Помоги проекту - поделись книгой:
Во второй половине IV тысячелетия бесконечная война скотоводов и земледельцев осложнилась вмешательством нового фактора. Через Кавказ в причерноморские степи распространилась очередная волна культурной диффузии с Ближнего Востока – волна, связанная с появлением колесных повозок и металлургии бронзы. Посредником в передаче этих изобретений индоевропейцам стала майкопская культура Северного Кавказа: здесь, в долине Кубани, в больших курганах вождей были найдены кинжалы и втульчатые боевые топоры из характерной для Ближнего Востока мышьяковистой бронзы.[116] Наиболее древние медные топоры, найденные археологами в Поднепровье, имеют характерные майкопские формы и отлиты по майкопской технологии. Позже, когда форма топоров на Северном Кавказе изменилась вместе с технологией отливки, она была вновь перенята степными кузнецами, научившимися отливать изделия из бронзы, доставляемой с Кавказа. Конечно, бронзовые топоры были дорогими и относительно редкими, это было оружие знати – но на Северном Кавказе с помощью бронзового инструмента изготовляли также и сверленые каменные топоры; именно такие боевые топоры стали в дальнейшем массовым оружием степняков.[117]
Не менее важно то обстоятельство, что майкопская культура стала посредником в диффузионном распространении технологии изготовления повозок. Повозки того времени, модели которых были найдены в майкопских курганах, – это тяжелые двуосные фургоны на сплошных колесах, в которые с помощью дышла запрягали пару волов – тем же способом, что и в плуг. Управление осуществлялось поводьями, крепившимися к металлическому кольцу, продетому сквозь ноздри животного.[118] В III тысячелетии в Двуречье стали запрягать в повозки эквидов, крупных ослов или, может быть, малорослых лошадей-тарпанов. Запряженные эквидами повозки повсеместно использовались в военных целях, на них сражалась местная знать. Изображения на знаменитом «штандарте из Ура» показывают, как боевая повозка таранит строй противника, обращая его в бегство.[119]
Здесь показана лишь область плотного расселения племен, но не отмечены территории, на которых арии политически господствовали, находясь в меньшинстве.
Таким образом, повозка стала
Завоевание Европы означало распад древнего индоевропейского единства; разошедшиеся в разных направлениях племена завоевателей дали начало новым народам – германцам, грекам, италикам. Отдельные племена индоевропейцев проникли в леса, простиравшиеся от границы степей на север до Балтийского моря – это были предки славян и балтов, тогда составлявшие еще единый этнос создателей среднеднепровской, фатьяновской и нескольких более мелких культур. Характерно, что славяне унаследовали от индоевропейской общности тот словарный запас, который описывает оружие победителей: названия четырехколесной повозки, колеса, ярма, дышла, лошади, глагол «запрягать» и т. д..[122] Для балто-славян так же, как для других индоевропейцев, поначалу были характерны воинственные обычаи, но позже в условиях земельного изобилия и отсутствия врагов эти племена перешли к мирной жизни. Обычай класть в могилы боевые топоры постепенно вышел из употребления.[123]
Между тем, часть индоевропейских племен осталась в степях Причерноморья и Прикаспия; это были индоиранцы, насельники «ямной» культуры. Индоиранцы продолжали освоение новых возможностей, даваемых соединением повозки и конской запряжки – и в конце концов достигли впечатляющего результата: вследствие облегчения повозки была создана легкая одноосная колесница с колесами на спицах. «Учитывая сложность конструкции первых повозок с лошадиной запряжкой… можно видеть в конной колеснице одно из первых изобретений, – отмечает П. М. Кожин, – то есть рассматривать ее как итог целенаправленной технической работы, задачей которой было создание мощного наступательного средства».[124] Г. Чайльд отмечал, что удивительное сходство боевых колесниц, фиксируемое на пространстве от Западной Европы до Китая, служит несомненным доказательством общности и однократности происхождения этого изобретения.[125] Однако
Кроме того, необходимо было научиться воевать на колеснице. Боевой опыт вскоре показал, что главным оружием колесничного воина должен быть лук – причем он должен быть небольшим, удобным для использования в колеснице. Для этой роли наиболее подходил сложный лук, склеенный из нескольких слоев дерева и обладавший при меньших размерах большей мощностью. Эффективность стрельбы из лука была значительно увеличена бронзовыми втульчатыми наконечниками стрел.[127] Поскольку колесничные лучники не могли пользоваться шитом, то другим необходимым элементом вооружения стал панцирь. Затем была выработана тактика сражений, состоявшая в том, чтобы, используя скорость и маневренность колесницы, создавать численное превосходство в нужном месте, подвергать противника массированному обстрелу из луков и уклоняться от ближнего боя.[128]
Археологические открытия недавнего времени показали, что первые свидетельства появления удил и колесниц локализуются в области, простиравшейся от среднего Дона до юго-восточного Приуралья; в древних поселениях этого района найдены костяные псалии и захоронения с колесницами, датируемыми по радиокарбону XXI–XVIII веками до н. э.[129] В это время в Приуралье существовал ряд крупных укрепленных поселков, где жили ремесленники-металлурги, использовавшие руду богатых медных месторождений. Необходимо отметить, что для постройки колесниц был необходим совершенный бронзовый инструментарий, и бронзовые стамески, вместе со слитками меди и кусками руды, часто находят в захоронениях рядом с колесницами.[130]
В конце III тысячелетия до н. э. причерноморская степь была довольно плотно заселена, и нехватка пастбищ постоянно вызывала войны среди местных племен: об этом свидетельствуют воздвигавшиеся в степи оборонительные сооружения.[131] Создание боевой колесницы сделало индоиранцев непобедимыми, и в условиях высокого демографического давления это вызвало волну завоеваний, охватившую обширные регионы Евразии.[132] Этот процесс археологически фиксируется как беспрецедентно быстрое и масштабное распространение двух близких археологических культур, андроновской и срубной.[133] В ходе этих завоеваний индоиранская общность распалась: большая часть индоариев ушла на юг, в Индию, некоторые племена продвинулись в лесную полосу, покорив часть фатьяновцев и создав абашевскую и поздняковскую культуры.[134] В середине II тысячелетия до н. э. племена срубной культуры достигли Днепра на западе; на территориях Левобережья, занятых завоевателями, археологи отмечают появление укрепленных городищ и наполненных оружием богатых могил знати.[135] За Днепром продолжали существовать мирные земледельческие поселения насельников последовательно сменявших друг друга тшинецкой, белогрудовской и чернолесской культур. Вплоть до киммерийской эпохи здесь не было укреплений, и в погребения не клали оружия; здесь не знали роскоши и богатых украшений.[136]
1.8. Форсирование кочевого общества
Создание колесницы было лишь одним из первых шагов в освоении тех возможностей, которые давало человеку приручение лошади. Последующие шаги в этом направлении привели к появлению особой цивилизации Великой Степи, кочевого общества.
Решающим толчком, обусловившим переход от оседлого к кочевому скотоводству, было создание усовершенствованного уздечного набора (с мартингалом и оголовьем) в конце II тысячелетия до н. э. После освоения этой фундаментальной инновации наездничество перестало быть искусством немногих джигитов – оно стало доступно всем, и все мужчины сели на коней.[137] Это открыло возможность освоения дальних пастбищ, и жители степей стали кочевать вместе со своими стадами. Кочевание помогло освоить северные степи и горные луга, однако оно потребовало смены образа жизни: «С переходом к кочевому скотоводству резко изменился облик степей. Исчезли многочисленные поселки, наземные и углубленные в землю жилища бронзового века, жизнь теперь проходила в повозках, в постоянном движении людей вместе со стадами от одного пастбища к другому».[138] Женщины и дети ехали в поставленных на колеса кибитках – но были племена, где на коней сели и женщины; Геродот передает, что у савроматов женщины «вместе с мужьями и даже без них верхом выезжают на охоту, выступают в поход и носят одинаковую одежду с мужчинами».[139] Археологи свидетельствуют, что в могилы женщин – так же, как в могилы мужчин – часто клали уздечку, символ всадника.[140]
Возникновение кочевничества сопровождалось появлением кавалерии и вспышкой войн.[141] «В поисках новых пастбищ и добычи скотоводы захватывали в сферу своего влияния… все новые группы населения, – пишет Г. Е. Марков. – Мог развернуться своего рода „цепной процесс“ распространения кочевничества».[142] Действительно, после VIII века до н. э. на всем протяжении Великой Степи – от Дуная до Хингана – утверждается единая культура, говорящая о господстве в степи группы родственных кочевых народов. Эти народы – скифы, сарматы, саки – это были древние иранцы.[143]
Кочевничество позволило освоить новые пастбища, но плотность населения в степи оставалась низкой – к примеру, даже в конце XIX века в Тургайской области Казахстана она не превосходила 1,9 чел./км2[144]. При этом имеются сведения, что на протяжении последних двух тысячелетий численность кочевых народов не возрастала. Как отмечает А. М. Хазанов, численность хунну, живших на территории современной Монголии, и количество скота у них почти полностью совпадает с теми цифрами, которые имеются для монголов начала XX века.[145] Экологическая ниша скотоводов была очень узкой, и голод был постоянным явлением. Китайские хроники пестрят сообщениями о голоде среди кочевников: «В том же году в землях сюнну был голод, от него из каждого десятка населения умерло 6–7 человек, а из каждого десятка скота пало 6–7 голов… Cюнну несколько лет страдали от засухи и саранчи, земля на несколько тысяч ли лежала голая, люди и скот голодали и болели, большинство из них умерли или пали…» «Был голод, вместо хлеба употребляли растертые в порошок кости, свирепствовали повальные болезни, от которых великое множество людей померло…».[146] Арабские писатели сообщают о частом голоде среди татар; имеются сообщения о том, что в годы голода кочевники ели падаль, продавали в рабство своих детей.[147] Недостаток средств существования породил обычай жертвоприношения стариков у массагетов;[148] у некоторых племен было принято умерщвлять вдов, грудных детей убивали и погребали вместе с умершей матерью.[149] Приводимые В. П. Алексеевым данные о степных могильниках II тысячелетия до н. э. (Тасты-Бутак, Хрящевка-Ягодное, Карасук III) говорят о очень высоком уровне детской смертности; средняя продолжительность жизни взрослых составляла 34 года.[150] В более позднюю эпоху, у средневековых кочевников-авар, средняя продолжительность жизни составляла 38 лет для мужчин и 36 лет для женщин.[151]
Образ жизни кочевников определялся не только ограниченностью ресурсов кочевого хозяйства, но и его неустойчивостью. Экологические условия степей были изменчивыми, благоприятные годы сменялись засухами и джутами. В среднеазиатских степях джут случался раз в 7 – 11 лет; снежный буран или гололед приводили к массовому падежу скота; в иной год гибло больше половины поголовья.[152] Гибель скота означала страшный голод, „климатический стресс“; кочевникам не оставалось ничего иного, как умирать или идти в набег – по замечанию Н. Н. Крадина, корреляция между климатическими стрессами и набегами «прослеживается чуть ли не с математической точностью».[153]
Регулярные климатические стрессы порождали в степи обстановку вечной и всеобщей войны; эта война называлась у казахов «барымтой».[154] «Благосостояние кочевников определялось исключительно силой того или иного казахского рода, – отмечает А. А. Кауфман, – оно поддерживалось хищничеством, барымтой и выпадало на долю родов, военно-разбойничья организация которых была наиболее развитой».[155] Кочевники закалялись в борьбе со стихией и в постоянных столкновениях друг с другом. В каждом роду имелся наездник, отличавшийся храбростью и физической силой; постоянно проявляя себя в схватках, он постепенно становился «батыром», «богатырем». Батыры возглавляли роды в сражениях, они были главными героями казахского эпоса.[156] «Молодых и крепких уважают, – говорит китайский историк о гуннах, – старых и слабых почитают мало… Сильные едят жирное и лучшее, старики питаются после них… Кто в сражении отрубит голову неприятеля, тот получает в награду кубок вина и все захваченное в добычу».[157] «Счастливыми из них считаются те, кто умирает в бою, – говорит Аммиан Марцеллин об аланах, – а те, кто доживают до старости и умирают естественной смертью, преследуются у них жестокими насмешками, как выродки и трусы».[158] Культ войны находил проявление в поклонении мечу, Геродот сообщает о поклонении мечу у скифов, Аммиан Марцеллин – у алан.[159]
В бесконечных сражениях выживали лишь самые сильные и смелые – таким образом, кочевники подвергались естественному отбору, закреплявшему такие качества, как физическая сила, выносливость, агрессивность. Древние и средневековые авторы неоднократно отмечали физическое превосходство кочевников над жителями городов и сел. «Кипчаки – народ крепкий, сильный, здоровый», – пишет Ибн Батута.[160] «Они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются корнями трав и полусырым мясом всякого скота», – говорит Аммиан Марцеллин о гуннах.[161] Ал-Мукаддаси видит в тюрках «самых храбрых врагов, с крепкими телами, самых выносливых при бедствиях, у которых меньше всего жизненных благ и покоя».[162] Естественный отбор по силе, ловкости, выносливости дополнялся воспитанием воинских качеств, начиная с раннего детства. «Мальчик, как скоро сможет сидеть верхом на баране, стреляет из лука пташек и зверьков и употребляет их в пищу», – говорит Сымы Цянь о воспитании у гуннов.[163] У монголов и казахов 12 – 13-летние юноши вместе со своими отцами ходили в набеги.[164]
Кочевники жили сплоченными родами, насчитывавшими десятки и сотни членов.[165] Из-за нехватки пастбищ большие группы людей не могли кочевать вместе, поэтому после перекочевки на летние или зимние пастбища род обычно разделялся на группы родственных семей (казахские «аулы»).[166] Аул состоял из 3–7 близкородственных семей, иногда это была семья отца и семьи женатых сыновей.[167] В состав аула могли входить и рабы, но их было мало и они, как правило, не пасли скот, а использовались для домашних работ. Для пастьбы скота не требовалось много людей, один конный пастух мог справиться со стадом в 500 овец – но требовалось знание дела и настоящая забота о скоте, чего трудно было ожидать от рабов. Кроме того, раб-пастух мог легко найти удобный случай для бегства; поэтому кочевники не держали большого числа рабов; захваченных в набегах пленников старались продать торговцам, прибывавшим из земледельческих стран.[168]
Пастбища обычно принадлежали всему роду или племени, и на них мог пасти свой скот любой соплеменник, первым занявший это место после перекочевки. Скот находился в частной собственности семей, и были семьи, значительно различавшиеся богатством.[169] Однако богатство среди кочевников было относительным: засуха, болезни скота, набеги врагов могли быстро разорить богача – и точно так же бедняк мог приобрести богатство в удачном набеге.[170] «Скот на самом деле принадлежит любому бурану и сильному врагу», – говорит казахская пословица.[171]
Смелый батыр, захвативший много добычи, становился обычно главой рода и богачом, в случае необходимости он мог приказывать своим сородичам – но на нем же лежала забота о благополучии всех членов рода. «Богатый киргиз считает своим долгом каждое лето снабдить не только неимущих родственников, но и многих знакомых необходимым скотом… – отмечает А. Харузин. – За ссуду никакого вознаграждения не берется, а для взявшего существует только обязанность возвратить скот в целости».[172] Подобный обычай существовал у многих степных народов, у арабов он назывался «ваджа», у казахов – «саун».[173] «Эксплуатация простых полноправных кочевников у номадов вряд ли достигала сколько-нибудь развитых форм», – отмечает Н. Н. Крадин.[174]
В условиях постоянной войны в степях необходимыми условиями выживания были единство рода и родовая взаимопомощь, родовой коллективизм. «Удалой джигит рождается для себя, а умирает за род, – говорит казахская пословица. – Чем быть султаном в чужом роде, лучше быть рабом в своем».[175] Отношения взаимопомощи нашли отражение и в законах кочевых государств. По законам ойратов неоказание помощи нуждающемуся в ней приравнивалось к убийству.[176]
Родовыми вождями обычно становились воины, проявившие себя в сражениях. «Кто храбр, силен и способен разбирать сложные дела, тех поставляют старейшинами, – говорит Фань Е о племени уху-ань. – Наследственной власти у них нет».[177] У большинства кочевых племен в мирное время власть старейшин была невелика, и важные вопросы решались собранием родовичей.[178] Лишь 3 из 27 описанных в базе данных Дж. Мердока кочевых обществ имели устойчивое деление на страты.[179] Родовой коллективизм находил свое проявление в обычаях военной демократии и в выдвижении по заслугам.
Таким образом, в конечном счете формирование общества кочевников определялось теми же тремя факторами, что и формирование общества земледельцев: географический фактор предопределял скотоводческие занятия обитателей степей, технологический фактор (создание усовершенствованного уздечного набора) обусловил развитие всадничества и кочевание, а демографический фактор в сочетании с высокой мобильностью способствовал появлению обычаев военной демократии.
Политическая карта Великой Степи являла собой пестрый конгломерат враждующих родов и племен. Как отмечалось выше, государство появляется в земледельческих обществах при достижении достаточно высокой плотности населения. Плотность населения у кочевников была в десятки раз ниже, чем у земледельцев. Н. Н. Крадин отмечает, что государственность для кочевников не была внутренне необходима, что большинство кочевых обществ никогда не достигали уровня государственности.[180] Но все же бывали случаи, когда победоносный хан объединял несколько племен и создавал кочевое государство. Как заключают многие историки, объединение кочевников обычно было ответом на создание по соседству мощного централизованного земледельческого государства.[181] С одной стороны, такое объединение становится необходимым для противостояния мощному противнику, с другой стороны – это была реакция подражания соседней державе. Последнее обстоятельство подчеркивается еще и тем, что управленческая структура кочевников обычно создавалась по образцу соседних земледельческих государств; так, создатель империи гуннов шаньюй Модэ заимствовал административные традиции империи Цинь,[182] а Чингисхан перенял военную организацию у Цзинь и Ляо.[183] Таким образом, мы можем говорить о диффузии государственных принципов земледельцев в кочевые общества.
Объединение кочевых племен в единое государство приводило к прекращению межплеменных войн, но не снижало демографического давления в степи. Если раньше в годы «климатического стресса» кочевники шли в набег на соседнее племя, и численность населения снижалась за счет военных потерь, то теперь единственным способом спасения от голода было объединение сил степи и нашествие на земледельческие страны. Таким образом, объединение кочевников неизбежно порождало волну нашествий.[184]
Исход нашествия на земледельческие страны зависел от нескольких факторов. На стороне кочевников были отвага, выносливость, искусство наездников и стрелков из лука, солидарность в бою и очень часто – сознание того, что отступать некуда, что либо победа, либо голодная смерть. На стороне земледельцев было превосходство в численности и часто – превосходство в организации. Эти факторы обычно компенсировали друг друга, и исход сражений зависел от главного фактора – от вооружения. Если кочевники не имели превосходства в вооружении и не могли получать ресурсы грабежом земледельческих стран, то их государства не выдерживали «климатических стрессов» и быстро распадались. Однако, сражаясь между собой, степняки постоянно совершенствовали вооружение и тактику кавалерии – и иногда оказывались обладателями нового, обеспечивающего победу оружия. Появление нового оружия нарушало военное равновесие между кочевниками и земледельцами – и на земледельческие цивилизации обрушивалась волна нашествий непобедимых и жестоких завоевателей.
Завоевание приводило к созданию сословных обществ, в которых основная масса населения, потомки побежденных земледельцев, эксплуатировалась потомками завоевателей. Далее нам необходимо рассмотреть механизм создания и дальнейшей эволюции таких обществ.
1.9. Взаимодействие земледельцев и кочевников
В литературе нет общепринятого термина для обозначения сословных обществ, которые создают кочевники при завоевании земледельческих областей; их называют политарными, данническими, феодальными и т. д. Мы будем пользоваться терминологией Н. Н. Крадина, который называет такие государства «ксенократическими» или «завоевательными».[185] Поскольку в эпоху до создания артиллерии нашествия кочевников происходили регулярно с интервалами в одно – два – три столетия, то большинство обществ того времени были ксенократическими. Схему развития таких обществ нарисовал великий арабский философ и историк Ибн Халдун, своими глазами наблюдавший их жизнь и обобщивший в своих сочинениях обширный материал со всего мусульманского мира.[186]
Ибн Халдун начинает с описания
Необходимо обратить внимание на еще один аспект эволюции завоевательной империи. Дело в том, что, как отмечалось выше, сама по себе государственность не типична для кочевников, которые обычно живут по законам военной демократии. Поэтому
Характерно, что идеи Ибн Халдуна прямо используются в диффузионистской теории У. Мак-Нила. «Сам образ жизни пастухов вырабатывал военные (или, по крайней мере, полувоенные) навыки… – писал У. Мак-Нил. – Завоеватели, пришедшие… из областей на границе цивилизованного мира, действительно могли установить деспотическую центральную власть, однако через несколько поколений завоеватели вполне могли сменить свои военные обычаи на более свободный и изнеженный образ жизни, существовавший в городах. В свою очередь, ослабление воинской дисциплины и упадок боевого духа создавали предпосылки для восстаний в самой империи или прихода новых завоевателей из пограничных областей… В ранней фазе завоевательных походов, когда одерживались блестящие победы и завоевывались аграрные регионы, члены полуварварских отрядов беспрекословно подчинялись власти вождя. Но предводители победоносных варварских отрядов (или их наследники) пытались избежать ограничений собственной власти, выработанной на основе обычая, путем привлечения принципов абсолютизма и бюрократического управления, выработанных в цивилизованных обществах. Вследствие этого противоречия между монархами и аристократами было обычным делом. И когда по вышеупомянутой причине в варварских военных отрядах падала дисциплина, открывался путь для новых завоевателей».[195]
Таким образом, теория Ибн Халдуна фактически включается в современную теорию диффузионизма для объяснения тех волн завоеваний, которые сопровождаются покорением цивилизованных областей народами варварской периферии.
По Ибн Халдуну, развитие государства от его рождения до гибели охватывает время жизни трех поколений – приблизительно 120 лет. A. А. Игнатенко, проанализировав имеющиеся данные о продолжительности и о характере правления мусульманских династий, нашел, что обрисованная Ибн Халдуном картина близка к реальности.[196]
B. В. Бартольд и видный французский исследователь М. Бувье-Ажам считали Ибн Халдуна основателем социологии; такого рода высказывания можно найти и у других специалистов.[197] Концепция Ибн Халдуна оказала значительное влияние на автора известной «теории насилия» Л. Гумпловича – именно отсюда ведет свое начало идея о появлении государства в результате завоевания.[198] А. Тойнби включил концепцию Ибн Халдуна в свою теорию Вызова-и-Ответа.[199]
В последнее время теория Ибн Халдуна активно используется в работах П. Турчина, который, в частности, установил ее сходство с некоторыми современными концепциями, с теорией социальной сплоченности Дюркгейма, с теорией «социального капитала», социально-психологическими теориями «индивидуализма-коллективизма». П. Турчин развивает теорию «метаэтнического фронтира», показывая, что общества с высокой асабией формируются на границе земледельческих империй с варварской периферией в условиях жестоких войн и интенсивного естественного отбора. Затем, когда асабия империи ослабевает, они вторгаются через границу и создают свои «варварские королевства».[200]
Возвращаясь к демографическому аспекту развития «ксенократического» общества, необходимо обратить внимание на то обстоятельство, что цикл, описываемый Ибн Халдуном, является
Таким образом, теория Ибн Халдуна – так же, как демографически-структурная теория – описывает демографический цикл, причем делает акцент на отношениях внутри структуры «государство – элита – народ». Это специфический цикл, протекающий в земледельческих государствах, завоеванных кочевниками, то есть цикл ксенократического общества – П. Турчин и А. В. Коротаев называют такие циклы «ибн-халдуновскими». А. В. Коротаев подробно рассмотрел специфику ибн-халдуновских циклов на примере истории Египта и показал, что они отличаются от обычных, в частности, меньшей продолжительностью.[201]
В некоторых случаях восстания и гражданские войны порождают этатистскую монархию, в других случаях кризис провоцирует новое вторжение степняков. Демографическое давление в степи остается высоким всегда, и стоящие у границ кочевники только и ждут момента, когда государство ослабеет, и внутренние смуты откроют его границы для вторжений. Это обстоятельство объясняет наличие в истории земледельческих стран большого количества
Волею судьбы Русская равнина соседствовала с Великой Степью – и пограничные лесостепные области раз за разом становились объектом вторжений кочевых орд. Эти вторжения сопровождались демографическими катастрофами и гибелью большой части населения. Завоевание приводило к созданию сословных обществ, в которых основная масса населения, потомки побежденных земледельцев, эксплуатировалась потомками завоевателей. Такой была судьба всех стран, расположенных по соседству с Великой Степью: к примеру, Иран был шесть раз завоеван кочевниками, а Китай – семь.
Другой особенностью географического положения России было ее соседство с «Северной Пустыней», Скандинавией. Неблагоприятные климатические и почвенные условия Скандинавии до крайности затрудняли земледельческое освоение этого региона, и вплоть до средних веков здесь преобладало пастушеское хозяйство. Северные скотоводы были оседлыми и почти не использовали лошадей, но узость экологической ниши и постоянный голод формировали здесь общество с той же моделью поведения, что и в Великой Степи. Это было общество перманентно враждовавших между собой родов и племен; общество с высокой асабией и жестокими военными обычаями.[203] Как из Великой Степи, из «Северной Пустыни» время от времени исходили войны нашествий: объединившись в племенной союз, воинственные роды пытались вывести демографическое давление вовне. В I в. до. н. э. из «Северной Пустыни» вышли племена кимвров и тевтонов, три столетия спусти на Европу обрушилось нашествие готов, а затем настало время викингов. Таким образом, страна обитателей лесов, славян находилась между двумя областями высокого демографического давления, где господствовали воинственные пастушеские народы. Это географическое положение в большой степени определяло судьбу Русской равнины, и первые циклы ее истории начинались с завоеваний и с создания ксенократических государств.
Наконец, была еще одна драматическая особенность географического положения страны славян. К югу от славянских лесов, за страной кочевников в причерноморских степях, располагалась область древних цивилизаций, Греция и Ближний Восток. Это соседство, согласно теории И. Валлерстайна, обусловливало включение страны славян в мир-экономику Средиземноморья. Многие торговые колонии цивилизованных стран находились на берегах Черного моря, и приезжавшие туда купцы предлагали кочевникам всю роскошь цивилизации – в обмен на нужные им товары. Одним из этих товаров были рабы. Государи цивилизованных стран не позволяли обращать их подданных в рабство, поэтому знать Средиземноморья и Прикаспия предъявляла огромный спрос на рабов. В таких условиях завоеватели-кочевники становились нанятыми купцами охотниками за полоном. Обладая военным превосходством над жителями лесов, они совершали набеги на страну славян и приводили толпы пленных к работорговым портам.
Борьба земледельцев с пастушескими народами была лейтмотивом истории восточных славян; ход этой борьбы был связан с развитием военной технологии – и в дальнейшем нам предстоит более подробно проанализировать динамику этих процессов.
Глава II
Волны нашествий на русской равнине
2.1. Скифская эпоха
Освоение всадничества было
Новая тактика подразумевала длительный обстрел противника и уклонение от ближнего боя. Приблизившись к противнику на расстояние выстрела (примерно 50–70 метров), скифы поворачивали и мчались вдоль фронта, стреляя из луков. Если враги пытались атаковать, то конные стрелки делали вид, что обращаются в бегство, и вынуждали противников преследовать их. В ходе этого преследования враги нарушали свой боевой порядок, а конные лучники, уходя от атаки, стреляли по врагу, оборачиваясь назад, – и наносили ему большие потери. Этот тактический прием, изображенный на рельефе во дворце Ашшурнасирпала II (883–859 до н. э.), впоследствии стал известен как «парфянский выстрел». В конечном счете «спасающиеся бегством» всадники приводили преследователей к засаде; выйдя из засады, свежие отряды конницы окружали и уничтожали противника.[206]
Тактика «парфянского выстрела» стала главным «оружием победы» для легкой конницы кочевников, и впоследствии она была доведена до совершенства гуннами и монголами. Однако первое время эта тактика не была столь эффективной, поскольку луки были не такими мощными, как позже, и кроме того, еще не все степняки сели на коней: в войске скифов сохранялись подразделения пехоты, которую поставляли, в основном, зависимые племена. Недостатком скифской конницы было отсутствие оружия ближнего боя, скифские колющие мечи-акинаки были короткими (40–60 см) и могли использоваться только пехотинцами. В заключительной фазе боя, когда противники были изранены в результате длительного обстрела, всадники спешивались и добивали врагов вместе с пехотой в рукопашном бою.[207]
Согласно распространенной точке зрения, кочевание и всадничество были впервые освоены народами, обитавшими в степном поясе между Волгой и верховьями Енисея.[208] Греческие источники говорят, что здесь обитали родственные ираноязычные племена скифов, массагетов, саков, дахов, позже на северо-западе этой территории упоминаются также савроматы. Ввиду близости обычаев греки иногда называли все эти племена скифами, а персы именовали их саками.[209] Археологически эти всаднические и кочевые народы отличал единый культурный комплекс, который называют «скифским», и в который входят, в частности, отмеченные выше характерные формы удил, псалий, наконечников стрел, мечи-акинаки, «скифские» бронзовые котлы и изображения в «зверином» стиле.[210] Наиболее ранним и ярким свидетельством появления этого комплекса являются царские захоронения кургана Аржан в Туве: местного царя сопровождали в загробный мир не только царица, но и множество слуг, и несколько десятков верховых коней. Эти могилы датируются исследователями VIII веком до н. э., а по радиокарбону – даже IX веком до н. э.[211] А. Р. Кызласов полагает, что курган Аржан принадлежал вождю сакского происхождения, который во главе своих соплеменников покорил местные племена.[212] Дело в том, что, еще не полностью овладев новым оружием, первые кочевники начали наступление на окружающие народы. Отдельные отряды наездников подчиняли соседние этносы и становились «царским племенем» в новых племенных образованиях.[213] На Дону в среде племен, которых греки называли киммерийцами, также обнаруживается присутствие всаднической аристократии, принесшей с востока характерные черты кочевой скифской культуры.[214]
В X–VIII веках до н. э. в донских степях происходил тот же процесс перехода к кочеванию, что и в степях за Волгой. Исчезли постоянные поселения, уменьшилось количество археологических находок не только в степи, но и в лесостепи Верхнего Дона.[215] Вместе с тем в культуре местных племен стали ощущаться новые веяния, появились новые формы удил, наконечников стрел, кинжалов, топоров.
1 – во второй половине II тыс. до н. э., 2 – пути распространения железа в начале I тыс. до н. э., 3 – проникновение железа из Италии и Центральной Европы, 4 – направление финикийского влияния, 5 – распространение железа на север (V в. до н. э.), 6 – кавказское влияние.[216]
Помимо влияния всаднических культур Азии, специалисты объясняют эти инновации распространением новой диффузионной волны, связанной с освоением металлургии железа.[217]
Железо было еще одним
В конце VIII века до н. э. освоение всадничества породило большую волну завоеваний. Геродот пишет, что вначале скифы обрушились на живших в Северном Причерноморье киммерийцев. Часть киммерийцев опрокинула заслоны чернолесских племен и прорвалась в Центральную Европу, другая часть ушла в Закавказье, и скифы, преследуя их, вторглись на Ближний Восток.[223] Вторая половина VII века прошла в долгих войнах, которые привели к разгрому Ассирии объединенными силами скифов, мидян и вавилонян. Однако в конечном счете мидянам и персам удалось нанести поражение скифам, и они отступили в Северное Причерноморье.
Завоевав степи между Дунаем и Доном, скифы подчинили живших по северной границе степи земледельцев и создали одну из первых в истории ксенократических империй. Поскольку кочевники не употребляли письменности, то облик этой империи предстает перед нами, в основном, в материалах археологических раскопок и в свидетельствах античных историков. Геродот пишет, что самое многочисленное и доблестное племя скифов называли «царскими скифами», и все другие племена были ему подвластными.[224] Как поясняет современный историк, слова Геродота о том, что скифский царь выбирает себе слуг, следует понимать в том смысле, что подвластные племена помимо уплаты дани должны были поставлять царским скифам рабов.[225] Эти рабы пасли скот кочевников, и их было так много, что похороны не только представителей знати, но и рядовых скифов иногда сопровождались принесением в жертву рабов – слуг или наложниц.[226] Все скифы-кочевники были воинами, и в их могилы всегда клали оружие – чаще всего это копье и колчан со стрелами; иногда стрелы обнаруживают и в женских захоронениях. Менее распространенным оружием воинов-мужчин был железный меч-акинак; мечи были найдены примерно в десятой части захоронений; что касается панцирей, то они были редкостью и исключительным достоянием знати.[227] Могилы знати – это были огромные курганы, наполненные принесенными в жертву рабами, конями, оружием и предметами роскоши. Предметы роскоши в то время впервые появились в степи: это были изделия греческих и восточных ремесленников, товары цивилизованных стран с давней ремесленной традицией. В могилы знати клали отделанное золотом оружие, серебряные ритоны и сосуды, драгоценные украшения, художественные краснофигурные амфоры, стеклянные чаши – диковинные вещи, созданные с помощью неизвестных в Скифии технологий. Некоторые более простые предметы, например, бронзовые зеркала, стеклянные бусы и изготовленная на гончарном круге столовая посуда, были доступны и простым кочевникам; греческая посуда постепенно вытесняла местную лепную керамику – хотя гончарный круг оставался неизвестным в степях.[228] Скифы заимствовали у восточной цивилизации только связанное с военными нуждами железоделательное ремесло: посреди степи, на Днепре, они построили огромное Каменское городище – поселение, состоявшее сплошь из домов ремесленников, кузниц и литеен. Здесь ковали топоры, ножи, мечи со стальными лезвиями, отливали большие бронзовые котлы – производили то, что было необходимо для войны и кочевого хозяйства.[229]
Как свидетельствует Геродот, среди покоренных царскими скифами племен были жившие на среднем Днепре «скифы-пахари».[230] Археологические данные говорят о том, что население лесостепной полосы в своей массе принадлежало к чернолесским племенам. Другую часть населения составляли скифы-кочевники; символом их господства были огромные курганы скифской знати, наполненные предметами роскоши и ничем не отличавшиеся от курганов, возводимых в степях.[231] Об отношениях между скифами и покоренным населением свидетельствует греческий автор IV века до н. э. Клеарх Солийский. «…Устремившись первыми из людей к тому, чтобы жить роскошно, – пишет Клеарх о скифах, – они дошли до такой степени жестокости и высокомерия, что у людей, вступавших с ними в сношения, стали отрезать концы носов… Над всеми они господствуют так надменно, что рабское служение у них, ни для кого не бесслезное, перенесло и в последующие поколения выражение „от скифов“, показывающее, каково оно было».[232]
Определенный оттенок на эти взаимоотношения наложило влияние сформировавшегося в то время регионального торгового рынка: греческие города нуждались в привозном хлебе и предлагали за этот хлеб разнообразные предметы роскоши и вино. Соблазненная греческой роскошью скифская знать возлагала на покоренных земледельцев огромную дань зерном – обрезая в случае неповиновения концы носов. Таким образом, вся Греция питалась скифским хлебом, а Скифия была наполнена греческой роскошью, керамикой и вином.
Эта группа крови характерна для обитателей Великой Степи и ее распространение показывает на степень смешения различных завоевателей с туземцами (Грант В. Эволюция организмов. М., 1980).
Другим предметом греческого спроса были рабы. Скифы постоянно совершали набеги на живших севернее лесные племена и продавали пленников в рабство – так что в Греции было множество скифских рабов.[233]
Несмотря на жестокость скифов, время их владычества характеризуется огромным ростом численности населения лесостепи – это было следствие длительного мира и распространения облегчивших обработку земли железных орудий. Рост населения привел к тому, что уже в VI веке до н. э. на среднем Днепре стала ощущаться нехватка пашен, и земледельцы стали переселяться на восток – в бассейн Дона.[234] Другим признаком начинавшегося перенаселения был рост городов и развитие ремесел. В IV веке до н. э. в лесостепи появились настоящие города – Бельское городище на Ворксле имело площадь 4 тыс. га, и возможно, около 40–50 тыс. жителей. Это городище иногда отождествляется с упоминаемым Геродотом городом Гелоном в стране будинов. Археологи обнаружили здесь ремесленные кварталы с многочисленными мастерскими кузнецов и литейщиков – причем среди металлистов были и ювелиры, работавшие с золотом. В городе находилось большое святилище, а в окрестностях располагались богатейшие захоронения скифской знати.[235]
Таким образом, в Скифии существовали города и довольно развитые ремесла, торговый товарообмен и отчетливая сословная дифференциация. При царе Атее (в IV веке до н. э.) чеканилась монета, было налажено централизованное управление, чиновники иногда использовали греческую письменность. В сравнении с относительно цивилизованной Скифией располагавшаяся севернее лесная полоса по Припяти и Десне представляется другим миром. Население здесь было редким, и оно занималось, по-видимому, больше скотоводством, чем земледелием. Насельники юхновской культуры на Десне раньше жили в лесостепи и были вынуждены отступить в леса под напором кочевников. Чтобы защититься от скифских набегов, они строили маленькие городища-убежища (площадью 0,2–0,5 га). На этих городищах находят орудия из камня и кости, и лишь немногие изделия из железа – ножи, рабочие топоры, серпы тех же типов, что и в Скифии. Из оружия известны только наконечники стрел, копий и один скифский кинжал. Могильный инвентарь в лесных культурах очень беден, а из украшений известны лишь грубые бронзовые браслеты.[236]
Некоторые признаки (наличие разделенных на секции длинных домов) заставляют археологов относить юхновские племена к балтам. Поскольку по лингвистическим данным праславяне жили где-то между иранцами, балтами и германцами, то многие историки приходят к выводу, что славяне – это покоренное скифами население лесостепи.[237] Действительно, данные гидронимики указывают на лесостепное Правобережье Днепра как район обитания древнего славянского населения.[238] Вывод о происходивших здесь контактах между праславянами и скифами поддерживается лингвистами, обнаружившими большое число скифских («восточноиранских») заимствований в славянских языках. Среди этих заимствований слова: топор, собака, огонь, степь, могила, жрец, чара, хата. Восточно-иранское происхождение имеют некоторые названия славянских племен: северяне, анты, поляне, хорваты, бужане, сербы. Значителен скифский вклад в религиозные верования славян и, соответственно, в древнерусский языческий сонм богов. Такие его персонажи как Сварог (Сварга), Огонь Сварожич (Агни), Вий, Див, Хорс, Стрибог и Симаргл считаются индо-иранцами.[239]
2.2. Сарматская эпоха
В III веке до н. э. на Скифию обрушилось нашествие восточных иранских кочевых племен, сарматов. Греческий историк Диодор Сицилийский писал, что сарматы «опустошили значительную часть Скифии и, поголовно истребляя население, превратили большую часть страны в пустыню».[240] Археологические данные свидетельствуют о масштабах произошедшей катастрофы: большинство городов гибнет в огне пожаров, в сельских поселениях прекращается жизнь, на обширных пространствах исчезают какие-либо признаки присутствия людей.[241]
Часть скифского населения укрепилась в Крыму и на нижнем Днепре – здесь были построены крепости с двумя-тремя рядами каменных стен. Скифское царство в Крыму существовало до середины III в. н. э. В условиях недостатка пастбищ скифы-кочевники постепенно оседали на землю и превращались в крестьян-земледельцев; они жили в деревнях, сеяли пшеницу, ячмень, просо, возделывали виноград. Став земледельцами, скифы утратили свой воинственный характер, в их могилы, ставшие много беднее, чем прежде, клали не оружие, а орудия труда. В городах-крепостях развивались ремесла, в изобилии изготовлялись изделия из железа, но гончарный круг оставался неизвестным.[242]
По сравнению с воспринявшими начатки цивилизации скифами сарматы были дикими варварами. У сарматов не было государства; сарматские племена постоянно воевали между собой и с соседними народами, опустошая при этом окрестные земли. Вдобавок из восточных степей все время прибывали новые орды ираноязычных кочевников: роксоланы, язиги, аорсы, а позже – аланы. Эти воинственные народы поклонялись мечу: «У них не видно ни храмов, ни святилищ, нигде не усмотреть у них даже покрытых соломой хижин; они по варварскому обычаю втыкают в землю обнаженный меч и поклоняются ему как Марсу – покровителю стран, по которым они кочуют».[243] Так же, как в могилы скифов, в могилы сарматов всегда клали оружие, но в отличие от скифских сарматские захоронения были относительно бедными.[244] Лишь изредка в степи встречаются сарматские курганы с более богатым инвентарем – но зачастую они принадлежали не вождям, а женщинам-жрицам: у сарматов сохранялись какие-то остатки матриархата, женщины скакали на конях, как мужчины, и их часто хоронили с оружием.[245] Геродот писал, что у сарматов «девушка не выходит замуж, пока не убьет врага».[246] Однако и в захоронениях сарматских жриц не было такой роскоши, как в скифских курганах: отчасти это объясняется упадком торговых связей с цивилизованным миром. Обогащавшая Скифию торговля хлебом с Грецией прекратилась; почти что единственным товаром сарматов были рабы-пленные, которых они захватывали в постоянных войнах с соседями и пригоняли на рабский рынок в устье Дона, в Танаисе. Таким образом, привозных товаров было немного, а местное ремесло было не развито: в то время как у скифов существовали ремесленные города, у сарматов не находят даже следов железоделательного производства. По-видимому, варвары-кочевники получали железо и большую часть оружия в качестве дани и военных трофеев.[247]
После сарматского нашествия в начале III века до н. э. большие праславянские городища в лесостепи были разрушены, и население в этом регионе резко сократилось. Во второй половине III столетия на опустошенные земли пришли племена с запада – многие археологи полагают, что это были бастарны, народ, который античные историки называют то германцами, то кельтами. Смешавшись с остатками местного населения, бастарны создали зарубинецкую культуру Среднего Поднепровья. Погребальный инвентарь в этой культуре был бедным и однообразным, оружие в могилы не клали, а железные изделия (серпы, топоры, ножи) встречаются редко – хотя в принципе железоделательное производство было известно. Известен был и ручной гончарный круг, видимо, принесенный бастарнами со своей западной родины, – однако подавляющая часть керамики была лепной. По южной границе лесостепи зарубинецкие племена строили укрепленные городища; на протяжении долгого времени им удавалось сдерживать сарматов на рубеже Днепра – но в I в. н. э. городища были разрушены, и большая часть их обитателей бежала в леса по Верхнему Днепру и Десне.[248] Однако часть населения осталась и переселилась из городищ в неукрепленные деревни по берегам рек[249] – очевидно, жители этих деревень подчинились сарматам.
Прорыв сарматов на Правобережье был связан с прибытием с востока новой волны сарматоязычных племен – это были аланы. По-видимому, именно аланы принесли в Северное Причерноморье новую технологию войны: в то время как другие сарматские племена были конными стрелками из лука, аланы были всадниками-копейщиками, атаковавшими противника в сомкнутом строю. Аланские всадники носили чешуйчатые панцири-катафракты, подобные панцирям саков и парфян, и были вооружены длинными копьями, которые римляне называли «контосами».[250] Уходя от грозных врагов, роксоланы и язиги прорвались до Дуная и Паннонии – до границ Римской империи. Однако аланы шли следом: Аммиан Марцеллин писал, что «мало-помалу они подчинили себе в многочисленных победах соседние народы и распространили на них свое имя», что «с течением времени они объединились под одним именем и все зовутся аланами вследствие единообразия обычаев, дикого образа жизни и одинаковости вооружения».[251]
Таким образом, новое оружие вскоре стало достоянием всех сарматских племен и позволило им завоевать обширные земли Восточной Европы. В составе коалиции варварских племен сарматы приняли активное участие в Маркоманнских войнах (167–180 гг.) и в разграблении римских провинций. Однако таранная тактика сарматов в условиях отсутствия стремян еще не была столь эффективной, чтобы брать верх над римскими легионами. В конечном счете сарматы-язиги были остановлены на линии Среднего Дуная; по условиям договора они стали римскими федератами и обязались за определенную плату поставлять конные отряды в римскую армию.[252] Со временем нехватка пастбищ привела к тому, что часть кочевников стала оседать, усваивая обычаи местного земледельческого населения. Этот процесс был особенно заметен в междуречье Днестра и Дуная, где сарматы-земледельцы жили вперемешку с местными жителями, фракийцами.[253]
Отступившие перед лицом сарматского наступления зарубинецкие племена, потомки смешанного бастарно-славянского населения, по-видимому, долго не могли найти места для поселения.[254] Тацит называет их «венедами» и сообщает, что «венеды переняли многие из их (бастарнов –
2.3. Готская эпоха
В конце II – начале III века в Северное Причерноморье пришла новая волна завоевателей – на этот раз не с востока, а с северо-запада. Это были племена готов, выходцев из суровой Скандинавии. В этническом и культурном отношении Скандинавия была продолжением Германии; она была населена германскими племенами, говорившими на родственных диалектах северогерманского (датского) языка. Но различие природных условий этих стран предопределило и разные судьбы населявших их народов, различие обычаев и социального строя. В отличие от лесистой и хлебообильной Германии Скандинавия была суровой «Северной Пустыней», областью высокого демографического давления, такой же, как Великая Степь. Каменистая почва была практически непригодна для земледелия – даже к ХХ веку усилиями многих поколений было расчищено для пашни лишь 3 % территории Норвегии и 9 % территории Швеции. До середины I тысячелетия железо оставалось редкостью, расчистка была практически невозможна и скандинавы – также как и их предки, древние индоевропейцы, добывали средства к существованию в основном разведением скота.[258]
Скотоводство требовало больших пространств и не могло прокормить население Скандинавии; с тех пор как в ХI веке появляются скандинавские хроники, они постоянно упоминают о голоде. Голод приводил к схваткам за пастбища и к постоянной войне родов и племен. «Все они живут по-звериному в иссеченных скалах, как бы в крепостях… – писал готский историк Иордан. – Все эти племена, превосходящие германцев как телом, так и духом, сражались всегда со звериной лютостью».[259] Так же, как из Великой Степи, из «Северной Пустыни» постоянно исходили волны нашествий, и Скандинавию называли «утробой, извергающей народы».[260]
Во I веке н. э. готы переправились через Балтийское море и, высадившись в районе устья Вислы, подчинили жившее здесь германское племя гутонов. Через пять поколений, когда население умножилось и стала ощущаться нехватка земли, готы двинулись на юг. Продвижение было медленным и постепенным, готы прошли через область вандалов в долине Вислы и увлекли за собой некоторые покоренные ими вандальские племена.[261] В начале III века огромная орда вышла на границу причерноморских степей и вошла в соприкосновение с господствовавшими в степи сарматами. Исход этого столкновения определялся в существенной степени тем, что копейная конница в отсутствие стремян еще не обладала военным превосходством над сплоченным строем тяжеловооруженной пехоты. Готы использовали длинные копья-контосы и тактику, напоминающую тактику македонской фаланги;[262] как известно, фаланга копейщиков одерживала победы над персидской конницей, и позже, во времена Средневековья, швейцарские баталии брали верх над рыцарской кавалерией. Дополнительные преимущества давало готам применение подвижного укрепления из телег, «вагенбурга», и кроме того, готы создали отряды тяжелой копейной конницы.[263] Очевидно, что тяжелая кавалерия была перенята готами у сарматов, и в этой связи Х. Вольфрам пишет о «скифизации» готов, доходившей до того, что их вожди заимствовали восточные царские одежды.[264]
В итоге длительных войн часть сарматских племен подчинилась готам или вступила с ними в союз, а остальные сарматы были оттеснены за Дон. Были подчинены и скифы, обитавшие в Крыму; скифские крепости были разрушены. Скифская и сарматская кавалерии стали вместе с готами совершать набеги на римские провинции, и через какое-то время награбленная добыча примирила победителей и побежденных.[265] С 238 года готы во главе скопища племен, которых римляне называли «скифами», постоянно атаковали границы империи, прорывались на Балканы и в Малую Азию. Из этих походов приводили десятки тысяч пленников, которые, вливаясь в среду оседлого фракийско-сарматского населения на Днестре, передавали ему свою культуру.[266]
В конце концов римляне провели военную реформу и создали кавалерийскую армию, которая быстро выдвигалась к месту прорыва; в этой армии значительную роль играли сарматские наемники.[267] В 271 году император Аврелиан отказался от задунайских владений в Дакии и сумел укрепить границу на Дунае. Готы потерпели несколько поражений и были вынуждены заключить мир с империей. Они заняли Дакию и согласились стать «федератами» – то есть поставлять в римскую армию рекрутов и в обмен на выплату «стипендии» защищать границы империи.[268]
С этого времени началась быстрая романизация готского государства. Многие тысячи готских воинов, отслужив в римской армии, возвращались на родину, принося с собой римскую культуру и римские обычаи. Жители римских провинций – в том числе и ремесленники – переселялись в Готию, надеясь получить освобождение от налогов и повинностей. Археологические данные говорят о процессе диффузии в Северном Причерноморье римских культурных элементов и римской техники: керамика стала изготовляться на гончарном круге, на Днестре были найдены остатки стеклодельной мастерской и каменных зданий, возведенных с применением цемента.[269] Использование железных наральников римского типа говорит о распространении пашенного земледелия; ручные жернова для обмолота зерна также копировали римские формы.[270] Одежда, украшения, керамика повсюду от Дуная до Дона следовали римским провинциальным образцам. В конечном счете в Готии сложилась романизированная «черняховская» культура, в которой римские культурные элементы скрывали этнические особенности; лишь по отдельным культурным проявлениям можно сделать вывод о том, что в пределах одного поселения часто проживали представители разных племен – готы, сарматы, поздние скифы, фракийцы, а в северной лесостепной полосе – также и славяне-венеды.[271] Другая романизированная культура, «пшеворская», сложилась к северо-западу, в долине Вислы; здесь под одной культурной оболочкой сосуществовали вандалы, кельты и некоторые славянские племена.[272]
В конце III века готское племенное объединение разделилось надвое, западнее Прута утвердились визиготы, восточнее – остроготы или гревтунги. Визиготы подверглись более сильной романизации, чем остроготы; в середине IV века среди западных готов стало распространяться христианство, епископ Ульфила создал готскую письменность и перевел на готский язык Библию.[273] Восточные готы были в большей степени связаны со скифо-сарматским миром степей; их короля Германариха изображали в доспехах сарматского катафрактария с контосом в руках.[274] Германарих подчинил много народов и затем «двинул войско против венедов, которые, хотя и были достойны презрения из-за слабости их оружия, были, однако, могущественны благодаря своей многочисленности и пробовали сначала сопротивляться». «Но ничего не стоит великое число негодных для войны…» – заключает Иордан.[275]
Таким образом, в число народов, подвластных готам, входили и славяне-венеды, жившие в лесах на Среднем и Верхнем Днепре. Считается, что это были насельники позднезарубинецкой, а затем киевской культуры III–IV веков.[276] Киевская культура испытывала значительное влияние со стороны черняховской культуры; на ее поселениях находят черняховскую гончарную керамику, стеклянные бусы, ручные мельницы. Однако собственное ремесло было слаборазвито: местные кузнецы умели выплавлять только кричное железо; стальные изделия были редкостью.[277] Из оружия в находках встречаются лишь наконечники стрел и копий[278] – естественно, что венеды не могли сопротивляться закованным в сталь готским и сарматским катафрактариям. О влиянии завоевателей на покоренных славян говорят готские заимствования в славянских языках: из готского (древнегерманского) языка происходят слова «хлеб», «хлев», «блюдо», «котел», «вино». Слово «князь» происходит от германского «конунг», а «витязь» – от «викинг»; оба эти слова пришли в славянские языки еще до варяжского завоевания. Из других военных терминов были заимствованы слова «меч», «шлем», «полк», «тын» (крепостная стена). О взаимоотношениях готов и славян говорит заимствование таких слов как «долг», «мыто» («налог», «дань»), «гость» (в смысле «чужеземец»).[279]
2.4. Эпоха великого Переселения Народов
В 370-х годах в степи Северного Причерноморья пришли новые завоеватели – в Европе их называли гуннами, а на Востоке – хунну. Это было начало Великого переселения народов – первая из трех волн нашествий из Великой степи; эти волны были вызваны чередой фундаментальных открытий в военном деле: изобретением гуннского лука, стремени и тюркского седла. Еще в III веке до н. э. обитавшие в степях Гоби племена хунну создали лук нового типа, значительно более мощный, чем прежние скифские луки. Новый лук был, как и раньше, сложным и склеивался из нескольких слоев дерева – но при этом он был больше по размерам: если длина скифского лука составляла 60–80 см, то длина нового лука – 140–160 см. Новым элементом конструкции были костяные накладки: боковые накладки размещались в середине и на концах лука, и еще одна фронтальная накладка размещалась посредине. Концевые накладки создавали рычаги, которые позволяли согнуть более упругую, чем у прежних луков, кибить; одновременно они увеличивали длину натяжения тетивы, то есть тетива воздействовала на стрелу большее время и придавала ей большую энергию. Поскольку всаднику было неудобно управляться с таким большим луком, то позднее его стали делать асимметричным – нижняя часть кибити до рукояти была меньше верхней.[280]
По сравнению с прежними стрелами стрелы хуннского лука были длиннее и тяжелее. Длина увеличилась с 50–60 до 80 см, толщина – с 4–5 до 5–6 мм, обычная длина наконечника – с 2,5–3 до 5–7 см.[281] Мощные луки потребовали изменить технику захвата тетивы: если скифы (и народы Ближнего Востока) натягивали луки концом большого пальца и первыми двумя суставами согнутого указательного, то хунны стали натягивать тетиву согнутым большим пальцем. Указательный палец при таком способе помогает большому, нажимая на него сверху, а для защиты большого пальца надевают перстень или кольцо.[282]
Освоение нового оружия потребовало значительных усилий: для того чтобы стрелять из больших луков со скачущей лошади, необходимы были немалая ловкость и длительная тренировка. «Чем мощнее лук, тем более искусным должен быть всадник», – отмечает А. Бивар.[283] Мало того, лошадь тоже должна была пройти соответствующее обучение и самостоятельно выполнять некоторые маневры в моменты, когда всадник опускал поводья для стрельбы.[284] В силу этой особенности искусство стрельбы из лука с коня во все времена было привилегией прирожденных всадников из степей; оно с большим трудом давалось оседлым народам.[285]
Во II веке до н. э. хунну двинулись на запад и обрушились на живших севернее Тянь-Шаня кочевников-юэджи. Юэджи были вынуждены отступить в Среднюю Азию, а потом в Индию, и волна нашествий, вызванных появлением гуннского лука, охватила значительную часть Азии. Хунны заняли земли, простиравшиеся от Аральского моря до хребтов Манчжурии, и господствовали над степью до тех пор, пока на смену тактике лучников не пришла новая технология войны – тактика таранного удара. Как упоминалось выше, эту тактику в I веке н. э. применяли сарматы, но она имела лишь ограниченный эффект ввиду отсутствия у сарматских копейщиков стремян. Первые стремена появились в начале IV века н. э.; их изображения дошли до нас из Китая и из государства Когуре в теперешней Маньчжурии. Известно, что когуресцы были соседями кочевников-сяньби, которые в это время завоевали Китай. В могилах этих завоевателей, относящихся к V веку, найдены настоящие стремена –
Таким образом, на востоке Азии появились первые рыцари – всадники, одетые в латы и прочно сидящие на конях, опираясь на стремена. Появление нового оружия вызвало волну завоеваний, не ограничившуюся вторжением в Китай. После ухода сяньби в долину Хуанхэ в степях Гоби стали господствовать их сородичи жужани. Экспансия жужаней была направлена на запад, в конце IV века они разгромили живших в степях Центральной Азии гуннов и вынудили их покинуть свои кочевья. Уходя от новых завоевателей, гунны двинулись за Урал, в степи Восточной Европы.[287] Блаженный Иероним писал: «Весь восток задрожал при внезапно разнесшихся вестях, что от крайних пределов Меотиды… вырвались рои гуннов, которые, летая туда и сюда на быстрых конях, все наполняли резней и ужасом».[288]
Первыми приняли гуннский удар жившие за Доном аланы. «Аланов, хотя и равных им в бою, – писал Иордан, – но отличных от них человечностью, образом жизни и наружным видом, они подчинили себе, обессилив частыми стычками».[289] Аланской тактике таранного удара гунны противопоставляли тактику изнурения противника. Они не принимали рукопашной схватки, но и не покидали поле боя, осыпая противника стрелами из своих мощных луков – этот обстрел мог продолжаться несколько дней, пока оружие не выпадало из рук противника. «Легкие и подвижные, они вдруг нарочно рассеиваются и, не выстраивая боевой линии, нападают то там, то здесь, производя страшные убийства… – свидетельствует Аммиан Марцеллин. – Они заслуживают того, чтобы признать их отменными воителями, потому что издали ведут бой стрелами, снабженными искусно сработанными остриями из кости…»[290]
Покорив аланов и заставив их присоединиться к движущейся на запад орде, гунны в 375 году обрушились на готов. Разбитый в нескольких сражениях и павший духом Германарих покончил с собой; остроготы были вынуждены покориться гуннам, а визиготы отступили за Дунай, в пределы Римской империи.[291] Готская держава распалась, и освобожденные от готской зависимости племена добровольно или по принуждению стали союзниками гуннов; в числе этих племен были и славяне – склавины и анты. Когда через некоторое время остроготы восстали против гуннов, им прежде всего пришлось столкнуться с антами. Готы победили антов, но были вновь разгромлены гуннами и окончательно приведены к покорности.[292]
Вторжение гуннов означало страшную катастрофу для населения причерноморских степей. Археологи зафиксировали гибель почти всех поселений черняховской культуры. Аммиан Марцеллин писал, что гунны «двигались как лавина и крушили все, что встречали на своем пути».[293] На обширных пространствах Северного Причерноморья исчезли какие-либо признаки жизни, и лишь через некоторое время здесь вновь появились земледельческие поселения. Эти поселения принадлежали славянам, которые вышли из северных лесов и расселились на опустевшей равнине.[294] Уцелел ли кто-либо из прежних обитателей приднепровской лесостепи? Новейшие генетические исследования показывают чрезвычайно высокую концентрацию в этом районе исконно славянского населения, то есть заставляют предполагать, что славяне действительно пришли на пустое место. Если даже переселенцы и встретились с остатками местного населения, то это местное население – тоже были славяне (может быть, из числа насельников многоэтничной черняховской культуры).[295]
Поделиться книгой: