История России. Факторный анализ. Том 1. С древнейших времен до Великой Смуты

На Днестре и Пруте ситуация была иной – здесь сохранились остатки фракийского населения, и славяне какое-то время жили вперемешку с местными племенами, еще сохранявшими римские культурные традиции, в том числе и технологию гончарной керамики. Но уже в VI веке местное население было ассимилировано пришельцами, и в дальнейшем культура Прикарпатья уже ничем не отличалась от восточнославянских культур.[296]

В своем движении на запад гунны увлекали с собой покоренные и союзные племена; огромная орда прорвалась в Центральную Европу, и предводитель гуннов Аттила устроил свою ставку на Паннонской равнине. Германские племена бежали за Рейн, и союзники гуннов могли свободно расселяться на новых землях: археологи фиксируют присутствие каких-то славянских племен на землях Моравии уже в V веке н. э.[297] Но господство гуннов над Европой продолжалось недолго: после смерти Аттилы в 453 г. его племенной союз распался, и германцы сумели отбросить гуннов назад, в причерноморские степи. Вскоре здесь возникло несколько племенных объединений, в которых господствовали родственные гуннам булгарские племена, кутригуры и утигуры.[298]

Ко времени господства булгар относится становление в Причерноморье пеньковской культуры. Начавшееся при гуннах освоение славянами-антами причерноморских степей в VI веке привело к появлению многочисленных поселений на пространстве от Прута до притоков Днепра, Сулы и Воркслы. Это были маленькие неукрепленные деревни, состоявшие преимущественно из характерных для славян срубных полуземлянок с расположенной в углу каменной или глинобитной печью. Закрытая печь – это было главное открытие славян, фундаментальная инновация, позволившая жить в условиях сурового климата.[299] Закрытая печь позволяла не только более эффективно отапливать жилище, но и строить деревянные бани, о которых летописец посчитал нужным рассказать в самом начале «Повести временных лет». Характерно, что древнерусское слова «изба» первоначально обозначало и теплое помещение, и баню.[300] Однако в остальном культура славян была примитивной, как отмечает Г. С. Лебедев, «материальная основа славянской культуры буквально сведена к минимуму».[301] Многие славянские племена не знали железоделательного ремесла; находки металлических предметов встречаются очень редко, а оружие представлено лишь несколькими наконечниками копий.[302]

В стране антов и булгар существовал лишь один укрепленный город; это было Пастырское городище, которое некоторые историки считают ставкой булгарских вождей.[303] Здесь жили ремесленники, производившие гончарную посуду, стальное оружие и железные орудия труда. В кладах на этом городище находят византийские ювелирные изделия и добычу, привезенную из военных походов. Однако культурный облик Пастырского городища выглядит совершенно чуждым облику окружавшей его страны славян. По-видимому, здесь проживало в основном неславянское население, хранившее традиции провинциально-римской черняховской культуры.[304]

Булгары, как и гунны, были воинственным кочевым народом, путем постоянных войн подчинившим многие окрестные племена. Автор начала VI века Эннодий писал, что булгары – это народ, который с помощью войны добудет все, что пожелает, который считает мерилом благородства количество пролитой в бою крови и, будучи приучен к лишениям, может довольствоваться одним кобыльим молоком.[305] С 520-х годов булгары вместе с подчиненными им славянами совершали опустошительные набеги на Византию, по возвращении уводя с собой многие тысячи пленных.[306]

В середине VI века в Причерноморье вторглась новая кочевая орда – эти племена называли в Европе аварами, но большинство специалистов отождествляют их с жужанями – тем народом всадников, опиравшихся на стремена, от которого некогда бежали гунны. Стремена делали аварских всадников устойчивыми в седле и позволяли проводить таранные атаки тяжелой конницы. Другим преимуществом аваров была возможность, вставая в стременах, вкладывать в удар всю массу своего тела; чтобы использовать эту возможность, авары создали новое оружие, саблю.[307] Войско аваров насчитывало 60 тысяч всадников, одетых в латы; в 550-х годах, разгромив булгар и антов, новые завоеватели прорвались в долину Дуная.[308] Обосновавшись на Венгерской равнине, жужани-авары создали могущественное государство – Аварский каганат, претендовавший на земли от Днепра до Рейна.

Аварский каганат – как и все государства кочевников в завоеванных земледельческих областях – был ксенократическим объединением, в котором военно-кочевая элита господствовала над покоренными земледельцами. Как в скифские времена, в могилы воинов обычно клали оружие, коней, рабов и наложниц, а погребения знати были наполнены предметами роскошью.[309] Среди подчиненных аварами племен были булгары-кутригуры, сарматы, гепиды и славяне – склавины и анты. «Повесть временных лет» рассказывает об аварском господстве над славянами: «Эти обры воевали и против славян и примучили дулебов – также славян, и творили насилие женам дулебским: если поедет обрин, то не позволял запрячь коня или вола, но приказывал впрячь в телегу три, четыре или пять жен и везти его – обрина. И так мучили дулебов[310]». Авары насильственно переселяли славян на территории, оставленные германцами, и заставляли их участвовать в своих походах. Франкская «Хроника Фредегара» сообщает, что в мирное время, приходя на зимовку к славянам, авары требовали у них дань и брали в наложницы их дочерей и жен. Во время войны авары посылали славян в бой, а сами стояли в тылу; если славяне побеждали, то авары бросались вперед за добычей, но если славяне терпели поражение, то авары поворачивали их и вновь заставляли вступать в битву.[311] Рассказывая об одном из сражений, Феофилакт Симокатта говорит, что в аварском войске собственно авары составляли только пятую часть, а остальные были по преимуществу славянами.[312] Но в то время как авары были всадниками с копьями и саблями, нередко в кольчугах, славяне представляли собой плохо вооруженную пехоту. По сообщению Иоанна Эфесского они «даже не знали, что такое настоящее оружие, за исключением двух или трех дротиков».[313]

Обратив в бегство германские племена Центральной Европы, авары отдали их земли своим данникам и союзникам славянам, которых они – по-видимому, насильно – привели с собой в походе на запад. Таким образом славяне расселились до Эльбы и верховьев Дуная, проникли в Иллирию и на Балканы. Нашествие раскололо и разбросало отдельные славянские племена на огромных территориях. Так, известны осколки племени хорват на Руси, в Центральной Европе и на юго-западе Балкан; ободриты жили разбросанно на Дунае, Одере и Эльбе, дулебы на Руси и в Центральной Европе, северам, друговитам, смоленам и кривитеинам на Балканах соответствуют северяне, дреговичи, смоляне и кривичи русских летописей.[314] О временах владычества аваров до сих пор напоминают оставшиеся в сербско-хорватских языках термины для обозначения племенных князей, «жупан» и «бан».[315] От всех этих славянских племен авары требовали участия в своих походах; известно, что они принуждали к походу на Константинополь даже племена с балтийского побережья.[316] В 626 году к византийской столице подступило огромное аварское войско; авары послали славян на штурм, но он закончился неудачей, и тогда аварский каган приказал перебить отступивших из-под стен славян. Славяне восстали, позже к ним присоединились булгары-кутригуры, и началась смута, приведшая к временному распаду каганата.[317] В Моравии образовалось славянское государство, а кутригуры, потерпев поражение в борьбе с аварами, ушли в Италию и в Македонию.

В середине VII века аварам удалось восстановить каганат – правда, новое государство уже не охватывало столь обширные территории, как прежде. Военная активность авар уменьшилась, и на территории Паннонии усилились процессы социального синтеза, формирования аваро-славянской социальной общности. Археологические материалы говорят, что славяне занимали в этой общности подчиненное положение, однако по мере того, как часть кочевников из-за нехватки пастбищ оседала на землю, социальная дифференциация постепенно уменьшалась.[318] Количество знатных погребений с конями и рабами уменьшилось; перешедшая к земледелию аварская беднота заимствовала славянские жилища-полуземлянки и мало чем отличалась от славян и остатков позднеримского населения.[319] Отмечается восстановление ремесленного производства, основанного на позднеримских традициях Паннонии; изготовлялись гончарная посуда, железное оружие и орудия труда – в том числе сошники для плугов и серпы. Возродилось и ювелирное искусство: производилось много художественно украшенного оружия; характерной чертой военного костюма были пояса с серебряными бляшками, количество которых указывало на ранг воина. Возродилась и торговля; известно, что в Аварский каганат приезжали купцы не только из соседних стран, но и с далекого Востока.[320]

В соответствии с законами халдуновского цикла, процессы социального синтеза в конечном счете привели к ослаблению племенной сплоченности («асабии») авар, к конфликтам между каганами и знатью, к появлению частнособственнических тенденций, проявлявшихся в стремлении к роскоши, к удовольствиям и к личному обогащению. В одном византийском источнике IX века сохранились характерные подробности о разложении позднеаварского общества: это рассказы старых воинов, находившихся в болгарском плену у хана Крума. Хан спросил их: «Что вы думаете, почему были разорены ваши господа и ваш народ?» Они ответили так: «Вначале из-за ссоры, лишившей кагана верных и правдивых советников, власть попала в руки людей нечестивых. Затем были развращены судьи, которые должны были отстаивать перед народом правду, но вместо этого побратались с лицемерами и ворами; обилие вина породило пьянство, и авары, ослабев физически, потеряли и рассудок. Наконец, пошло увлечение торговлей: авары стали торгашами, один обманывал другого, брат продавал брата. Это, господин наш, и стало источником нашего постыдного несчастья».[321]

Необходимо добавить, что военное превосходство аваров, характерное для первых десятилетий их владычества, в VIII веке сошло на нет. Диффузионное распространение аварской военной технологии привело к тому, что она была заимствована соседями аваров – византийцами и франками. В 720-х годах правитель франков Карл Мартелл провел военную реформу и создал тяжелую рыцарскую кавалерию; в 790-х годах франки разгромили аваров в нескольких битвах и заняли Паннонию. «Повесть временных лет» рассказывает, что когда франки («волохи») пришли на Дунай, многие славянские племена были вынуждены отступить на восток – и среди них были поляне и древляне, вошедшие позже в состав Киевского государства.[322] Авары же, как утверждает летопись, просто исчезли: «Были же эти обры велики телом, и умом горды, и Бог истребил их, умерли все, и не осталось ни одного обрина. И есть поговорка на Руси и доныне: „Погибли, как обры“, – их же нет ни племени, ни потомства».[323] В действительности авары постепенно растворились среди славян: генетические исследования говорят о том, что среди восточных славян довольно большой процент аварской крови, во всяком случае, больший, чем среди тех кавказских народов, которые считают себя прямыми потомками этого племени.[324]

2.5. Хазарская эпоха

Аварское вторжение в Европу было следствием новых перемен в военном деле степных народов: так же, как двумя столетиями ранее гунны уходили от предков авар, жужаней, авары были вынуждены бежать от обладающих новым оружием тюрок. Тюрки были народом, вписавшим новую страницу в историю тяжелой кавалерии. С появлением стремян всадники получили необходимую опору, но жужани по традиции продолжали пользоваться высоким седлом, зажимавшим наездника и лишавшим его подвижности. Следующий шаг в использовании преимуществ стремени был сделан в начале VI века, когда у тюрок появились седла с низкими наклонными луками, позволявшие всаднику, опиравшемуся на стремена, поворачиваться и наклоняться в разные стороны.[325] Новое седло обеспечило военное превосходство тюрок и породило волну тюркских завоеваний. В 552–553 годах тюрки одержали решающую победу над жужанями и отбросили их за Волгу.[326] В 570-х годах новые завоеватели подчинили кочевые народы между Волгой и Доном – в том числе булгар-утигур, алан и хазар. В 620-х годах тюрки и хазары неоднократно вторгались в Закавказье и в Иран, но в 630-х годах среди тюрок началась долгая междоусобная война, и огромный каганат распался. Булгарские племена в Причерноморье создали свое ханство, «Великую Булгарию», но реальными приемниками тюркского каганата стали хазары, которые приняли к себе оставшихся на западе тюрок и провозгласили каганом представителя тюркского правящего рода Ашина. К концу VII века хазары одержали победу над булгарами; часть булгар ушла за Дунай, часть – на Волгу и Каму, остальные подчинились хазарам. Хазары огнем и мечом прошли по причерноморской степи; Пастырское городище было разрушено, и с ним погибла значительная часть поселений славян-антов. Славянские племена днепровского левобережья признали власть хазар и обязались платить дань. В результате этих завоеваний было создано большое государство, простиравшееся от Днепра до Урала и от Оки до Кавказских гор – Хазарский каганат.[327]

Первые десятилетия существования нового государства прошли в жестоких войнах с арабами, пытавшимися прорваться через Дербентский проход на Северный Кавказ. Ислам служил для арабов мощным идеологическим оружием, которое придавало племенной сплоченности («асабии») характер религиозного единения. Это единение находило свое высшее выражение в войне за веру и в призыве к самопожертвованию в бою: как известно, пророк обещал погибшим в сражении с неверными услады рая. Для хазар, терпевших поражения в войнах с арабами, была очевидной необходимость перенимания их идеологического оружия и их военной (а также и государственной) организации – это был обычный процесс диффузии фундаментальных инноваций. Но, заботясь о сохранении своей независимости, хазары приняли в качестве государственной религии не ислам и не христианство, а иудаизм. Как утверждает «Послание царя Иосифа», каган Булан «поверил господу и сделал, как тот сказал. Он пошел и вел многие войны и одержал в них, с помощью всемогущего, победу».[328] Таким образом, принятие новой религии объяснялось, прежде всего, военной необходимостью, стремлением прибегнуть к покровительству могущественного божества.

Принятие иудаизма сыграло в истории Хазарии ту же роль, что и принятие христианства Русью – оно означало присоединение Хазарии к ближневосточному культурному кругу, заимствование культурных достижений ближневосточной цивилизации. В Хазарию устремились еврейские ремесленники, торговцы и ученые-книжники, принесшие с собой ремесленные и торговые навыки, новые технологии и книжную ученость, позволившую создать правильно функционирующее государство. В Хазарии появилась письменность, созданная на основе еврейского алфавита, велась официальная документация и дипломатическая переписка.[329] Была налажена простейшая налоговая система: податное население платило серебряными монетами (дирхемами) или мехами, которые приравнивались к монете и ходили вместо денег. «Повесть временных лет» говорит, что славяне-радимичи платили дань со двора «по щелягу» – это еврейское название дирхема, которое переводится как «белый», «серебряник».[330] Поляне, северяне и вятичи платили по серебряной монете и беличьей шкурке,[331] а осевшие на Волге булгары платили по шкурке соболя.[332] Шкурка соболя стоила 2,5 дирхема, шкурка куницы была эквивалентом дирхема, а белка было равна 1⁄6 дирхема.[333] В целом это была легкая дань: в арабских странах подушный налог составлял 1 динар, то есть примерно 14 дирхемов, и помимо того, были еще и другие налоги.[334] Однако каган имел еще одну статью доходов: со всех торговцев в Хазарии брали пошлину, десятую часть товара, и большая часть богатств казны происходила именно из этого источника.[335] Принятие иудаизма привело к торговому расцвету каганата, еврейские купцы-«рахданиты» («знатоки путей») наладили торговлю мехами с арабскими странами и превращали меховую дань в серебро, поэтому хазарская казна не испытывала недостатка в монете. Рахданиты везли по волго-каспийскому пути и другие товары: мед, воск и рабов, которых они покупали у русов; все эти товары облагались пошлиной.[336]

В IX веке Хазарское государство обладало достаточно развитым бюрократическим аппаратом, в него входили правители городов и завоеванных областей (тудуны), сборщики податей, судьи и, вероятно, даже полиция.[337] Хазары чеканили свою монету, подражавшую монетам Аббасидского халифата.[338] Наличие налоговой системы и значительных доходов позволяло кагану содержать наемное войско. Это войско насчитывало около 12 тысяч воинов и было организовано по образцу аббасидской гвардии гулямов; по большей части это были среднеазиатские тюрки – тяжеловооруженные панцирные всадники.[339] В каганской гвардии служили также русы и славяне, причем о славянах ал-Масуди сообщает, что они были рабами кагана – то есть гулямами.[340] Известно, что создание профессионального войска, находящегося на содержании государства, способствует установлению самодержавия (см. п. 1.2). Появление гвардии гулямов при халифе ал-Мамуне (813–833) намного усилило власть халифов[341] – и очевидно, что появление хазарской гвардии должно было иметь аналогичные последствия. Правда, у хазар существовала двойственная система управления, при которой каган был в основном ритуальной фигурой, а вся власть принадлежала царю («беку»). Некоторые свидетельства говорят о том, что хазарский царь был неограниченным, самодержавным монархом. Когда царю случится приговорить к казни кого-либо из знатных, рассказывает Истахри, он приказывает, чтобы тот сам убил себя; приговоренный отправляется в свое жилище и кончает самоубийством.[342] Аналогично Ибн Фадлан писал, что царь может самым жестоким образом казнить потерпевших поражение военачальников: «Иногда он разрежет каждого из них на два куска и разопнет их, а иногда повесит их за шеи на деревья».[343]

Таким образом, принятие иудаизма привело к трансформации хазарского племенного союза по образцу ближневосточных самодержавных монархий. Трансформация подразумевала также перенимание других культурных навыков, в том числе ремесленной и земледельческой технологии. Получило распространение возделывание новой для Ближнего Востока культуры, риса, и при пахоте стали широко применяться плуги с железными наральниками. «Орудия труда свидетельствуют о развитой и даже безусловно передовой для того времени экономике», – отмечает С. А. Плетнева.[344] Аланы и хазары Северного Кавказа выращивали виноград, что по традиционному представлению мусульманских историков служило признаком принадлежности к культурным народам. В строительстве главной инновацией было использование обожженного кирпича и известкового раствора (цемента) – эта технология считалась монополией кагана и применялась лишь при строительстве дворцов и некоторых крепостей.[345] В Алании и в приморском Дагестане – по-видимому, с помощью еврейских торговцев – было освоено производство стекла, а именно той его разновидности, которая называется «иудейским стеклом» (хрусталь).[346] Это производство было непосредственно связано с пушной торговлей: в северных областях на Волге и Каме за стеклянную бусину давали шкурку куницы (так же, как за дирхем).[347]

Помимо заимствованных навыков, развивались и местные традиции, восходящие к Пастырскому городищу и черняховской культуре; было распространено гончарное ремесло и производство стальных изделий.[348] Главным оружием хазар и аланов были (по-видимому, заимствованные у аваров) слабоискривленные сабли. Сабельные клинки демонстрируют высокий технологический уровень: использование высокоуглеродистой стали, цементизация, сложные виды термообработки. Подобные технологии применялись только в высокоразвитых центрах производства оружия с давними традициями.[349] Было развито и ювелирное дело, обычной продукцией ювелиров были зеркала с шестиконечными звездами на тыльной стороне – эту символику можно истолковать как признак присутствия в Хазарии еврейских ремесленников.[350] С другой стороны, во многих украшениях прослеживаются мотивы, характерные для Ирана и мусульманского Востока – свидетельство диффузии мусульманской культуры.[351]

Для Хазарии характерна довольно однородная археологическая культура, которую называют салтово-маяцкой – так же, как в черняховские времена, мы наблюдаем поглощение местных культур единым культурным комплексом. Но при всем том Хазарское государство было полиэтническим образованием, включавшим в себя как кочевые, так и земледельческие племена. Столицей каганата был город Итиль на Волге, удивительным образом сочетавший черты торгово-ремесленного поселения и зимней стоянки кочевников. На острове посреди реки возвышался построенный из кирпича дворец кагана, восточное предместье («Хазаран») напоминало обычный мусульманский город с базарами и мечетями, а западное предместье принадлежало кочевникам, которые проводили в городе зиму, а весной уходили в степь. Каганский двор тоже кочевал по степи летом, совершая объезд своей страны – подобно тому, как это делали позже русские князья.[352]

Домен кагана, страна кочевников-хазар, располагалась в междуречье Волги и Дона. За Доном после ухода болгар жили кочевые племена венгров-мадьяр; они номинально подчинялись кагану, посылали своих воинов в хазарское ополчение, но во внутренних делах пользовались самостоятельностью. Венгры возродили давнюю скифо-сарматскую традицию охоты на рабов: они производили набеги на живших на правом берегу Днепра независимых от Хазарии славян и продавали их в портах Крыма купцам, приезжавшим из Византии.[353]

К IX веку значительная часть кочевников осела на землю, и на средней Волге обитали племена буртасов, занимавшиеся как скотоводством, так и земледелием. Севернее буртасов, в районе слияния Волги и Камы, располагалась Волжская Булгария; кочевые булгары подчинили часть славянских племен, и их вождь именовал себя «царем славян». Роды булгар (по-видимому, также как и роды хазар) включали в себя покоренных земледельцев и насчитывали тысячи членов, булгары кочевали по степи, а земледельцы обрабатывали поля. В Булгар, столицу Волжской Булгарии, спускаясь вниз по Волге, прибывали купцы-русы, привозившие рабов и меха; отсюда эти товары отправлялись дальше по реке в Итиль или караванами в Хорезм.[354] Тесные торговые связи с мусульманским Хорезмом привели к постепенной исламизации Булгарии, здесь было много мечетей, «царь славян» принял ислам и стремился освободиться от власти хазарских иудеев.[355]

На юге Хазарии существовали обширные земледельческие районы с многолюдными городами и селами. Наиболее плотно населенной областью была приморская часть Дагестана; здесь располагались знаменитые города-крепости Дербент, Семендер и Белинджер, окруженные орошаемыми полями и виноградниками.[356] В Центральном Предкавказье находилась страна алан; здесь жили горные скотоводы, строившие каменные дома-башни, и равнинные земледельцы, обитавшие в городищах из сырцового кирпича. Страна алан находилась на границе с Византией, и ее культура с давних времен испытывала сильное византийское влияние; сюда во множестве проникали греческие и сирийские монахи, распространявшие в Алании христианство. Вероятно, именно эти монахи создали для алан письменность на основе сирийско-несторианского алфавита; позднее эту письменность использовали и тюрки.[357] Вторжения арабов в VIII веке вынудили часть алан переселиться на север – в долины Дона и Северского Донца.[358] Позднее здесь сформировалась еще одна область земледельческой культуры: появились каменные крепости и большие села, жители которых были знакомы с гончарным и железоделательным ремеслами.

Аланская область в лесостепи на Донце граничила на западе и на севере со страной славян. Славянские племена днепровского левобережья платили хазарам дань и считались подданными кагана. Установившийся в степи мир позволил им выйти из лесов и приступить к освоению плодородных степных черноземов.[359] Археологические материалы свидетельствуют о резком росте славянского населения,[360] которое расселялось в долины Дона и Северского Донца и жило здесь вперемешку с аланами. В ходе этого культурного синтеза аланы заимствовали у славян их жилища, полуземлянки с закрытыми печами, а славяне переняли гончарное и железоделательное ремесла, некоторые приемы ювелирного дела и, возможно, даже начатки письменности: найдены несколько славянских надписей, выполненных аланскими буквами.[361] По-видимому, у соседей было заимствовано славянами и использование плужной пахоты, о чем говорят многочисленные находки железных наральников – таких же, как в салтово-маяцкой культуре каганата.[362] Это явление, несомненно, следует сопоставить с распространявшимся с аварских времен новом способе запряжки лошадей с помощью хомута.[363] Слова «лошадь» и «хомут» являются древними тюркскими заимствованиями в русском языке; «лошадь» раньше произносилось как «лоша», что близко к чувашскому laša – между тем чувашский язык считается наследником языков булгар и хазар.[364]

Хомут был китайским изобретением, в VI веке принесенным в Европу кочевниками. Использование хомута повышало тягловую силу лошади примерно в четыре раза по сравнению с применявшимся ранее мягким ремнем.[365] Применение лошади на пахоте было фундаментальным открытием, настоящей «аграрной революцией»:[366] по сравнению с пахотой на быках производительность увеличивалась примерно вдвое. Распространение плужной пахоты отразилось и на системе налогообложения: в Х веке славяне-вятичи платят дань хазарам уже не с «дыма», а с «плуга».[367]

Волна диффузионного перенимания алано-хазарской культуры распространилась с Дона на запад, в левобережное Поднепровье, где сложилась новая волынцевская культура.[368] Смешение аланского и славянского населения здесь было настолько сильным, что археологи находят у местных славян («северян») и аланов единый антропологический тип – хотя, в принципе, это народы, отличные в антропологическом отношении.[369] Этот единый тип северян и аланов отличался от антропологического типа словен, кривичей и других лесных племен, который был ближе к характеристикам западных славян.[370]

Для того чтобы собирать дань и держать в повиновении славян, на Северском Донце располагались хазарские крепости с гарнизонами из кочевников.[371] Западнее, на реке Псел, такой крепостью было Битицкое городище.[372] Хазарские форпосты имелись и на берегу Днепра – как доказывает О. Прицак, одним из таких форпостов был Киев. О присутствии хазар в Киеве говорит упоминаемое Константином Багрянородным название киевской крепости Самбат, которое возводят к еврейскому «шабат» – «суббота».[373] Это название связано с преданием о расположенной на краю света реке Самбатион, на берегу которой проживала иудейская община – очевидно, евреи на Днепре чувствовали себя заброшенными на край света и живущими на берегу Самбатиона.[374] То, что в Киеве действительно проживало много иудеев, подтверждается позднейшими источниками: в Х – XI веках один из районов Киева назывался «Козаре», а другой «Жидове», и к нему вели «Жидовские ворота».[375] Многие историки отмечают, что упоминаемые в «Повести временных лет» имена братьев-основателей Киева, Кий, Щек и Хорив – отнюдь не славянские; О. Прицак возводит имя Кий к имени хазарского визиря Ахмада бен Куйа.[376] Известно также, что иудейский Хорив – это гора, на которой Моисею явился Господь, и близ Киева действительно находится гора Хоревица.[377]

Один из интригующих моментов в истории хазарско-иудейского влияния на становление русской культуры касается вопроса о создании русской письменности. В 860 году в Хазарию была послана православная миссия во главе с Константином (Кириллом) Философом, позже ставшим просветителем славян. Прибыв в Крым, Константин сначала выучил еврейский язык и научился читать еврейские книги. «Нашел же здесь евангелие и псалтырь, написанные русскими письменами, – говорит „Житие Константина“, – и человека нашел, говорившего на том языке, и беседовал с ним, и понял смысл этой речи, и, сравнив ее со своим языком, различил буквы гласные и согласные, и, творя молитву богу, вскоре начал читать и излагать их…».[378] М. И. Артамонов полагал, что это «русское» письмо из иудейской Хазарии и было положено Кириллом в основу созданной им славянской азбуки[379] – и тогда становится понятно, каким образом в эту азбуку попало несколько еврейских букв, в том числе «шин» и «цади» (Ш и Ц). Но возможно, что Кирилл, знакомый с еврейской письменностью, самостоятельно пришел к идее использовать эти буквы, чтобы воспроизвести те звуки славянского языка, которые не передавались греческим алфавитом.[380]

Как все государства, основанные покорившими земледельцев кочевниками, Хазарский каганат был ксенократическим государственным образованием. Подданные кагана делились на «белых хазар» и «черных хазар». Термин «белые» у тюркоязычных народов (к которым принадлежали хазары) означает «свободный» – это были свободные кочевники, не платившие податей, но в случае необходимости обязанные идти на войну. «Черные хазары» – это было податное земледельческое население, «чернь».[381] К «черни» относились и покоренные славянские племена: «северяне» по-алански означает «черные».[382] О глубоком общественном неравенстве говорит практика захоронений: с одной стороны, простые захоронения славян без погребального инвентаря, с другой стороны – богатые погребения воинов-кочевников с оружием и наложницами.[383] «Хазары и их царь – все иудеи, – писал Ибн Фадлан, – а славяне и все, кто соседит с ними, находятся у него в покорности, и он обращается с ними, как с находящимися в рабстве, и они повинуются ему с покорностью».[384]

В русских былинах память о хазарах сохранилась в образе необыкновенного великана Казарина или Жидовина, с которым сражались Добрыня и Илья Муромец.[385] Интересно вспомнить, что и авары изображались летописью в виде великанов.[386] Напоминанием о том времени в русском языке являются также слова «богатырь» и «смерд»; они были заимствованы у алан, по-видимому, в период совместного проживания славян и алан на Дону. «Богатырями» («ос-богатар») назвали знатных алан, а «смердами» (то есть просто «людьми») – плативших дань славян.[387]

Подобно истории всех ксенократических государств, история Хазарии развивалась по циклу Ибн Халдуна. Принятие иудаизма и трансформация общества по ближневосточному образцу вызвали националистическую реакцию и смуту 820-х годов. Одно из хазарских племен, кабары, примкнуло к восставшим данникам хазар, венграм, и вместе с ними ушло на запад, за Днепр.[388] Затем постепенно стало сказываться падение боеспособности хазарского ополчения; каганы были вынуждены использовать наемников, степных тюрок-гузов. В 890-х годах пришедшие из глубин степи печенеги прорвались через Волгу и разорили поселения славян и алан в лесостепи.[389] Прогнав венгров на запад, печенеги заняли степи между Днестром и Доном. Территория Хазарии значительно сократилась, и в Х веке ослабевшие хазары уже не могли сопротивляться наступавшим с востока тюркам-гузам. В 960-х годах тюрки в союзе с русами разгромили города каганата. Основная часть Хазарии досталась гузам, но Саркел и Тмуторокань вошли в состав Руси. Таким образом, Киевская Русь стала наследницей Хазарского каганата в его западных землях.

Глава III

Киевская Русь

3.1. Славянские истоки

Мир славян, обитавших в лесах Восточной Европы, вплоть до IX века был разительно не похож на охваченный постоянной войной мир степей. Славяне не испытывали недостатка в земле и пище – и поэтому жили в мире. Необъятные лесные пространства дарили славянам изобилие; один из греческих писателей отмечал у славян «большое количество разнообразного скота и плодов земных, лежащих в кучах, в особенности проса и пшеницы».[390] «Повесть временных лет» начинает историю Руси с сакраментальной фразы: «И жили между собою в мире поляне, древляне, северяне, радимичи, вятичи и хорваты».[391] Это свидетельство летописи находит несомненное подтверждение в данных археологии. Укрепленные городища встречаются в восточнославянских землях лишь изредка, на пограничных с другими народами территориях.[392] По сравнению с насыщенными оружием археологическими культурами Западной Европы и степного Причерноморья, количество находок предметов вооружения у восточных славян совершенно ничтожно. Находки мечей, кольчуг, панцирей, шлемов здесь попросту отсутствуют, наконечников копий очень мало, а топоры-колуны были слишком тяжелыми, чтобы использоваться в качестве оружия.[393] Феофилакт Симокатта рассказывает, что в 591 году к византийскому императору Маврикию привели трех славян, бродивших по стране и развлекавших народ игрой на музыкальных инструментах. В ответ на расспросы они сказали, что «кифары они носят потому, что не привыкли облекать свои тела в железное оружие – их страна не знает железа, и потому мирно и без мятежей проходит у них жизнь, что они играют на лирах, ибо не обучены трубить в трубы».[394] «Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий», – говорит русский летописец.[395]

Иоганн Гердер, в свое время описывая характер славян, утверждал, что славяне предпочитали предаваться дома мирному труду и веселью, не любили войн, воевали только по принуждению и вообще были нрава тихого, бесхитростного, прямого – одним словом, были «голубиным народом».[396] Конечно, соседние народы время от времени вовлекали славян в войны, и греческие историки оставили описания славян, которых гнали на войну их повелители-авары. «Они… не осмеливаются показываться вне лесов и защищенных деревьями мест, – писал Иоанн Эфесский о славянах. – Они даже не знали, что такое оружие, за исключением двух или трех дротиков».[397] «Вступая в битву, большинство из них идет на врагов со щитами и дротиками в руках, – добавляет Прокопий Кесарийский, – панцирей же они никогда не надевают; иные не носят ни рубашек, ни плащей, а одни только штаны, подтянутые широким поясом на бедрах, и в таком виде идут в сражение с врагами… Они очень высокою роста и огромной силы… Образ жизни у них, как у массагетов, грубый, без всяких удобств, вечно они покрыты грязью, но по существу они не плохие и совсем не злобные…»[398]

Конечно, нужно сделать скидку на специфическое восприятие славян «цивилизованными» греческими писателями: это было обычное восприятие горожанами «грубых и грязных» сельских жителей – точно также эти писатели и горожане относились и к своим, греческим, крестьянам. Но в Византии, помимо деревень, населенных «мужиками», были города и была изысканная, «культурная» знать. В стране славян не было городов и знати – поэтому все славяне были «грубыми людьми». Как утверждает демографически-структурная теория, города появляются в результате перенаселения, когда безземельные крестьяне вынуждены уходить из деревни и зарабатывать на хлеб ремеслами – в том числе производством предметов роскоши, которые демонстрируют «культуру» богатых и знатных. В стране славян земли и хлеба было достаточно, поэтому у крестьян не было необходимости заниматься ремеслами; они жили натуральным хозяйством и не знали роскоши, довольствуясь домотканой одеждой и лепными горшками. Гончарное ремесло, хорошо известное на границах области восточных славян, никак не могло перейти эти границы – видимо, потому, что его продукция не находила потребителей. Позднее, когда появились города и знать, появились и обслуживавшие их гончарные мастерские – но сельское население долгое время продолжало пользоваться привычной лепной посудой, не испытывая нужды в искусных изделиях мастеров.[399] Так же обстояло дело и с одеждой: Л. Нидерле в свое время заметил, что для славян были характерны простая одежда и немногочисленные украшения. «Роскошные одежды и украшения встречались разве лишь там, где славяне непосредственно соприкасались с соседними… народами».[400] Это был результат диффузии обычаев «цивилизованных» стран. На границах славянского мира купцы «из-за моря» пытались соблазнить «лесовиков» разными диковинами и предлагали за шкурку куницы стеклянную бусинку – точно так же, как позднее европейцы торговали в Африке или Океании.[401]

Однако неразвитость ремесел и жизнь на краю света, вдали от «высоких» цивилизаций, оборачивались технологической отсталостью. Это особенно проявлялось в железоделательном производстве: находки железных орудий труда – так же, как и оружия – были редкостью. Остатки домниц и горнов у восточных славян очень немногочисленны и сосредоточены, в основном, в лесостепи, где сохранялись черняховские традиции. А между тем, на землях западных славян, в Малой Польше, насчитывалось несколько сот пунктов с остатками металлургического производства, на которых было найдено более полутора тысяч железоплавильных печей.[402] Это было следствием диффузии римской технологии: в рамках полиэтнической пшеворской культуры славяне заимствовали не только римскую металлургию, но также ручные жернова, возделывание новых в то время культур, ржи и овса, и некоторые другие культурные элементы. Когда в V веке пришли гунны, часть славянских (и возможно, германских) племен отступила на восток, в леса, простиравшиеся от верховьев Немана до верховьев Днепра и даже до Оки. Здесь мигранты столкнулись с балтами и построили (в общем-то, нехарактерные для лесной зоны) укрепленные городища. В конечном счете это продвижение привело к славянизации северных лесов – вплоть до района озера Ильмень, где славяне ассимилировали часть финно-угорских племен, летописной «чуди».[403]

Другая волна миграции славян с запада относится к VIII веку, к периоду после падения аварской державы. Как отмечалось выше, вторжение авар в Центральную Европу сопровождалось продвижением славянских племен на запад; теперь, после разгрома авар франками, часть славян отступила на восток. «Повесть временных лет» называет франков «волохами»: «Когда волохи напали на славян дунайских и поселились среди них, и притесняли их, то славяне эти пришли и сели на Висле и прозвались ляхами. Так же и эти славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие – древлянами, потому что сели в лесах…»[404] Западнославянские племена – дулебы, волыняне, поляне, древляне, дреговичи – принесли с собой перенятые ими на Дунае элементы провинциально-римской культуры, в том числе гончарную керамику и развитое железоделательное ремесло; они построили в лесостепи на Правобережье Днепра многочисленные укрепленные городища и оставили после себя памятники луки-райковецкой культуры.[405]

Неоднократно подчеркиваемое летописью различие между обитателями лесостепи, полянами, и жившими в лесах древлянами передает глубокие отличия в хозяйстве племен, обитавших в разных природных зонах. Эти отличия наглядно демонстрируют роль географического фактора в становлении русской цивилизации. В зоне лесов славяне практиковали подсечно-огневое земледелие: на выбранных в лесу участках подрубали деревья, давали им высохнуть на месте, а затем сжигали. Из-за обилия несгоревших пней и корней такие участки распахивать было трудно, да и не нужно – на первый год зерно просто бросали в еще теплую золу, и подсека давала прекрасный урожай: в среднем сам-12, а иногда до сам-30.[406] На второй год для обработки земли применялись мотыга и борона-суковатка, сделанная из ствола ели с сучьями; борону волочили по огнищу, чтобы разрыхлить почву. Одновременно где-то поодаль готовилась новая заимка; на третий год урожай со старой подсеки резко падал, и нужно было переходить на новое место. Таким образом, при подсечном земледелии не использовались ни плуги, ни лошадиная запряжка: это было ручное мотыжное земледелие. Частая смена участка требовала больших пространств; при этом время от времени приходилось перемещать деревню поближе к подсеке. «Живут они в жалких хижинах, на большом расстоянии друг от друга, и все они часто меняют места жительства… – свидетельствует Прокопий Кесарийский. – В древности оба эти племени называли спорами („рассеянными“), думаю потому, что они жили, занимая страну „спораден“, „рассеянно“, отдельными поселками. Поэтому-то им и земли надо занимать много».[407]

Расчистка подсеки в девственном лесу требовала совместного труда большого коллектива, поэтому земледельцы жили родовыми общинами или большими семьями; в XIX веке на севере России такие семьи насчитывали 20–30 человек.[408] В IX веке в лесном Поднепровье деревни располагались по берегам рек; они были довольно большими и насчитывали десяток-другой дворов – это были поселения общин, занимавшихся подсечным земледелием.[409] Общину крестьян-земледельцев называли «миром» или «вервью»; в то время она состояла по большей части из кровных родственников, умерших хоронили в одном кургане, и среди захоронений не было таких, которые бы выделялись своим богатством.[410] Как отмечалось выше (в п. 1.6) совместный труд всех членов общины-семьи при подсечном земледелии предполагал равенство и коллективизм. «Эти племена, славяне и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в народоправстве, и поэтому у них счастье и несчастье в жизни считается делом общим», – свидетельствует Прокопий Кесарийский.[411]

Жизнь славян в стране холодных лесов красноречиво описал Ибн Русте, один из первых арабских историков, оставивших сведения о России. «Страна славян – ровная и лесистая, и они в ней живут. И нет у них виноградников и пахотных полей (то есть на подсеке землю не пашут – С. Н.)… И есть у них нечто вроде бочонков, сделанных из дерева, в которых находятся ульи и мед… И они народ, пасущий свиней, как (мы) овец. Когда умирает у них кто-либо, труп его сжигают… Большая часть их посевов из проса… Есть у них разного рода лютни, гусли и свирели… Их хмельной напиток из меда… Рабочего скота у них совсем немного, а лошадей нет ни у кого, кроме упомянутого человека (вождя – С. Н.). Оружие их состоит из дротиков, щитов и копий, другого оружия они не имеют… В их стране холод до того силен, что каждый из них выкапывает себе в земле род погреба… разжигают огонь и раскаляют камни на огне докрасна. Когда же камни раскалятся до высшей степени, их обливают водой, от чего распространяется пар, нагревающий жилье до того, что снимают даже одежду».[412] Как видно из текста, сведения Ибн Русте об отсутствии у славян оружия и их пристрастии к игре на музыкальных инструментах удивительным образом перекликаются с рассказом Феофилакта Симокатты. При этом арабского историка больше всего удивляли мед и бани – как отмечалось выше, закрытые печи и срубные бани были изобретением славян, позволявшим им выживать на суровом севере.

Жизнь обитавших в лесостепи «полян» существенно отличалась от жизни «древлян» – прежде всего тем, что поляне использовали другую систему земледелия – переложно-пахотную.[413] В лесостепи не было необходимости затрачивать большие усилия на расчистку участка, и кроме того, здесь можно было применять лошадиную запряжку и рало, что резко увеличивало производительность труда. В поймах рек, где плодородие почв восстанавливалось речными наносами, имелась возможность использовать постоянные пашни – поэтому славяне предпочитали селиться на речных берегах.[414] Крестьянин, имевший лошадь, мог без труда прокормить свою семью, работая в одиночку – поэтому здесь можно было жить малыми семьями.[415] Кроме того, пахотное земледелие не требовало таких больших пространств, как подсека, и допустимая плотность населения в лесостепи была гораздо больше, чем в лесных областях; люди могли селиться плотнее; села могли состоять из десятков и сотен изб.

Переселение в южные лесостепи было мечтой для многих поколений славян – но на этом пути часто вставали непреодолимые препятствия. Степи и лесостепи были вотчиной кочевников, и орды латных всадников обладали полным военным превосходством над вооруженными лишь парой дротиков славянами-пехотинцами. При таком соотношении сил славяне могли жить в лесостепи, только подчиняясь и платя дань ее хозяевам – скифам, готам, аварам, булгарам, хазарам (а потом – монголам). Мало того, постоянные нашествия новых орд, катившиеся по степи с востока на запад, как правило, приводили к гибели славянских селений и к бегству уцелевших жителей в северные леса. Новые завоеватели преследовали беглецов и устанавливали очередное «иго» над ближайшими к степи лесными племенами; через некоторое время покорные данники могли снова приступить к колонизации лесостепи – и все повторялось сначала. В лесостепи происходило постоянное смешение славян с племенами завоевателей, поэтому антропологический тип южных славян был близок к иранскому и отличался от типа лесных славян, который имел больше сходства с обликом поляков и балтов.[416]

Рис. 3.1. Отмеченная пунктиром (1) граница лесов делит страну славян на две различные хозяйственные зоны. Южнее границы расположен пояс черноземных почв (2), здесь было возможно плужное земледелие (3) и имеются многочисленные находки плужных ножей (4) и лемехов (5). Севернее границы, в лесной зоне, преобладало подсечное мотыжное земледелие, и здесь имеются лишь редкие находки сошников (6).[417]

Прокатившаяся по степи в VII веке хазарская волна открыла очередной цикл истории лесостепных славян. Он начался колонизацией земель по левобережным притокам Днепра, а потом – по Северскому Донцу и верхнему Дону. Вскоре здесь возникли многолюдные поселения племен, плативших хазарам дань; эти племена позаимствовали у живших по соседству алан гончарное и железоделательное ремесла и дали начало новой, волынцевской, культуре. Конечно, уровень ремесел у славян был более низким, чем у алан, и в кузнечном деле преобладали более простые технологические схемы, в частности, наварка стального лезвия на железную основу ножей.[418] Тем не менее волынцевская культура была самой развитой в славянском мире – но расцвет этой культуры продолжался недолго. В конце IX века пришли новые завоеватели, печенеги, которые заставили славян отступить с Дона и укрепить поселения на левобережье Днепра. Племена – носители роменско-борщевской культуры, северяне и вятичи, долгое время сопротивлялись наступлению печенегов, но в 960-х годах с запада пришли русы. Многие славянские городища погибли в пламени, другие были покинуты – наступила эпоха Киевской Руси.[419]

3.2. Скандинавские истоки

Кто же были эти пришедшие на Днепр русы? «Вопрос о происхождении термина „Русь“ в нашей историографии, к сожалению, довольно искусственно запутан, – пишет А. П. Новосельцев на страницах популярного учебника. – Ныне, однако, в общем вполне доказано, что термин этот пришел с севера: так называли финские аборигены пришельцев из Скандинавии, а от них этот же термин стал использоваться и славянами первоначально в том же смысле».[420]

Наряду с Великой Степью, суровая «Северная Пустыня», Скандинавия, была «страной, извергающей народы». Эти народы – потомки когда-то пришедших в Скандинавию индоевропейцев – покидали свою бесплодную родину, пытаясь найти средства к существованию в других странах; как упоминалось выше, одним из таких народов-беглецов были готы.

Скандинавы жили небольшими сплоченными родами, объединявшими родственников трех-четырех поколений; вместе с женщинами и рабами род насчитывал несколько десятков человек и размещался в доме, длина которого могла достигать 30, а ширина – 10 метров. Родовая усадьба («гард») была окружена крепкой оградой; принадлежавшая роду земля называлась «одалем», а за пределами одаля простиралась ничейная земля – «альменинг». Глава рода, «бонд», обладал патриархальной властью над другими членами рода, он имел несколько жен и восседал за общим столом на украшенном столбами священном сиденье. Роды объединялись в племена, которые возглавляли выбираемые на собрании племени, «тинге», вожди – конунги или ярлы. Конунги и их дружина кормились, объезжая по очереди родовые усадьбы и получая от бондов угощение на пирах – «вейцлу». Дружинник-«варинг» давал клятву верности («вар») и не должен был возвращаться живым из боя, в котором пал вождь – это было высшим проявлением «асабии» скандинавов. После смерти конунгов или ярлов их тела клали в ладью, которую наполняли жертвоприношениями, а затем сжигали; над могилой насыпали курганы – как в Великой Степи.[421]

Основным фактором, определявшим жизнь рода, был голод. Так же, как в Великой Степи, разведение скота не могло прокормить постоянно растущее население. Чтобы избавиться от лишних ртов, новорожденных часто относили в лес и оставляли там на произвол судьбы. Скандинавские хроники постоянно говорят о голоде; голод 976 года в Исландии сопровождался массовыми убийствами стариков: род не мог содержать старых и немощных. Чтобы не быть в тягость роду, старики обычно сами искали смерти в бою. Голод приводил к схваткам за пастбища и к постоянной войне родов, обычай кровной мести сохранялся в Скандинавии до конца Средних веков. Жестокость не знала никаких границ; войны зачастую оканчивались сожжением побежденного рода в осажденной усадьбе; ради победы в войне богам приносились человеческие жертвоприношения. В V–VIII веках Скандинавия была покрыта укреплениями из камня, земли и дерева – в этих укреплениях население спасалось от врага во время больших межплеменных столкновений.[422]

Перемены, происходившие в жизни скандинавских народов после исхода готов, были медленными и поначалу незаметными; они были связаны главным образом с распространением на север римской провинциальной культуры. Одним из компонентов этой культуры была металлургия железа: в V–VI веках стало развиваться производство железа на базе богатых руд Средней Швеции. На берегу озера Меларен, в Хельге, возникло поселение ремесленников, плавивших руду; поковки и руду отсюда отправляли на Готланд, где кузнецы изготовляли топоры и мечи, а также и полуфабрикаты из кричного железа – эти товары расходились из Средней Швеции по всему Балтийскому побережью.[423] Топоры с наваренным стальным лезвием были одновременно оружием и главным орудием труда: они позволяли расчищать участки земли от леса, а также тесать доски и строить корабли.

Корабль с головой дракона, «драка», был фундаментальным достижением тех времен, но путь к его созданию был долгим и непростым. Суда скандинавов не имели палубы и по конструкции были большими мореходными лодками. Первая лодка такого рода была найдена археологами в торфянике Нюдем в Дании и датируется IV в. н. э. Она имела длину 22,8 м, ширину 3,2 м, высоту борта 1,1 м и 30 мест для гребцов. Судно было построено на одной мощной килевой доске, с досками обшивки, расположенными внакрой, в «клинкер». Такую большую лодку удалось построить потому, что доски обшивки крепились не деревянными нагелями, как раньше, а стальными заклепками с клинк-шайбами – появление этих заклепок было еще одним свидетельством наступления железного века. Но лодка из Нюдема не имела паруса, и ее мореходные возможности были невелики: дневной переход для такой лодки составлял 40–60 км, в то время как для лодки с парусом он равнялся 100–120 км.[424]

Чтобы использовать парус, нужно было увеличить размеры лодки, а увеличение размеров предъявляло новые требования к прочности конструкции. Несколько столетий понадобилось для того, чтобы вошли в употребление переборочные шпангоуты и мощная планширная доска, проходившая по верхнему борту; было создано специальное крепление для мачты, которую приходилось снимать во время шторма. В VIII веке появились первые парусные дракары, о дальнейшем развитии конструкции которых дает представление корабль, найденный близ Гокстада. Длина этого корабля составляет 23,3 м, ширина – 5,2 м, высота борта – 2,1 м, то есть при той же длине корабль имел примерно втрое большее водоизмещение, чем корабль из Нюдема; он был намного более устойчив и гораздо менее чувствителен к штормам. Гокстадский «дракар» имел 32 весла, но мог брать на борт до 70 человек, и экипаж мог грести по очереди. Осадка судна составляла лишь 0,9 м, то есть корабль, как большая лодка, мог плавать по мелководью и приставать к берегу в любом месте; дракар мог подниматься вверх по течению небольших рек, и в случае необходимости его можно было перетаскивать по волокам через водоразделы.[425]

Каковы были последствия создания дракара? Как отмечалось выше, скудость природы Скандинавии постоянно приводила к голоду и жестоким междоусобным войнам. Изобретение дракара открыло для воинственных северян всю Европу; переполнявшее Скандинавию демографическое давление вырвалось наружу в виде катастрофической волны завоеваний. Современники хорошо понимали, что причиной нашествия было перенаселение и голод. В набеги шли «викинги», «люди залива» или «люди моря» – молодежь, которой не хватало отцовской земли. «Отцы их гонят, чтобы они набрасывались на царей других народов, – писал французский летописец. – Их отсылают без всякого добра, чтобы они на чужбине добыли себе богатство. Их лишают родной земли, чтобы они спокойно разместились в чужой… Возбуждается мужество юношей на истребление народов. Отечество освобождается от излишка жителей, а чужие страны страдают, наводненные многочисленным врагом. Обезлюживается все, что попадается им на пути. Они едут вдоль морских берегов, собирая добычу с земли. В одной стране они грабят, в другой сбывают…»[426]

Началом набегов «людей с севера», «норманнов», считается нападение на остров Линдисфарн у побережья Британии в 793 году. Это означало, что корабли викингов оказались способны напрямую пересечь Северное море – для этого требовалось шесть дней плавания в открытом море.[427] В то время такое плавание было еще не простым делом: в следующем году пытавшаяся повторить набег флотилия была разбита бурей. Но дракары быстро совершенствовались, и в 810 году датский конунг Готфрид привел к берегам Фрисландии флот из более чем двухсот кораблей.[428] Тактика викингов была основана на внезапности: флотилия неожиданно подходила к мирному берегу, и воины обрушивались на беззащитные города и села, подвергая их беспощадному разграблению – если же противник собирал большие силы, то викинги могли вернуться на свои суда и искать другое место для нападения. «Послал всемогущий бог толпы свирепых язычников датчан, норвежцев, готов и шведов, вандалов и фризов… они опустошали грешную Англию от одного морского берега до другого, убивали народ и скот, не щадили ни женщин, ни детей», – писал в хронике «Цветы истории» Матвей Парижский.[429] «Викинги не щадят никого, пока не дадут слова щадить, – говорит английская хроника. – Один из них часто обращает в бегство десятерых и даже больше. Бедность внушает им смелость, скитания делают невозможной правильную борьбу с ними, отчаяние делает их непобедимыми».[430]

Европа была охвачена ужасом; в 888 году собор в Меце постановил повсеместно включить в текст богослужения слова: «A furore Normannorum libera nos, o Domine! (И от жестокости норманнов изба-ви нас, Господи!)».[431] Викинги обычно не брали пленных; сдавшихся воинов, монахов, детей приносили в жертву варварским богам. Исключение делалось для молодых женщин – их грузили на корабли и везли на рабские рынки в Хедебю и Бирке. В первой половине IХ века викинги разграбили и сожгли все значительные поселения Европы – Париж, Лондон, Нант, Руан, Квентовик, Дюрстед, Лиссабон, Севилью. Вслед за кратковременными набегами началось планомерное завоевание. В 840-х годах была покорена восточная Ирландия, в 870-х годах – почти вся Англия, в начале Х века – Нормандия.[432]

Тактика завоевателей в Англии и Нормандии заключалась в создании системы бургов и замков с тем, чтобы закрепить за собой страну. Викинги занимали эти укрепления и, опираясь их них, опустошали окрестности до тех пор, пока население не соглашалось платить дань.[433] Подчинив таким образом Нормандию, вождь викингов Рольф заключил договор с французским королем, крестился и признал себя вассалом короны – за что получил право неограниченно владеть своим уделом («одалем»). Далее, как это обычно бывает при завоевании, начались процессы социального синтеза. Рольф приказал собрать старые законы и выразил желание править согласно «Салической правде». После смерти Рольфа группа его старых соратников попыталась было поднять мятеж против перенимания франкских обычаев, но эта попытка традиционалистской реакции была быстро подавлена. Викинги женились на француженках; их дети усваивали французский язык, и через некоторое время потомки завоевателей превратились во французских рыцарей и графов.[434] Этнические различия как будто исчезли – но на деле они превратились в социальные различия; потомки завоевателей стали правящим сословием нового общества, а покоренное население превратилось в неполноправное податное сословие. Такое развитие событий характерно для истории многих стран – и как мы увидим далее, Россия не была исключением.

Социальный синтез сопровождался процессами диффузии, протекавшими в различных направлениях. Викинги передали французам свою судостроительную технику и навыки мореплавания, которые позволили в XI веке завоевать Англию. Со своей стороны, они позаимствовали военную технику империи Карла Великого, прежде всего стальные мечи, кинжалы-скрамасаксы и кольчуги. Лучшие мечи в то время производили в Рейнской области, где было несколько железоделательных центров, в том числе знаменитые мастерские (или группа мастерских) Ульфберта. Рейнские металлурги в совершенстве освоили технологию получения сварочной стали путем нагрева крицы с углем в кузнечном горне. При высокой температуре углерод диффундировал в железо и на поверхности крицы появлялся слой стали. Затем мастер охлаждал крицу в воде; после такой закалки сталистый слой становился хрупким, и его можно было отделить с помощью ковки. Далее стальные пластины сваривали, чтобы получить заготовку необходимого размера. При изготовлении мечей и ножей использовали метод «трехслойного пакета» – расположенную посредине стальную полосу ковали вместе с двумя полосами фосфористого железа; железо обеспечивало мечу прочность, а сталь придавала лезвию необходимую остроту.[435]

Франкские мастера умели украшать свои клинки орнаментом из золота или латуни – это и служило отличительным признаком рейнских изделий. Множество рейнских мечей досталось викингам в качестве трофеев, и через некоторое время – вероятно, с помощью пленных мастеров – в Скандинавии было налажено производство качественных стальных клинков – правда, без излишних украшений. Меч стал ритуальным оружием скандинава, которое передавалось от отца к сыну. Теперь многие викинги были вооружены стальными мечами и одеты в кольчуги; они превратились в тяжеловооруженных пехотинцев, и это обусловило военное превосходство скандинавов над многими европейскими народами.[436] Однако в Западной Европе военная техника викингов не могла принести им решающей победы: во-первых, франки тоже обладали стальными мечами, а во-вторых – и это главное – западноевропейские народы имели рыцарскую кавалерию. В противостоянии двух военных технологий, скандинавской и западноевропейской, рыцари, как правило, одерживали победу над пехотинцами. Скандинавы могли совершать внезапные набеги, но им приходилось отступать при приближении рыцарской конницы. Викингам удалось закрепиться в Нормандии лишь потому, что Франция была охвачена феодальной усобицей, но в Германии они были разбиты в битве при Левене и сброшены в море.[437]

Однако там, где не было рыцарской конницы, на востоке Европы, викинги без труда одерживали победы. «Житие святого Ансгария» сообщает о походе датчан в 840-х годах: «Выпал им жребий отправиться в отдаленные крепости земли славян. Совершенно неожиданно обрушились они там на мирных беззаботных туземцев и вернулись, обогащенные награбленной добычей…».[438] Уже в VIII веке свеи и готландцы вторглись в Курляндию и, подчинив куришей, основали поселение в Себоге, поблизости от Лиепаи. Крупные скандинавские поселения возникли в землях прусских племен в районе Эльблонга и в низовьях Немана. Викинги утвердились в Поморье в устье реки Паренть, на острове Рюген, в восточном Гольштейне.[439] Литовская «Хроника Быховца» рассказывает об основании литовского государства «дворянами, прибывшими из-за моря», которые стали ставить замки и покорили местные племена.[440] По-видимому, викинги подчинили часть балтских и славянских племен на побережье Балтийского моря и заставили их платить дань. Эту дань и захваченных пленников они пытались реализовать на далеких рынках: на рубеже VIII–IX веков славянские и балтские рабы, «сакалиба», стали поступать на рынки мусульманской Испании.[441]

Рис. 3.2. Находки мечей Ульфберта в Европе указывают на пункты пребывания викингов. Особенно богато такими находками побережье Пруссии и Курляндии. На Руси они располагаются вдоль волго-балтийского и днепровского путей (Славяне и скандинавы. М., 1986).

Многие прибалтийские племена, пытаясь сопротивляться нашествию, строили укрепленные городища и, перенимая оружие варягов, развивали железоделательное производство.[442] Славяне с острова Рюген пытались копировать корабли викингов, но их суда имели намного меньшие размеры. Сохранившаяся ладья из Ральсвика по водоизмещению была примерно в восемь раз меньше корабля из Гокстада, и доски обшивки крепились не стальными заклепками, а деревянными нагелями[443] – это судно не могло выдержать долгого плавания в штормовом море. Как бы то ни было, миграционная волна нашествия, вызванного изобретением дракара, оставила четкий след в судьбе и в генотипе народов южной и восточной Балтии. Современные генетические исследования показывают, что в жилах этих народов течет большой процент скандинавской крови – гораздо больший, чем у покоренных викингами жителей Нормандии.[444]

3.3. Завоевание страны славян

«В одной стране они грабят, в другой сбывают…» – писал о викингах французский летописец.[445] Для реализации взятой в набегах добычи нужно было ехать в дальние страны – туда, где у викингов не было репутации кровожадных разбойников и где согласились бы торговать с ними. Торговля мехами и рабами давала наибольшую выгоду в богатых странах, в Византии или на мусульманском Востоке – поэтому викинги искали путь на Восток. Этот путь открылся в середине VIII века, когда прекратились арабо-хазарские войны, и еврейские купцы-рахдониты освоили дорогу из Персии по Каспийскому морю и далее по Волге в Булгарию. Первоначально по этому пути везли главным образом меха, которыми булгары, славяне и угры платили дань хазарскому кагану, а потом он стал торной дорогой для всех купцов, искавших торговой прибыли.[446]

От Скандинавии до Булгара можно было добраться водным путем: дорога шла от Финского залива по Неве и Свири к Белому озеру и далее вниз по Волге. Уже в середине VIII века на этой дороге появилась первая скандинавская фактория, которую позже называли Альдейгьюборг, «крепость на Ладоге». Однако первоначально здесь не было крепости: это было неукрепленное поселение. На поселении существовала судоремонтная мастерская, и археологи обнаружили следы кузницы с богатым набором инструментов, а также множество заклепок для обшивки дракаров – такие инструменты и заклепки служат своеобразным маркером присутствия скандинавских судостроителей.[447] Уже во второй половине VIII века в районе Ладоги появились домницы и было налажено производство орудий из сварной стали по технологии «трехслойного пакета».[448] К этому же времени относятся клад арабских дирхемов и следы стеклодельной мастерской – свидетельства налаженной торговли с мусульманским миром. Характерно, что ладожские стеклоделы пользовались восточной технологией;[449] как отмечалось выше, еврейские купцы создали производство стекла в Хазарии и стеклянные бусины обменивались у угров и славян на меха. Надо полагать, что скандинавы переняли у иудеев эти торговые приемы: количество бус, найденных в Ладоге, очень велико, и они явно производились для обмена.[450]

На волго-балтийском пути имелись и другие поселения скандинавов, помимо Ладоги. На Шексне близ поселения Крутик существовала скандинавская фактория с кузницами, здесь также как в Ладоге, делали стальные ножи, на которые выменивали у угров меха.[451] Многочисленные следы присутствия скандинавов обнаружены на Сарском городище и близ Тимерева в Ростовской земле. Характерно, что в Тимеревском могильнике имелось большое количество погребений скандинавских женщин – вероятно, шведские колонисты приезжали на Волгу с семьями.[452] Действительно, генетические исследования показывают наибольшую на территории Киевской Руси концентрацию «скандинавских» геномов именно в районе Ростова и Ярославля – она здесь примерно такая же, как в Нормандии.[453]

Земли у Ладоги и вдоль волго-балтийского пути в то время принадлежали угро-финским народам, которые звали скандинавов «русью». Финское ruotsi, саамское ruossa, эстонское roots, водское rotsi, ливское ruots, карельское rotsi одинаково означает «швед, Швеция»; это слово происходит от шведского ruþs – «гребцы»; оно первоначально означало экипаж дракара, а позже – «морское ополчение», «войско».[454] Мусульманские купцы в Булгаре, по-видимому, переняли этот этноним у угро-финнов; они называли норманнов «ар-рус». Мусульманские источники IX века говорят о том, что русы спускались по Волге до столицы хазар, Итиля, и достигали торговых городов на берегах Каспийского моря.[455] Они везли на продажу меха, рабов, мед, воск, янтарь с побережья Балтики и стальные клинки шведского и франкского производства.[456] В обратном направлении, на Балтику, поступали шелк, стеклянные изделия, ткани, драгоценные украшения, пряности и огромное количество монет, серебряных дирхемов, которые находят в кладах Скандинавии. Первоначально торговля носила в основном транзитный характер; местные товары, которые можно было получить в Приладожье, – это были меха и рабы. В начале IX века на Волхове выше Ладоги появилось укрепленное поселение скандинавов, которое позже называли Треллеборг, «Холопий городок»[457] – вероятно, отсюда производились набеги с целью захвата рабов. Эта местность среди болот и озер, по мнению Г. С. Лебедева,[458] как нельзя более соответствует описанию арабского историка Ибн Русте: «Что же касается ар-Русийи, то она находится на острове, окруженном озером. Остров, на котором они (русы) живут, протяженностью в три дня пути, покрыт лесами и болотами, нездоров и сыр до того, что стоит только человеку ступить ногой на землю, как последняя трясется из-за обилия в ней влаги».[459]

Помимо Ладоги и Волхова существовал и другой путь проникновения викингов в славянские земли. «Повесть временных лет» говорит, что прямая дорога в страну варягов ведет по Двине и Днепру[460] – и действительно, здесь рано появились поселения скандинавов. Крупнейшее из них относится к первой половине IX века, оно находилось в Гнездове, близ теперешнего Смоленска; здесь, как и в Ладоге, были найдены остатки судоремонтных мастерских и большие курганы с типично скандинавскими захоронениями. Путь по Двине и Днепру шел к Черному морю и Константинополю; судя по находкам византийских монет, он начал использоваться в 830 – 840-х годах.[461] «Бертинские анналы» под 839 годом упоминают о посольстве в Константинополь некоего «хакана росов», которое на обратном пути попало к франкскому двору и, как выяснилось, состояло из шведов.[462] Очевидно, «хаканом» был какой-то шведский конунг, назвавший себя так в подражание хазарскому хакану, но сам факт появления посольства в Константинополе означал, что скандинавы нашли дорогу по Днепру к Черному морю – путь «из варяг в греки».

До этого времени интерес норманнов к землям восточных славян ограничивался в основном волжско-балтийской торговлей. Теперь же возможность использовать днепровский путь для нападения на богатые области Византии резко изменила геополитическую ситуацию. Нашествие викингов на Европу принимало все большие масштабы; отправлявшиеся из Скандинавии флотилии искали новые пути и объекты для грабежа. Конечно, кто-то из скандинавских конунгов должен был воспользоваться открывшимися новыми возможностями. Считается доказанным, что этим первопроходцем стал Рёрик Ютландский, владетель Дорестада в Фрисландии, прозванный «желчью христианства» за свои кровавые подвиги на Западе.[463]

«Повесть временных лет» рассказывает легенду о добровольном приглашении Рюрика славянами и чудью. По летописи, «варяги из заморья взимали дань с чуди, и со словен, и с мери, и с кривичей». Но в 862 году славяне и чудь восстали: «Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть». Однако затем, говорит летопись, среди славян начались усобицы: «И въста род на род, и быша усобице в них, и воевати сами на ся почаша. И ркоша: „Поищем сами в собе князя, иже бы володел нами и рядил, по ряду по праву“. Идоша за море к Варягом, к Руси… Ркоша Русь, Чюдь, Словене, Кривичи, и вся: „Земля наша велика, и обилна, а наряда в ней нет. Да пойдите княжит и володеть нами“. И изъбрашася трие брата с роды своими, и пояша по собе всю Русь, и придоша к Словеном первее, и срубиша город Ладогу. И седе старейший в Ладозе Рюрик, а другии Синеус на Белеозере, а третей Трувор в Изборьсце, и от тех Варяг прозвася Руская земля. По дъвою же лету умре Синеус, и брат его Трувор, и прия Рюрик власть всю один, и пришед к Ильмерю, и сруби город над Волховом, и прозваша Новгород. И седе ту княжа, и раздая мужем своим волости, и городы рубити; овому Полътеск, овому Ростов, другому Белоозеро».[464]

Сказание о призвании «руси» вызывает обоснованные сомнения историков: оно слишком похоже на передаваемую Видукиндом Корвейским легенду о приглашении саксов в Британию. Послы бриттов приглашают саксов почти теми же словами, которые летописец Нестор вкладывает в уста славянских послов: «Нашу землю, которая велика и обширна, и всем обильна, мы подчиняем вашей власти».[465] По мнению многих историков, сообщение Нестора о том, что Рюрик прибыл с двумя братьями, Синеусом и Трувором, является неверным пониманием скандинавского источника, которым пользовался летописец: «сине хус» означает «со своим домом», а «тру варинг» – «с верной дружиной».[466] «Легенды о трех братьях, призванных княжить в чужую страну, были очень распространены в Северной Европе в средние века… – отмечал Б. А. Рыбаков. – Во всех случаях иноземцы прибывали со своими родичами („синеусами“) и верной дружиной („труварами“)… Норманнские набеги на северные земли в конце IX и в X веке не подлежат сомнению. Самолюбивый новгородский патриот мог изобразить реальные набеги „находников“ как добровольное призвание варягов северными жителями для установления порядка».[467]

Кроме того, поведение Рюрика совершенно не соответствует облику приглашенного князя: он вовсе не управляет «по ряду» (то есть по договору), он властвует один, строит («рубит») города и раздает их своим «мужам». Конечно, у славян тогда не было настоящих городов в средневековом понимании этого слова; в то время славяне понимали под «градами» любые укрепленные пункты; некоторые историки полагают, что славянское слово «град» произошло от скандинавского «гард» – «укрепленный двор», хотя возможно, что имело место лишь смысловое смешение близких по произношению слов – контаминация.[468] «Строительство городов» – это была обычная стратегия викингов, применявшаяся ими ранее в Нормандии и Англии: норманны строили небольшие укрепления, где размещались военные отряды, заставлявшие окрестное население платить дань.[469] Археологические данные свидетельствуют о том, что приход русов повсеместно сопровождался разрушением славянских общинных центров и появлением на их месте княжеских крепостей – этот процесс называют «окняжением» славянских земель.[470] Как отмечалось выше, на верхнем Днепре в VIII веке существовало множество (десятки, если не сотни) укрепленных городищ – к X веку осталось только шесть из них, превратившихся в княжеские замки.[471]

Процесс постепенного подчинения славянских племен русами очень скупо отражен в источниках. Вероятно, Рюрик построил укрепленное Рюриково городище на острове посреди Волхова; это городище вместе с возникшим позднее «Новым городом» («Новгородом») скандинавы называли Холмгард («Островная крепость»).[472] Никоновская летопись сообщает, что в 864 году славяне восстали против Рюрика, но варягам удалось подавить восстание.[473] Преемник Рюрика Хельги (Олег), присоединив к своей варяжской дружине воинов из славян и чуди, спустился вниз по Днепру и в 882 году овладел Киевом. «И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: „Да будет это мать городам русским“. И были у него варяги, и славяне, и прочие, прозвавшиеся русью…»[474] Таким образом, с этого времени «русью» стали называться все дружинники варяжских конунгов, независимо от происхождения; прежде же дружина – это были варяги (давшие клятву верности «варинги»).[475]

«Тот Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери, – продолжает летопись. – В год 6391 (883). Начал Олег воевать против древлян и, покорив их, брал дань с них по черной кунице. В год 6392 (884). Пошел Олег на северян, и победил северян, и возложил на них легкую дань, и не велел им платить дань хазарам… В год 6393 (885). Послал (Олег) к радимичам, спрашивая: „Кому даете дань?“. Они же ответили: „Хазарам“. И сказал им Олег: „Не давайте хазарам, но платите мне“. И дали Олегу по щелягу, как и хазарам давали. И властвовал Олег над полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал».[476]

Однако для многих варяжских вождей главной целью было не покорение страны славян, а походы на Константинополь. Едва «сев» в Новгороде, Рюрик послал в набег на византийскую столицу своих «бояр» Аскольда и Дира. Хронист Иоанн Дьакон писал, что «в это время народ норманнов на трёхстах шестидесяти кораблях осмелился приблизиться к Константинополю. Но так как они никоим образом не могли нанести ущерб неприступному городу, они дерзко опустошили окрестности, перебив там большое количество народу, и так с триумфом возвратились восвояси».[477] В 907 году Олег возглавил огромный флот – как говорит летопись, две тысячи кораблей с сорока воинами на каждом.[478] Основную массу этого войска, очевидно, составляли не киевские русы, а норманны, пришедшие из Скандинавии ради похода на Константинополь: Киевская Русь никогда не была в состоянии выставить 80 тысяч воинов. Это воинство разграбило окрестности византийской столицы, после чего был заключен мирный договор. Летопись приводит этот договор между греками и «русскими», из которого видно, что это были за «русские»: «Мы от рода русского – Карлы, Инегелд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид – посланные от Олега, великого князя русского…»[479] Договор обеспечивал сбыт славянской дани: он давал русским купцам право беспошлинной торговли в Константинополе и гарантировал сохранность их товаров – в том числе гарантировал розыск бежавших рабов.[480]

Составлявшие основную часть Олегова войска скандинавы не удовлетворились взятой с греков контрибуцией и отправились за добычей на Каспий. В 913 году пятьсот дракаров прошли через Дон и Волгу в Каспийское море, и викинги разграбили берега Ирана. Однако на обратном пути норманны и русы подверглись нападению гвардии хазарского кагана – и были почти полностью истреблены.[481]

Походы русов проходили при мощной поддержке скандинавов – они были продолжением норманнской экспансии, той мощной волны завоеваний, которая была вызвана изобретением дракара. Если верить летописи, Олег умер в 913 году, и ему наследовал сын Рюрика Игорь (Ингвар). В 941 году норманны и русы снова пытались атаковать Константинополь; они были отражены «греческим огнем», сжегшим сотни кораблей. «Будто молнию небесную, – говорили уцелевшие русы, – имеют у себя греки и, пуская ее, пожгли нас; оттого и не одолели их».[482] Повторный поход завершился мирным договором 944 года; в нем упомянуты 52 варяжских имени и лишь два – славянских.[483] После начала переговоров о мире принимавшие участие в походе норманны снова ушли в набег на Каспий – и по большей части погибли в боях в Азербайджане.[484] Следующий большой поход норманнов и русов на восток начался в 965 году. Благодаря союзу с тюрками и печенегами сыну Игоря Святославу удалось нанести тяжелое поражение хазарам, разграбить их столицу Итиль и захватить западные хазарские крепости, Тмуторокань и Саркел (Белую Вежу).[485] Затем викинги попытались завоевать Болгарию. Летопись сохранила слова Святослава, вполне характеризующие образ мыслей бродячего конунга: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае – ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли – золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы».[486]

Однако на Дунае – так же, как в Западной Европе – норманнам пришлось встретиться с превосходящим противником – с тяжелой рыцарской кавалерией. Лев Диакон пишет, что в битве при Доростоле скифы (так он называет норманнов и русов) сражались с присущей им яростью, но не могли противостоять панцирной коннице византийцев. «Завязалась горячая битва, и скифы не выдержали натиска конной фаланги… [Ромеи] преследовали их до самой стены, и они бесславно погибали. Сам Сфендослав, израненный стрелами, потерявший много крови, едва не попал в плен; его спасло лишь наступление ночи. Говорят, что в этой битве полегло пятнадцать тысяч пятьсот скифов, [на поле сражения] подобрали двадцать тысяч щитов и очень много мечей».[487]

Битва при Доростоле (971 г.) означала конец экспансии викингов на Востоке. После смерти Святослава, убитого печенегами на пути в Киев, киевским князем стал его сын Владимир. Владимир окончательно подчинил славянские племена – в том числе северян и вятичей, которые дольше всех хранили верность хазарам и сопротивлялись наступлению русов. Но сын Святослава уже не ходил в дальние походы на Константинополь или на Итиль. Главным делом Владимира стала организация Киевского княжества – продолжение и завершение социального синтеза, который начался с «призвания» славянами Рюрика.

3.4. Социальный синтез

Диффузионистская теория утверждает, что после завоевания начинается период социального синтеза – период, когда завоеватели стремятся наладить эксплуатацию покоренного населения и перенимают его управленческие традиции, в том числе систему сбора налогов. При этом часто перенимается и самодержавие, которое во многих обществах является элементом системы управления.

Киевская Русь вобрала в себя обширные территории Хазарского каганата и стала его политическим наследником. Как видно из летописи, русы заимствовали хазарскую систему сбора дани: по щелягу (дирхему) или по куньему меху со двора.[488] Методы сбора дани: постройка укреплений с гарнизонами воинов – были аналогичны хазарским. Эта система подразумевала дальнейшую реализацию мехов на заморских рынках – и она предопределила схожую с Хазарией социально-экономическую систему Киевской Руси. На Руси – в отличие от Нормандии – дружинники не получали земельных владений-бенефициев; как в Хазарии, они стояли гарнизонами в крепостях или объезжали страну вместе с князем, собирали дань и отправляли ее в столицу. Из Киева товары шли за границу и обменивались на деньги, которые князья передавали дружинникам. Княжеская дружина на Руси была аналогом гвардии Хазарского кагана, и сами князья – во всяком случае, некоторые из них – именовали себя каганами. Святослав даже внешне копировал тюркских вождей: он носил такую же прическу, длинный чуб на выбритой голове.[489] Как известно, хазарский каган был самодержавным монархом, и присвоение этого титула киевскими князьями было выражением самодержавных претензий.

У хазар были заимствованы и некоторые военные традиции Киевской Руси. В процессе социального синтеза новые завоеватели обычно стремятся привлечь на свою сторону часть воинов покоренного народа – тех, кто согласится служить новым господам. После завоевания западной Хазарии в состав военного сословия Руси вошли некоторые кочевые племена, преимущественно из тюрок-гузов – их называли также торками. При хазарах наемные торки стояли гарнизонами в городах каганата, в частности, в Саркеле; когда русы овладели Саркелом, торки сохранили свое положение. Они принимали участие в походах русов: когда в 985 году Владимир пошел на Булгар, русы, как обычно, плыли в лодиях по реке, а торкская конница двигалась берегом.[490] В XI веке основная часть торков кочевала в причерноморских степях; обычно они выступали союзниками русов, но иногда отказывались подчиняться и вступали в столкновения. Когда в степи пришли половцы, торки потерпели поражение и искали покровительства у русских князей; в 1080-х годах им были предоставлены земли по реке Роси, и они вместе с осколками других кочевых племен образовали объединение «черных клобуков», защищавшее Киев от нападений половцев.[491] Со времен Святослава тюрки и русы часто сражались вместе, и, вероятно, по примеру знатных тюркских баев старшие члены русской дружины стали называться «боярами».[492]

Как отмечалось выше, часть гвардии хазарского кагана состояла из «гулямов», воинов-рабов; иногда это были славяне или русы. Слово «гулям» переводится как «юноша, раб»: «гулямы» происходили из захваченных в плен мальчиков, которых воспитывали как воинов. Русские князья заимствовали эту практику у хазар, и в их дружинах помимо старших дружинников были и младшие дружинники, «отроки» – это были те же гулямы, преимущественно из взятых в плен кочевников.[493] Их число особенно увеличилось к концу XI века, летопись сообщает, что князь Святополк Изяславич имел 700 отроков.[494]

В ксенократических государствах, основанных завоевателями, обычно существует жесткое сословное деление: завоеватели становятся господствующим военным сословием, а покоренные туземцы – неполноправным податным сословием. Вплоть до конца ХI века в дружине киевских князей преобладали варяги, и понятие «боярин», «старший дружинник», отождествлялось на Руси с варягом.[495] Варяжское население Руси постоянно пополнялось новыми «находниками». Как известно, Владимир смог получить отцовский престол, лишь призвав варягов из Скандинавии; в награду «лучшим мужам» из них он раздавал города.[496] Ярослав во время борьбы за трон шесть раз призывал варягов, и естественно, что многие из этих воинов оставались на Руси и становились дружинниками киевских князей.[497] Знатные бояре имели свои дружины из младших родичей; варяг Симон, к примеру, пришел на Русь с тремя тысячами родичей.[498] Засилье варягов на Руси было таково, что шведский эпос называет Русь «Великой Швецией» (Svithiod hin Mikla).[499] Симон и другие варяги получали в управление волости, с которых собирали дань для князя; часть этой дани шла в пользу бояр-наместников и их дружинников.[500]

Дружинники получали содержание от князя – в XII веке оно составляло порядка двухсот «гривен кун», то есть 50 гривен серебра или 4 тысячи дирхемов в год.[501] Это были очень большие деньги: по данным «Русской Правды» корова стоила две гривны кун. Для сравнения можно отметить, что варяжские гвардейцы в Византии получали 30 солидов, а корова стоила 3 солида.[502] Должность дружинника не была наследственной, среди 150 известных по летописям дружинников не более чем у 15 отцы, вероятно, тоже были дружинниками; при отборе в дружину, очевидно, учитывались в основном воинские качества.[503]

Как отмечалось выше, фундаментальным открытием, породившим волну завоеваний, было создание скандинавского дракара. Разумеется, мы видим дракары и на Руси: «Русская правда» называет самым дорогим кораблем «заморскую», то есть скандинавскую, ладью. «Набойная ладья» по сравнению с «заморской» имела меньшие размеры, но ее название свидетельствует о применение той же конструкции, клинкерной обшивки.[504] Летопись говорит, что русские ладьи во время похода 907 года вмещали по 40 воинов[505] – то есть они были меньше гокстадского дракара. Уменьшение размеров было связано с необходимостью перетаскивать суда через днепровские пороги. П. Е. Сорокин показывает, что скандинавская судостроительная традиция пришла на Русь уже в готовом виде, и в частности, здесь изначально применялись железные заклепки с клинк-шайбами – а не деревянные нагели, как у западных славян.[506] Как отмечалось выше, инструментарий судоремонтных мастерских в Ладоге и Гнездово был чисто скандинавским; скандинавской была и тактика использования дракара.[507] Русь заимствовала эту тактику, и русское войско совершало походы на судах вплоть до времен Ивана Грозного.

Другой фундаментальной инновацией варягов в славянских землях было массовое использование железного оружия, стальных мечей, шлемов, кольчуг. Эта инновация была связана с развитием шведской металлургии и с освоением производства сварочной стали по методу «трехслойного пакета». Технология «трехслойного пакета» изначально применялась в Ладоге и Гнездово и в дальнейшем распространилась на всю Северную Русь. Русские кузнецы ковали даже стальные мечи с орнаментацией по образцу изделий знаменитых мастерских Ульфберта; русские кольчуги и шлемы были хорошо известны на Западе.[508] Но любопытно, что в Южной Руси применялась и другая кузнечная технология, унаследованная от хазарского культурного круга; эта технология была связана с методом цементизации и с наваркой стальных лезвий на железные изделия.[509] Необходимо особо отметить, что вооружение, принесенное викингами на Русь – это было оружие пехоты. Варяги и русы были тяжеловооруженными пехотинцами, они с легкостью одерживали победы над плохо вооруженными славянами, но терпели поражения при столкновениях с тяжелой конницей кочевников или с византийской кавалерией.

Вместе с дракарами и стальными мечами варяги принесли на Русь и свои обычаи. Ибн Русте описывает обычаи русов, в том числе характерный для норманнов обычай человеческих жертвоприношений: «Есть у них знахари (жрецы – С. Н.), из которых иные повелевают царем, как будто бы они их (русов) начальники. Случается, что они приказывают принести жертву творцу их тем, чем они пожелают: женщинами, мужчинами, лошадьми… Они (русы) храбры и мужественны, и если нападают на другой народ, то не отстают, пока не уничтожат его полностью. Побежденных истребляют: и[ли] обращают в рабство. Они высокого роста, статные и смелые при нападениях. Но на коне смелости не проявляют и все свои набеги и походы совершают на кораблях… Когда у них умирает кто-либо из знатных, ему выкапывают могилу в виде большого дома, кладут его туда и вместе с ним кладут в ту же могилу его одежду и золотые браслеты, которые он носил. Затем опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканную монету. Наконец, в могилу кладут живую любимую жену покойника. После этого отверстие могилы закладывают, и жена умирает в заключении».[510]

Как известно, викинги обычно практиковали сожжение покойника в ладье, но к концу IX века его стало сменять описанное Ибн Русте погребение в «домике мертвых», такие погребения зафиксированы также в Гнездове и в Ладоге.[511] Однако описанный арабским историком обычай класть в могилу жену покойного встречается в Скандинавии очень редко; он характерен именно для погребений дружинников в славянских землях – в могилы воинов здесь клали их любимых наложниц-славянок.[512] Ничего подобного – ни захоронений наложниц с воинами, ни человеческих жертвоприношений – никогда не практиковалось среди славян; это были обычаи русов.[513] Своеобразным символом господства русов были огромные курганы близ Чернигова, где в подготовленных для сожжения «домиках мертвых» среди оружия, украшенного золотом и серебром, воины держали в объятиях своих загробных подруг.[514]

Русы, не входившие в состав дружины, были в основном купцами, занимавшимися работорговлей и сбытом дани; среди них были свои «бояре» – возможно, потомки оставивших службу дружинников (дружинники не были обязаны всю жизнь служить князю). Городские усадьбы русов были наполнены челядью, приведенной из набегов, среди этих рабов были также ремесленники и военные слуги.[515] Купцы в те времена были одновременно и воинами, в городах существовало свое ополчение – городские «сотни» и «тысячи»; характерно, что возглавлявший ополчение «тысяцкий» одновременно был главным судьей в торговых спорах.[516] В. О. Ключевский писал, что «сторонним наблюдателям оба класса, княжеская дружина и городское купечество, представлялись единым общественным слоем, который носил общее название руси, и, по замечанию восточных писателей Х века, занимался исключительно войной и торговлей, не имел ни деревень, ни пашен, т. е. не успел еще сделаться землевладельческим классом».[517]

Относительно взаимоотношений князей и городского населения в IX – Х веках имеются лишь отрывочные сведения. В договорах с Византией князья-конунги выступают от имени городов, требуя дань отдельно для Киева, Чернигова, Переславля, Ростова, Любеча.[518] Очевидно, что до принятия христианства князья не были самодержавными владыками, и им приходилось считаться с городскими общинами.[519] По-видимому, положение было таким же, как в городах Скандинавии, например, в Бирке, где конунги выступали в роли военных вождей, но важнейшие дела решались на тинге «знатью», «купцами» и «народом».[520] Многие историки считают, что собрания горожан, «вече», существовали на Руси издавна, но в летописи «вече» упоминается первый раз в 989 году в Новгороде.[521] Новгород был наиболее «варяжским» городом на Руси; летопись прямо говорит, что «новгородцы же – те люди от варяжского рода, а прежде были словене».[522] Скандинавские имена здесь сохранялись вплоть до XIV века не только в среде боярства, но и в сельской глубинке. В Новгороде была распространена символика, связанная с дракаром, и даже крыши домов украшали драконьими мордами.[523]

Заимствованная у хазар система сбора и реализации дани требовала налаженной финансовой службы, и не исключено, что ее создание было делом киевских ростовщиков-евреев, как известно, проживавших в районе, называвшемся «Козаре». К хазарской системе торговли мехами варяги добавили систему работорговли: их деятельность на волго-балтийском пути изначально была направлена на обеспечение сбыта рабов, захваченных в плен на балтийском побережье. Позже эти захваты распространились на область восточных славян, и целью постоянных войн, которые вели русы с еще непокоренными славянскими племенами, был в том числе и захват полона.

«У них есть царь, называемый хакан русов, – свидетельствует Ибн Русте. – Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают. Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян… И нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие – торговля соболями, белками и прочими мехами…»[524]

Известие Ибн Русте в общих чертах согласуется с относящимся к середине Х века сообщением о русах византийского императора Константина Багрянородного: «Когда наступает ноябрь месяц, князья их тотчас выходят со всеми Руссами из Киева и отправляются в полюдье, то есть в круговой объезд, а именно в славянские земли Вервианов, Другувитов, Кривичей, Севериев и остальных славян, платящих дань Руссам…»[525] Далее начиналась грандиозная торговая операция, которую Б. А. Рыбаков обозначает как «сбыт полюдья».[526] Собрав дань, русы грузили ее на корабли, и огромная флотилия из сотен и тысяч[527] лодий отправлялась в Константинополь. Флотилия везла меха, воск, мед, собранные на полюдье и, кроме того, множество рабов, захваченных в плен в набегах на дальние славянские земли. Приводимые летописцем торговые договора с Византией с очевидностью показывают, что эта ежегодная торговая экспедиция была стержнем экономической жизни Киевской Руси; именно на этом обмене товаров Руси на товары Византии (и Востока) базировалось существование княжеских дружин и русских городов.[528]