свидетельствует Ибн-ал Асир, – из которого они получают свои товары… на них покупаются девушки и невольники, буртасские меха… и другие предметы».[674] Из Судака рабов везли в порты Средиземноморья; Вениамин Тудельский рассказывал о продаже славянских девушек в далекой Александрии.[675] Помимо Судака, другим работорговым центром был оживший после упадка предыдущих времен Булгар; торговля рабами процветала и в половецком Саксине на нижней Волге.[676]

Психологическую атмосферу эпохи междоусобиц хорошо передает послание Серапиона Владимирского: «Даже язычники, божьего слова не знающие, не убивают единоверцев своих… мы же считаем себя православными… и неправды всегда преисполнены и зависти и немилосердия: братий своих мы грабим и убиваем, язычникам их продаем…»[677]

Структурный кризис, обеднение элиты и междоусобные войны отразились на динамике каменного строительства (рис. 3.3). В 1163–1187 гг. мы наблюдаем значительное (примерно в два раза) сокращение строительства в южных, западных и северо-восточных областях, в то время как в Новгороде, менее зависевшем от днепровских и волжских торговых путей, наоборот, имело место увеличение строительной активности.

Структурный кризис 60 – 80-х годов XII века не привел к общему экосоциальному кризису: несмотря на потери, площадь Киева и Чернигова в 1150–1230 гг. значительно увеличилась. Число сельских поселений в XII веке также увеличилось, в особенности, на Северо-Востоке, где продолжался бурный процесс земледельческой колонизации. Как видно из данных о динамике строительства, в конце XII века временный упадок сменился подъемом. Однако дезинтеграция некогда мощного государства имела губительные политические последствия. К 1230-м годам Русь была поделена едва ли не на сотню мелких княжеств, которые не могли противостоять не только монголам, но и наступавшим с запада намного более слабым литовцам.[678]

Рис. 3.3. Динамика монументального строительства в отдельных городах Руси (количество построенных зданий по четвертям столетия).[679]

3.8. Византийская традиция на Северо-Востоке Руси

Структурный кризис привел к упадку византийской монархической традиции в Южной Руси, но она нашла убежище на колонизируемом Северо-Востоке. Боярская элита на Северо-Востоке была немногочисленна и слаба, здесь было лишь два старых вечевых города, Ростов и Суздаль, поэтому здесь не могло наблюдаться таких проявлений традиционализма, как в «варяжском» Новгороде, и столь жесткой конкуренции между боярскими группировками, как на Юге. После распада Киевского княжества при Ярополке (1132–1139) Северо-Восток достался сыну Владимира Мономаха Юрию Долгорукому, который во время междоусобной войны в 1154 году овладел Киевом. Сын Юрия Андрей после смерти отца не стал бороться за Киев, а, взяв с собой самую большую святыню Руси, знаменитую икону Божьей матери, вернулся на свою родину. В «Сказании о чудесах иконы Владимирской Божьей матери» это перенесение святыни рассматривалось как перенос Божественной благодати из Киева на новую волость[680] – что можно трактовать как символический акт перемещения византийской религиозной и монархической традиции на Северо-Восточную Русь.

Первым делом князя Андрея Боголюбского (1157–1174) было изгнание старших бояр своего отца, которые пытались вмешаться в управление. «Се же створи, хотя самовластец быти всей Суздальской земли», – говорит летопись.[681] Следуя примеру боровшихся со знатью древних монархов, Андрей Боголюбский построил новую столицу – город, где не было старой знати. Этой столицей стал Владимир на Клязьме; здесь, на далекой окраине Руси, Андрей Боголюбский пытался копировать Киев и Константинополь; он воздвиг Золотые Ворота и Успенский собор, который превзошел своими размерами киевскую Святую Софию.[682] Князь Андрей во многом подражал рыцарственному императору Мануилу Комнину; так же, как Мануил, он по-рыцарски сражался в первых рядах, и вооружение князя – кавалерийское копье и латы – это было рыцарское вооружение, введенное в византийской армии Мануилом[683] Одержав 1 августа 1164 года большую победу над болгарами, Андрей Боголюбский ввел праздник Спаса – по примеру Мануила, назначившего такой же праздник после победы над сарацинами.[684] Не вполне ясно, как при жизни титуловался князь Андрей – но «Сказание о чудесах…» именует его «князем всея Руси» и «царем».[685] Характерно, что, говоря о князе Андрее, летописец цитирует одного из основоположников доктрины самодержавия, законоведа VI века Агапита: «Природой земной царь подобен любому человеку, но властию сана он выше – как бог».[686] Это уподобление царя богу появляется на Руси впервые и говорит о глубине византийского влияния на русское общество.

Андрей Боголюбский не только строил церкви, но и пытался завести своего митрополита, владыку Федора. Однако киевские иерархи обвинили Федора в ереси и подвергли его жестокой казни – тогда князь Андрей послал своего сына Мстислава «взять на шит Киев». Победители разграбили церкви и увезли во Владимир «вси книги и ризы». Увели также и мастеров, строителей и ювелиров, которые позже украшали владимирские соборы.[687]

По-видимому, это разграбление Киева должно было подтвердить утрату «благодати» падшей столицей и перенесение ее во Владимир. В то же время это был страшный удар по киевскому боярству, долгое время бывшему источником смуты. Согласно теории, устранить диспропорцию между имеющимися ресурсами и потребностями элиты можно было либо путем закрепощения крестьян, либо путем сокращения численности элиты в междоусобных войнах. По аналогии со Столетней войной во Франции и «войной роз» в Англии можно предположить, что сокращение численности элиты было одной из главных причин постепенного затухания междоусобиц в конце XII века.

Подобно Всеволоду и Святополку Андрей Боголюбский управлял с помощью своей младшей дружины, «отроков» и «дворовых людей», «дворян». Князь до такой степени не доверял боярам, что запретил им сопровождать себя на охоте. Противостояние дошло до того, что бояре перестали участвовать в походах князя. В конечном счете группа бояр организовала заговор, и Андрей Боголюбский был убит в своем дворце – это было первая на Руси расправа знати над своим царем.[688]

После убийства Андрея Боголюбского бояре поставили князьями двух его слабых племянников. «Старшие города Ростов и Суздаль и все бояре хотели свою правду поставить, не хотели сотворить правды Божьей», – говорит летопись.[689] Но «меньшие люди владимирские» присягнули законному наследнику, брату Андрея, Михаилу, а потом, после смерти Михаила, другому брату, Всеволоду. «Меньшие люди», городское простонародье, представляло собой новую политическую силу, которая уже проявляла себя противовесом боярам в Киеве и Новгороде. При этом в результате всеобщего вооружения Руси эти «холопы-каменщики», как их называли бояре, имели оружие. Битва на Юрьевском поле (1177 г) закончилась разгромом боярских дружин; часть бояр была перебита, другие взяты в плен, победители взяли боярские села, коней, скот. Боярская партия надолго сошла с политической сцены; князь Всеволод Большое Гнездо (1177–1212) стал таким же «самовластцем» Владимиро-Суздальской земли, каким был его брат Андрей Боголюбский.[690]

Таким образом, ко времени монгольского нашествия на Северо-Востоке Руси еще удерживалась византийская традиция, принесенная на Русь Владимиром Святым. На Северо-Западе, напротив, с победой традиционалистской реакции восторжествовали варяжские традиции Новгорода Великого. В Южной Руси существовал еще один центр византийской традиции – Галицкая Русь, но монгольское нашествие отделило эти территории от Великороссии, и их история, также как история опустошенной монголами Киевщины, уже не имела существенного значения для становления будущего Московского царства.

3.9. Экосоциальный кризис

Источники содержат сравнительно мало данных об экономическом развитии в домонгольский период. В «Русской правде», помещенной в новгородской летописи под 1016 годом, указаны некоторые цены, например, цена лошади – 1,2 гривны, вола – 1 гривна, коровы – 0,8 гривны, барана – 1 ногата (1⁄20 гривны).[691] Об уровне заработной платы в Киеве говорит то обстоятельство, что Ярослав Мудрый нашел работников для строительства Святой Софии, лишь предложив платить по ногате в день. На одну ногату тогда можно было купить барана – так или иначе, это была щедрая плата; уровень жизни в Киеве был очень высоким.

Цены первой половины XII века приводятся в карамзинском списке «Русской правды», в это время лошадь стоит 3 гривны, корова – 2 гривны, овца – 6 ногат, баран – 10 резан (резана – 1⁄50 гривны).[692] В среднем цены возросли в 3 раза, причем этот рост не мог быть следствием падения стоимости серебра: как отмечалось выше, приток арабского серебра прекращается в конце X века, и в XI веке отмечается острая нехватка монеты. «Русская правда» содержит и указание на уровень заработной платы: «жинка» (батрачка) зарабатывала за лето одну гривну.[693] Исходя из сложившихся соотношений между платой за лето и поденной платой, а также между оплатой труда мужчин и женщин, можно заключить, что поденная плата батрака-мужчины равнялась ½ ногаты.[694] Считается, что данные карамзинского списка относятся к Новгородчине,[695] и, таким образом, приходится сделать вывод, что в первой половине XII века уровень реальной заработной платы в Новгородской земле был в несколько раз ниже, чем за столетие назад в Киеве.

Здесь необходимо отметить существование значительных порайонных различий в уровне жизни и динамике экономического развития. Одна из берестяных грамот начала XII века содержит письмо новгородца, отправленное из Смоленска. Сын пишет родителям, предлагая приехать к нему в Смоленск или прямо в Киев, куда он держит путь, и где «дешев хлеб».[696] Киевщина была изобильным краем, и киевские летописи после правления Святополка ни разу не говорят о голоде или дороговизне.[697] Между тем в Новгороде первый голод отмечают уже в 1128 году: кадь ржи стоила 8 гривен, люди ели кору и листья, на улицах лежали трупы. Однако затем голод не упоминается до конца столетия; летописец сообщает лишь о годах хлебной дороговизны: в 1170 году из-за войны прекратился подвоз хлеба из Суздальщины, и кадь ржи стоила 4 гривны; чтобы закончить эту войну, новгородцы заменили своего князя на суздальского ставленника[698] В 1188 году кадь стоила 6 гривен, то есть в пять раз больше, чем в 1137 году; при этом летопись не говорит о неурожае; летописец лишь радуется, что дороговизна не вызвала волнений.[699] Имеются сведения и о росте цен на другие товары: относящаяся к этому периоду берестяная грамота говорит о покупке коровы за 3 (или даже за 8) гривен.[700] Рост цен был вызван ростом населения Новгорода; в середине XII – начале XIII века город увеличивается в размерах, рядом со старыми кварталами появляется «окольный город», который опоясывают новые городские стены. Площадь внутри этих стен составляет 200 гектар, и специалисты оценивают население Новгорода в 30–35 тысяч человек.[701] В то же время на селе сложилась иная ситуация: по имеющимся данным, население долины реки Ловати не только не возросло, но даже уменьшилось.[702] Это обстоятельство, по-видимому, объясняется «выпахиванием» земли при примитивном пашенном земледелии; вековые леса были в основном сведены, подсечное земледелие стало невозможным, а урожай на пашне не превосходил сам-4 – в несколько раз меньше, чем на подсеке или на перелоге.[703] Урожаи падали, и постепенно нарастала нехватка продовольствия; купцы привозили зерно в Новгород из Смоленска, Полоцка, Суздаля и даже «из-за моря».[704] К этому времени относится обострение социальной розни: в 1207 году новгородцы поднялись на посадника Дмитра и близких к нему бояр, разграбили их дворы, отняли и распродали села и челядь, а деньги поделили, так что досталось по 3 гривны «всему городу».[705] В 1215 году неурожай и прекращение подвоза хлеба с Суздальщины привели к большому голоду: кадь ржи продавалась по 10 гривен, люди ели сосновую кору и мох, трупы лежали на улицах, население бежало из города.[706] С этого времени голодные годы повторяются с устрашающей регулярностью. Под 1224 годом Псковская летопись говорит о «великом гладе».[707] В 1228 году зерно вздорожало до 3 гривен за кадь; все лето шли дожди; архиепископ Арсений пытался остановить беду «ночным бдением и молитвами», но не смог – тогда новгородцы свели его с «владычена двора». Затем гнев вече обратился на тысяцкого, его родню и причастных к власти бояр; их дворы были разграблены голодающим простонародьем; князь Ярослав Всеволодович уехал из города, а на княжение пригласили князя Михаила из Чернигова. Михаил Черниговский призвал смердов, бежавших от голода, вернуться в свои погосты и обещал им освобождение от дани на пять лет; характерно, что это было первое со времен Владимира Мономаха упоминание в летописи о попытке облегчить участь смердов; кризис заставлял идти на уступки низшим классам.[708] Однако голод 1228–1229 годов был лишь предвестником катастрофы, наступившей в 1230 году. «Изби мразъ на Въздвижение честьнаго хреста обилье по волости нашей, – повествует летописец, – и оттоль горе уставися велико: почахомъ купити хлъбъ по 8 кунъ, а ржи кадь по 20 гривенъ… И разидеся градъ нашь и волость наша, и полни быша чюжии гради и страны братье нашей и сестръ, а останъкъ почаша мерети. И кто не просльзиться о семь, видяще мьртвьця по уличамъ лежаща, и младънця от пьсъ изедаемы».[709] Отцы и матери отдавали детей за хлеб; люди ели трупы и падаль, началось людоедство, на улицах нападали на прохожих. Вспыхнули голодные бунты, князь с посадником бежали в Торжок, дворы посадника и многих бояр были разграблены, а их богатства поделили между голодающими. Вместе с голодом пришел страшный мор. Архиепископ поставил скудельницу, и вскоре в нее собрали 3300 трупов, пришлось поставить вторую скудельницу, куда положили 3500 тел, затем поставили третью.[710] По летописи церкви Двенадцати апостолов в одной из братских могил было погребено 33 тысячи трупов, а «всего в Новгороде померло народу» 48 тысяч человек[711] – вероятно, не только новгородцев, но и голодающих, пришедших из деревень. Голод охватил и Смоленщину, в Смоленске умерло по меньшей мере 32 тысячи человек.[712]

Как оценить масштабы этой катастрофы? Если в Новгороде проживало 30–35 тысяч, а в трех скудельницах было захоронено 10 тысяч умерших, то погибла примерно треть населения (однако летопись Десятинной церкви говорит, что жертв было больше). После катастрофы в Новгороде наступило время упадка, число берестяных грамот, найденных в раскопах, сокращается вдвое, число находок обуви – на треть.[713] Намного, иногда более чем вдвое, сокращается количество других находок – пряслиц, стеклянных бус, браслетов, янтаря, металлических изделий. Количество каменных зданий, построенных в 1213–1237 гг. сократилось по сравнению с предшествующей четвертью столетия в Новгороде в 2,5 раза, в Смоленске и Полоцке – в 4 раза. В последующую четверть века во всех этих городах вообще не строили каменных зданий.[714] На Смоленщине во второй половине XIII века запустело 45 из 99 известных археологам поселений.[715] Ни Смоленщина, ни Новгородчина не были затронуты монгольским нашествием, и эти цифры являются свидетельствами катастрофы другого рода – демографической катастрофы, которая произошла до нашествия.

Десятилетия перед монгольским нашествием были тяжелыми и для южной Руси. В 1203 году Киев был второй раз разграблен войсками князей, которые на этот раз привели с собой половцев. После этого разгрома Киев и вся Юго-Восточная Русь долгое время переживали упадок, масштабы каменного строительства в этих областях сократились в 2,5 раза (см. рис. 3.3).

В отличие от Новгорода и Киева Северо-Восточная Русь не испытывала кризиса, здесь было много свободных земель, и данные о каменном строительстве говорят о стабильном экономическом развитии этого региона (рис. 3.3). Однако именно на эти области пришелся первый страшный удар Орды. Из 74 русских городов 49 были разорены монголами, 14 из них так и не поднялись из пепла, а 15 превратились в села. Монгольское нашествие отличалось от других нашествий тем, что завоеватели проводили целенаправленную политику геноцида. В Московской земле погибло 2⁄3 всех селений, в земле вятичей – 9⁄10.[716] Папский посол Гильом Рубрук писал, что «татары произвели великое избиение в земле Руссии, разрушили города и крепости и убили людей, осадили Киев, который был столицей Руссии, и после долгой осады они заняли его и убили жителей города; отсюда, когда мы ехали через их землю, мы находили бесчисленные головы и кости мертвых людей, лежавшие в поле, ибо этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь он сведен почти ни на что: едва существуют там двести домов…».[717] В Киеве прежде было около 50 тысяч жителей, после нашествия уцелело 200 домов и, может быть, тысяча обитателей. Киевское летописание прервалось, в Южной Руси начались «темные века», развитие оказалось отброшенным на триста или четыреста лет назад.

3.10. Выводы

Переходя к анализу социально-экономической истории Киевской Руси, необходимо отметить, что эта история начинается с норманнского завоевания и социального синтеза норманнских и славяно-хазарских традиций. Диффузионистская теория объясняет волну норманнских завоеваний появлением фундаментальной военной инновации, дракара. Как это обычно бывает, в результате социального синтеза завоеватели приняли язык местного населения и превратились в военное сословие нового государства; это сословие называлось русью, русы жили в построенных ими городах-крепостях и собирали дань с местного населению. Русь переняла многие традиции Хазарского каганата, и в частности, систему сбора дани мехами с последующей ее реализацией на зарубежных рынках. В дальнейшем завоеватели добавили к этой системе работорговлю; они ходили в набеги на дальние, еще непокоренные славянские племена, захватывали пленных и снаряжали торговые экспедиции по реализации рабов и мехов в Константинополь и в Булгар.

В то же время для подчинившихся руси славянских племен господство завоевателей было не слишком обременительным: установленная русами дань была невелика, и они почти не вмешивались в жизнь славянских общин – главным образом потому, что созданное русами государство было слабым и не имело развитых механизмов эксплуатации покоренного населения. Существенно также и то, что норманнская диффузионная волна принесла с собой развитую металлургию железа; появившиеся в изобилии железные орудия намного облегчили расчистку лесов. Вместе с распространением новой лошадиной упряжи это позволило перейти от подсечного земледелия к пахотному и обусловило быстрый рост населения.

В Х веке волна завоеваний норманнов и русов столкнулась с другой завоевательной волной, вызванной распространением тяжелой кавалерии. Главной «кавалерийской» державой в то время была Византийская империя, и могущество Византии породило процесс трансформации по византийскому образцу, который охватил многие страны Восточной Европы – в том числе и Киевскую Русь. Трансформация по византийскому образцу принесла на Русь православную греческую культуру и элементы монархической традиции. Русские князья подражали византийским императорам и пытались регулировать отношения между сословиями в соответствии с христианскими идеалами социальной справедливости. Однако попытки установления самодержавия вызвали традиционалистскую реакцию – прежде всего в приверженном варяжским традициям Новгороде. Другим характерным процессом была феодализация – стремление бояр «приватизировать» сбор дани в волостях. Параллельно этим процессам, описываемым в рамках диффузионистской теории, работали механизмы демографического цикла. Быстрый численный рост военно-торгового сословия в сочетании с сокращением работорговли вызвал оскудение элиты и ее стремление увеличить свои ресурсы за счет государства и народа. В соответствии с демографически-структурной теорией, началось фракционирование элиты, проявившееся, прежде всего, в стремлении отдельных городских общин самостоятельно собирать дань с окрестных территорий и при случае захватывать пленников в чужих землях. В середине XII века этот процесс привел к распаду Киевской Руси на удельные княжества, к установлению вечевых порядков и к междоусобным войнам – к продолжительному структурному кризису.

Однако в отдельных регионах, в частности, на Северо-Востоке Руси, удержались византийские традиции предшествовавшего периода. В колонизируемых областях Северо-Востока боярство было слабым, и монархия смогла опереться на низшие слои городского сословия; в итоге бояре здесь потерпели поражение и надолго сошли с политической сцены.

В то время как на Северо-Востоке не было недостатка в земле, на Новгородчине к середине XII века ресурсы развития сельского хозяйства были уже исчерпаны. Таким образом, в северных областях мы наблюдаем ситуацию, характерную для классического демографического цикла.

Первая фаза демографического цикла, период внутренней колонизации, характеризуется такими признаками, как относительно высокий уровень потребления основной массы населения, рост населения, рост посевных площадей, строительство новых поселений, низкие цены на хлеб, низкие цены на землю, дороговизна рабочей силы, незначительное развитие помещичьего землевладения, аренды и ростовщичества, ограниченное развитие городов и ремесел. Эти признаки характерны для Юга Руси в течение всего домонгольского периода, но на Новгородчине – только до середины XII века. После середины XII века на севере Руси начинается Сжатие, мы наблюдаем приостановку роста населения, частые сообщения о голоде и стихийных бедствиях, разорение крестьян-собственников, рост крупного землевладения, рост ростовщичества, распространение долгового рабства, уход разоренных крестьян в города, рост городов, бурное развитие ремесел и торговли, высокие цены на хлеб, голодные бунты и восстания. Наконец, в 1207–1230 годах в Новгородской земле наблюдаются характерные признаки экосоциального кризиса: голод, эпидемии, восстания, гибель больших масс населения, принимающая характер демографической катастрофы, упадок ремесла и торговли, высокие цены на хлеб, низкие цены на землю, гибель значительного числа крупных собственников и перераспределение собственности.

Наличие этих характерных признаков позволяет утверждать, что социально-экономическое развитие северных областей Руси протекало в рамках классического демографического цикла. На Юге демографический цикл прошел лишь первую фазу и был прерван монгольским нашествием.

Глава IV

Русские княжества в составе Золотой Орды

4.1. Монгольские компоненты

Переходя к рассмотрению волны монгольских завоеваний, необходимо прежде всего установить ее причины, указать на то фундаментальное открытие, которое играло в этом определяющую роль. Нет сомнения, что монголы обладали военным превосходством над своими противниками, но каковы были масштабы этого превосходства? Могли ли русские дружины противостоять монголам – даже если они были бы собраны в одну армию? Приведем один пример. В сентябре 1211 года монголы встретились в битве у крепости Хуйхэпху с армией могущественной китайской империи Цзинь. Это была регулярная армия, состоявшая из профессиональных воинов-латников, которые использовали тактику таранных атак. По китайским источникам, численность цзиньской армии составляла около 400 тысяч солдат – это были лучшие войска, собранные со всей огромной империи.[718] Монголов было не более 100 тысяч – тем не менее цзиньская армия была наголову разбита и практически уничтожена. «Пошло такое истребление, что кости трещали, словно сухие сучья», – говорит «Сокровенное сказание».[719]

Военное превосходство монголов было колоссальным – но в чем оно заключалось? Историки по-разному объясняют причины монгольских побед; одни говорят о талантах монгольских полководцев, о маневренной тактике, другие – о жесткой дисциплине, о четкой военной организации. Однако известно, что монголы заимствовали свою тактику и организацию у Цзинь и побежденной ею империи Ляо,[720] что в сотнях битв на протяжении XIII века монголами командовали разные (и не всегда талантливые) полководцы – тем не менее они почти всегда побеждали. Так в чем же заключалась причина этих побед? Ответ на этот вопрос был одной из задач посольства, направленного римским папой ко двору монгольского хана. Возглавлявший это посольство ученый монах Плано Карпини оставил подробное описание оружия и тактики монголов.