История России. Факторный анализ. Том 1. С древнейших времен до Великой Смуты

«Оружие же все по меньшей мере должны иметь такое, – писал Плано Карпини, – два или три лука, или по меньшей мере один хороший, и три больших колчана, полных стрелами, один топор и веревки, чтобы тянуть орудия. Богатые же имеют мечи, острые в конце, режущие только с одной стороны и несколько кривые… Некоторые имеют латы… Железные наконечники стрел весьма остры и режут с обеих сторон наподобие обоюдоострого меча… Надо знать, что всякий раз, как они завидят врагов, они идут на них, и каждый бросает в своих противников три или четыре стрелы; и если они видят, что не могут их победить, то отступают вспять к своим; и они это делают ради обмана, чтобы враги преследовали их до тех мест, где они устроили засаду…» Плано Карпини акцентирует внимание на стрелковом вооружении и стрелковой тактике монголов: «…Надо знать, что если можно обойтись иначе, они неохотно вступают в бой, но ранят или убивают людей и лошадей стрелами, а когда люди и лошади ослаблены стрелами, тогда они вступают с ними в бой». В заключение посол дает рекомендации о том, как противостоять татарам: нужно иметь хорошие луки и закаливать стрелы, как это делают монголы, а чтобы уберечься от монгольских стрел, нужно иметь двойные латы.[721]

Свидетельства многочисленных источников сходятся на том, что монголы уклонялись от ближнего боя, что они были сильны главным образом в стрелковом бою. Монголы были прекрасными лучниками, они выпускали тучи стрел, которые летели дальше, чем у других народов, и ударяли с такой силой, что убивали лошадей и пробивали доспехи всадников. Монголы обладали необычно мощными луками, которые к тому же позволяли поддерживать высокий темп стрельбы – такой вывод следует из свидетельств современников.[722]

Этот вывод поддерживается свидетельствами археологов, которые говорят о появлении в XI–XII веках лука нового, «монгольского» типа.[723] Он отличался от гуннского лука тем, что имел не боковые, а одну фронтальную костяную накладку, игравшую принципиально иную роль: она не лишала участок кибити упругости, а наоборот, увеличивала упругость, добавляя к рефлекторному усилию деревянной основы усилие расположенной по центру лука костяной пластины.[724] При небольших размерах (около 120 см) монгольский лук обладал огромной мощью: по данным китайских источников, сила натяжения монгольского лука составляла не менее 10 доу (66 кг).[725] Х. Мартин определяет силу монгольских луков в 166 фунтов (75 кг) и отмечает, что они не уступали знаменитым английским лукам, погубившим французское рыцарство в битвах при Креси и Пуатье.[726] Ю. Чамберс оценивает силу монгольских луков в 46–73 кг, а английских – в 34 кг.[727] После английских луков самыми мощными луками в Европе были венгерские; это были луки гуннского типа, и их натяжение оценивается специалистами в 32 кг; напомним, что эти луки противостояли монгольским в битве при Шайо, которая закончилась страшным разгромом венгров.[728] Луки среднеазиатских тюрок X века также были гуннского типа с максимальным натяжением в 100 ратлей (32 кг).[729]

Небольшие размеры монгольского лука делали его удобным для конного лучника; это позволяло точнее прицеливаться и вести стрельбу в высоком темпе – до 10–12 выстрелов в минуту. Ю. С. Худяков сравнивает военный эффект появления монгольского лука с эффектом другого фундаментального открытия – появления автоматического оружия в XX веке. Скорострельность монгольского лука имела не меньшее значение, чем его мощность, она позволяла монгольским воинам сокращать дистанцию боя, давала им уверенность в том, что противник не устоит перед «ливнем стрел».[730]

Новому луку соответствовал новый тип стрел. Наряду с обычными наконечниками у монголов довольно часто встречались огромные наконечники длиной до 15 см, шириной пера в 5 см и весом до 40 граммов. При обычном соотношении веса наконечника и стрелы (1:5, 1:7), стрела с таким наконечником должна была весить 200–280 граммов. Тяжелые стрелы были еще одним свидетельством мощи монгольского лука; они обладали огромной убойной силой и предназначались для поражения лошадей.[731]

Согласно Ю. Чамберсу, дальность стрельбы из монгольского лука достигала 320 метров, а дальность английского лука – 230 метров.[732] Впрочем, В. Патерсон подчеркивал, что реальное преимущество более мощного лука состоит не в его дальнобойности, а в том, что он позволяет использовать более мощную стрелу, позволяющую пробивать доспехи.[733] По мощи лук не уступал аркебузам, а по скорострельности намного превосходил их – однако научиться стрелять из лука было намного сложнее, чем научиться стрелять из аркебузы. Современные спортивные луки имеют силу натяжения «всего лишь» 23 кг, но стрельба из них требует хорошей физической подготовки, и даже спортсмену непросто выпустить за день соревнований около сотни стрел.[734] Луки монгольского типа требовали необычайно сильных рук: император Фридрих II особо отмечал, что у монголов «руки сильнее, чем у других людей», потому что они постоянно пользуются луком.[735] Плано Карпини свидетельствует, что монголы с трехлетнего возраста учили своих детей стрелять из лука, постепенно увеличивая его размеры.[736] Таким образом они наращивали мускулатуру рук и отрабатывали механизм стрельбы на уровне условных рефлексов. Воинам других народов было чрезвычайно трудно, а иногда и невозможно, научиться хорошо стрелять из монгольского лука – даже если бы он достался им в качестве трофея. Писавший в XV веке арабский автор наставления по стрельбе из лука отмечал, что в его время (спустя столетие после падения монгольского владычества в Персии) многие секреты стрельбы были уже утеряны.[737]

Еще сложнее было наладить производство луков монгольского типа. Изготовление сложносоставных луков требовало большого мастерства. Слои дерева, костяные накладки и сухожилия склеивали под сильным прессом, после чего лук подвергался длительной просушке, иногда в течение нескольких лет. Окончание изготовления лука сопровождалось специальными церемониями. Мастера по изготовлению луков пользовались большим уважением, и даже великий хан оказывал им почести. Высоко ценя (и даже почитая) свои луки, монголы, естественно, стремились уберечь их от непогоды; для этого использовалось налучье, которое вместе с колчаном называлось «сагайдак».[738]

Новое оружие требовало применения тактики, которая обеспечила бы использование всех его преимуществ. Как отмечалось выше, это была тактика уклонения от ближнего боя, обстрел противника из луков, который мог продолжаться несколько дней. Полное преобладание у монголов стрелковой тактики еще более оттеняется тем обстоятельством, что, по свидетельству Плано Карпини, лишь богатые воины имели мечи или сабли. Сабля была оружием противников монголов, тюрок, и со временем она распространилась среди монголов, но это распространение было довольно медленным. Археологи отмечают, что сабли были обнаружены лишь в двух (самых богатых) среднеазиатских захоронениях XIII–XIV веков, а на Саяно-Алтае их вовсе не найдено.[739]

У подавляющего большинства монгольских воинов не было железных доспехов. При раскопках в Монголии было обнаружено очень малое число бронебойных стрел, и это дает специалистам основание утверждать, что монгольское войско составляли в подавляющем большинстве легковооруженные лучники. Это особенно контрастирует с тяжелым вооружением главных противников монголов – воинов Цзинь (чжурчжэней), и, прежних, домонгольских, властителей степей, киданей.[740] По-видимому, в данном случае имел место сознательный отказ части воинов от тяжелого вооружения, который объясняется тем, что тогдашние доспехи все равно не могли защитить от стрел, выпущенных из монгольского лука. Эффект появления нового лука был таким же, как эффект появления огнестрельного оружия: он заставил большинство воинов снять доспехи.[741]

Как отмечалось выше, главным доказательством фундаментального характера военной инновации является ее перенимание другими народами. «Повсеместное распространение и заимствование монгольского оружия в кочевом мире в XIII–XIV веках наглядно свидетельствует о его большой эффективности», – отмечает Ю. С. Худяков.[742] Процесс перенимания монгольского оружия на Ближнем Востоке достаточно подробно освещен источниками. Рашид-ад-дин свидетельствует, что в Персии оружие для армии ильханов изготовлялось в организованных монголами больших государственных мастерских «кархана».[743] Таким образом, в Персии образовался центр производства монгольского оружия, которое вскоре стало достоянием всего Ближнего Востока – а также и Руси.

Монгольское оружие перенималось другими народами как часть комплекса культурных элементов, составлявших культурный круг. Формирование этого культурного круга определялось последовательностью монгольских завоеваний. Первой страной, завоеванной монголами, был Китай; после завоевания Китая начался процесс социального синтеза и создания Монгольской империи – государства, совместившего монгольское оружие и китайские управленческие и культурные традиции. В ходе дальнейших завоеваний эта синтезированная культура распространилась на обширные пространства Азии и Европы, в том числе и на Россию. Таким образом, большое значение приобретает изучение китайских элементов монголо-китайского культурного круга – элементов, заимствование которых оказало огромное влияние на судьбы многих государств Евразии.

4.2. Китайские компоненты

Как отмечалось выше, социально-политическое устройство Монгольской империи было результатом социального синтеза, в котором помимо собственно монгольских традиций участвовали традиции завоеванных стран, прежде всего Китая. Этот синтез начался еще до завоевания Китая, когда в 1206 году после долгих войн хан монголов Тэмуджин объединил племена восточной части Великой Степи и был провозглашен Чингисханом. Новому хану потребовалось несколько лет на создание эффективной военно-административной системы; по образцу китайской империи Цзинь войско и народ были разделены на десятки, связанные круговой порукой; был оглашен кодекс законов («Яса»), направленных на поддержание военной дисциплины. Суровая государственная дисциплина, восходящая к древней китайской традиции легистов, уничтожение влияния племенной знати и возвышение по заслугам – это была та важнейшая черта, которая отличала монголов Чингисхана от тюрок и других кочевников Средневековья.

В начале своих завоеваний монголы не имели готовых административных институтов для управления земледельческими государствами; они не имели даже письменности.[744] За отсутствием собственных бюрократических кадров монголы были вынуждены доверить создание новой администрации перешедшим на их сторону чиновникам покоренных государств. Первым из таких чиновников был уйгур Тата тун-а, который учил детей Чингисхана и первых монгольских чиновников уйгурскому письму. Сунский посол Чжао Хун писал, что после овладения северной столицей Цзинь, Яньцзином, монголы создали там администрацию по цзиньскому образцу, причем документация велась на уйгурском языке.[745] Естественно, что многие термины, используемые этой администрацией, имели уйгурское происхождение, в их числе «ярлык» (ханский указ), «тамга» (печать, а также торговый налог), «ал тамга» (алая печать хана), «тамгачи» («обладатель печати», «чиновник»), «купчур», «калан», «ясак» (различные налоги), «сагчий» (сановник).[746]

При великом хане Угэдэе главой новой администрации стал бывший цзиньский чиновник Елюй Чуцай, которому было поручено наладить сбор налогов на завоеванных территориях. Елюй Чуцай восстановил административное деление на области «лу» и провел перепись населения, при которой, как обычно в Китае, переписывались не люди, а дворы, и население объединялось в «десятидворки» и «стодворки», связанные круговой порукой в уплате налогов, выполнении повинностей и поставке рекрутов. Круговая порука была одним из основных элементов легистской системы управления – эта была черта, резко отличающая Китай от обществ с развитой частной собственностью, от Византии и от западноевропейских государств – позднее эта черта стала важным отличием России от Европы.

После проведения переписи Чуцай ввел два основных налога, подушный и поземельный. Традиционный для Китая подушный налог («дин-шуй») собирался с совершеннолетних мужчин; первоначально его собирали в зерне по единой для всех ставке, но позже (c 1253 года) стала учитываться имущественная состоятельность и налог стали собирать в деньгах. Поземельный налог (как и при Цзинь) исчислялся в зависимости либо от количества волов и плугов, либо от количества и качества земли. Однако реально каждая семья платила один налог – тот, который был больше; крестьяне обычно платили поземельный, а горожане – подушный налог; священнослужители от налогов освобождались. С кочевников брали налог, который назывался «куп-чур» (собственно, «пастбище» или «налог на пастбище») и составлял 1 голову скота с каждых 100 голов.[747] В целом введенные Чуцаем налоги были необременительны для народа и считались легкими.[748]

Чуцай восстановил также и торговый налог, который взимался при продаже и составлял 1⁄30 стоимости товара. Была снова введена воинская повинность и государственная торговая монополия на ряд важных товаров, в том числе на соль и вино. В отношении других товаров правительство обладало правом проводить принудительные закупки по установленным им ценам. Был возобновлен выпуск бумажных денег с номинальной стоимостью. Под руководством Чуцая была восстановлена система почтовых станций, которые назывались по-китайски «чжань» или «чжам», откуда происходит монгольское слово «джам», тюркское – «йам» и русское – «ям».[749] Нужно отметить, что функции ямской службы были намного шире, чем функции почты; это была государственная транспортная служба, предназначенная для перевозки людей и грузов – и не только государственных грузов: за определенную плату ямами могли пользоваться и купцы. Это была наиболее мощная транспортная система, существовавшая в мире до появления железных дорог.

Однако Чуцаю не удалось восстановить китайскую администрацию в чистом виде. В 1236 году Угэдэй принял решение по монгольскому обычаю пожаловать князьям и знати «улусы», которые по-китайски назывались «тан му-и» («уделы на кормление»). Таким образом, страна оказалась поделенной на две части: одни области непосредственно управлялись центральной администрацией, другие отдавались в уделы.[750] Елюй Чуцай протестовал против этого решения и в конце концов настоял, чтобы в каждый удел были назначены государственные чиновники «даругачи», ограничивавшие права князя. Согласно «Юань ши», даругачи проводили переписи, собирали налоги, доставляли их в столицу, проводили рекрутский набор, отвечали за работу почтовых станций.[751]

Елюй Чуцай потерпел еще одну неудачу в попытке сохранения китайской традиции, когда Угэдэй приказал ввести налоговые откупа. Откупа были распространены в мусульманском мире, и они были введены по настоянию монгольской знати, сотрудничавшей с мусульманскими купцами. Пользуясь покровительством знати, откупщики злоупотребляли своими полномочиями: завышали ставки налогов, предоставляли неплательщикам деньги в долг под кабальные проценты и иногда обращали должников в рабов.[752]

Несмотря на эти трудности, Елюй Чуцаю удалось создать эффективно функционирующую административную и налоговую систему. В целом реформа Чуцая подразумевала восстановление китайских государственных традиций и распространение их на все завоеванные монголами государства. Необходимо подчеркнуть, что это была совершенная и уникальная по тем временам государственная система – продукт двухтысячелетнего развития китайской цивилизации. Нигде в мире в те времена не было столь четкой бюрократической организации, способной производить переписи и кадастры и собирать налоги в соответствии с доходами плательщика. Европа в этом отношении не могла сравниться со странами Востока – хорошо известно, что первый кадастр во Франции провел император Наполеон, а до этого налоги собирались «абы как», «навскидку». Наиболее важным элементом китайской государственной системы был этатизм, господство активно использующей государственное регулирование автократии. Многочисленные монополии вместе с эффективной налоговой системой обеспечивали экономическое и военное могущество государства. Это могущество побудило к перениманию китайско-монгольских порядков многие страны Азии – не только те государства, которые были завоеваны монголами.[753]

Китайское влияние на завоеванные монголами страны не сводилось к сфере государственного устройства. Установление прочных государственных и торговых связей привело к распространению культурных достижений китайской цивилизации, тех великих открытий, которые долгое время определяли культурное превосходство Китая над Европой.

На первом месте среди этих открытий стоит технология чугунного литья. Литье чугуна было освоено в Китае еще в IV веке до н. э., и ко времени монгольского завоевания чугунные изделия получили массовое распространение; к числу таких изделий относились, прежде всего, котлы, сошники для плугов, втулки для колес. Из Китая технология литья чугуна распространилась в кочевой мир Великой Степи и в Среднюю Азию. Одним из крупных центров этого производства была столица Монгольской империи Каракорум, и большие монгольские «арбы», отправлявшиеся отсюда по Великому шелковому пути в столицу Золотой Орды, Сарай, имели чугунные втулки. Археологические данные говорят, что в начале XIII века технология чугунного литья была освоена в Туве; в начале XIV века чугунное литье стало производиться в городах Поволжья, прежде всего, в Сарае, Укеке и Болгаре. Изделия из чугуна, датируемые XIII–XIV веками, были найдены археологами в Средней Азии, на Урале, на Северном Кавказе, близ Киева и Липецка, в Белгороде на Днестре.[754]

Слово «чугун» имеет уйгурское происхождение[755] (как и многие слова, используемые канцеляриями Монгольской империи). Чугунные котлы назывались по-татарски «чуйун казан», а по-русски «чугун» («чугунок») или «казан». Название города Казань говорит о том, что, как и расположенный рядом Болгар (Булгар), этот город был центром металлургического производства. При раскопках Болгара были найдены остатки домниц, имевших высоту до 2,5 метров и работавших на древесном угле. По мнению известного историка металлургии Д. В. Гаврилова, эта технология ничем не отличалась от той, которая была освоена в Западной Европе в конце XIV века. Л. Р. Кызласов считает, что она была завезена на Запад с помощью среднеазиатских купцов – подданных Золотой Орды – водивших свои караваны с низовий Днепра на Львов.[756]

Говоря о распространении монгольского оружия, необходимо упомянуть также и о порохе. Порох был китайским изобретением («хо яо»), и ко времени монгольского завоевания метаемые баллистами пороховые гранаты «хо пао» широко использовались в армии Цзинь. Но баллисты были слишком тяжелы для применения в полевых сражениях, и «хо пао» применялись почти исключительно при осаде городов – на этой стадии своего развития пороховое оружие еще не обеспечивало победу в войнах. Тем не менее монголы быстро заимствовали эти гранаты и применяли их при осаде городов в Китае, на Ближнем Востоке и на Руси. С этого времени порох становится широко известен; рецепт его изготовления приводится в книгах арабского писателя XIII века Гассана Альфамаха и византийца Максима Грека. Пороховые гранаты использовались воинами Золотой Орды: их находки известны во многих городах Поволжья. Порох был известен и русским, которые называли его «огненным зельем» – это название представляет собой буквальный перевод китайских иероглифов «хо яо».[757]

Большой интерес представляет вопрос о заимствовании сельскохозяйственных орудий. Одним из крупнейших достижений китайской цивилизации было создание эффективной конструкции плуга, причем китайские плуги отличались от появившихся позднее европейских отсутствием резцов-«чресел». В пределах Золотой Орды, на территории Тюменского юрта, имеются по крайней мере две на ходки чугунных сошников китайских плугов. Один из этих сошников, найденный близ деревни Алексеевка на берегу Иртыша, имеет надпись из двух китайских иероглифов и относится к IX веку.[758] Другой найден на берегу реки Исети близ села Красноармейского. «Очевидно, что плуги с чугунными сошниками и отвалами были в обиходе Сибирского улуса Золотой орды в XIII–XIV вв., – пишет по поводу этой находки Р. Л. Кызласов. – И, конечно, чугунные части их отливались на месте, на базе уральских месторождений железа и каменного угля».[759]

Использовались ли китайские плуги на западной стороне Уральских гор? Чугунные лемехи здесь до сих пор не обнаружены, однако Ю. А. Краснов указывает на появление в Прикамье в XIV веке плуга принципиально новой конструкции, этнографически отождествляемого им с легким сабаном или «лемехом». Отличительной чертой этих плугов было то, что они не имели чресел; другими особенностями были цельная основа плуга и изогнутый вверх грядиль.[760] Достаточно сравнить изображенный на рис. 4.1 уфимский сабан с китайским плугом эпохи Тан, чтобы убедиться в тождественности основных элементов конструкции этих плугов.

Рис. 4.1. А – китайский плуг с фрески 630 г.,[761] В – сабан Уфимской губернии, С – «вятская соха», D – «казанский сабан».[762]

Заметим, что грядиль китайского плуга разветвлялся и крепился к основе в двух местах, нижнее крепление обычно называют «стойкой». У уфимских сабанов XIX века стойку, как видно на рис. B, заменил железный стержень с винтом, однако старинная система крепления сохранилась у казанского сабана (рис. D). На примере казанского сабана можно видеть дальнейшую эволюцию отвала, который назывался «шабала» или «полица», и первоначально (как и в Китае) крепился к основе на деревянном штыре, а затем стал врезаться в основу справа. Старый способ крепления «шабалы» сохранился у вятского лемеха, который представляет собой сабан, переделанный под лошадиную упряжь с заменой грядиля оглоблями (рис. С). В итоге, если мы соединим архаические черты плугов С и D и представим вятский лемех с грядилем казанского сабана, то получим конструкцию древнего китайского плуга – конструкцию, не имеющую даже отдаленных аналогий к западу от Руси.

Еще один компонент китайско-монгольского культурного круга – это отапливаемая лежанка, кан. Кан впервые появился, по-видимому, в Корее, откуда распространился в Китай, Маньчжурию и к кочевникам Великой Степи. Западная граница распространения кана проходит по границам Золотой Орды, достигая Белгорода Днестровского в Молдавии. Для домов с каном, и в Поволжье, и в Китае, характерен своеобразный интерьер: отапливаемые лежанки занимали большую часть комнаты и прикрывались циновками и кошмами, мебели в таких домах не было. Влияние китайской культуры в Поволжье проявлялось также в распространении каркасной конструкция домов с деревянными стеновыми панелями.[763]

Заимствования коснулись так же сферы одежды и быта. Одежда в некоторых случаях играет роль военной формы, и ее заимствование прямо связано с заимствованием оружия. Одежда монгольских воинов была стереотипной и содержала в зимнем варианте шапку-ушанку (монг. «малахай»), двуслойную шубу мехом наружу (монг. «доха») и сапоги с войлочными чулками («саб»), известные на Руси как «валенки». Весь этот комплект одежды был заимствован как тюрками, так и русскими; русское слово «сапог», вероятно, произошло от монгольского «саб».[764] Из других заимствований можно отметить также обычай татарских женщин покрывать лицо китайскими белилами («упа»). Этот обычай, по-видимому, был перенят у монголок, которые заимствовали его из Китая.[765] Любопытно, что русские женщины также густо покрывали лицо румянами, что вызывало удивление европейских путешественников.[766]

Известны также многочисленные заимствования в технике керамического производства и в росписи. В Золотой Орде было налажено производство подражавшего китайскому фарфору фаянса – так называемого «кашине». «Китайские мотивы бродили во всех сферах золотоордынского искусства, сосредоточившись более всего в кашинной керамике с росписью кобальтом», – писал Г. А. Федоров-Давыдов.[767] Красивая и разнообразная фаянсовая керамика была самым ярким проявлением культурных достижений золотоордынской цивилизации; изящные разноцветные сосуды можно было найти даже в домах бедняков; они в больших количествах ввозились на Русь.[768]

Таким образом, мы можем сделать вывод о том, что опосредованное монголами китайское влияние проявлялось во многих сферах жизни Золотой Орды. В золотоордынском обществе широко применялись китайские технологии в военном деле, в ремесле, в сельском хозяйстве, в строительстве жилищ. Китайско-монгольское влияние явственно проявлялось и в бытовой сфере. Как мы увидим далее, административная и налоговая системы были также построены по китайскому образцу.

4.3. Золотая Орда

Золотая Орда первоначально была Улусом Джучи, владением старшего сына Чингисхана. Это был один из улусов Монгольской империи, и вполне естественно, что его административная и податная система следовала общеимперскому китайско-монгольскому образцу. Подушная подать в Орде называлась «ясак», а поземельная – «калан», и они составляли пару, соответствующую имперскому подушно-поземельному налогу. Так же, как в империи, этот налог дополнялся налогом с кочевников – «купчуром».[769] Кроме того, в источниках упоминается повинность по обслуживанию ямских станций, торговый налог – «тамга» и принудительные государственные закупки – «тарх», все эти налоги и повинности аналогичны тем, которые были установлены Елюй Чуцаем.[770]

В административном отношении государство состояло их домена хана и улусов, отдаваемых в управление бекам или князьям; русские князья также считались улусниками великого хана. В Золотой Орде, как и в Китае, проводились переписи, население было разбито на «десятки», «сотни», «тысячи» и «тумены» (общее число туменов достигало семидесяти).[771] Как и в Китае, «баскаки» представляли военную власть, а «даругачи» («даруги») – гражданскую.[772] Источники упоминают «даругачи» разных уровней: «городские даруги», «внутренних селений даруги» и т. д. Известно, что существовали налоговые росписи-«дефтеры», которые вели писцы, «битикчи» или «бакши»; часть документации велась на уйгурском языке или на монгольском языке уйгурскими буквами (при этом использовалось китайское летоисчисление). Среди сборщиков налогов упоминаются «таможники», сборщики тамги, и «поплужники»; последнее позволяет предположить, что поземельный налог, как в Китае (и в Персии), собирался с плугов. В источниках упоминаются также судьи-«яргучи» и государственные мастерские «кархана».[773]

Знать Улуса Джучи имела монгольское происхождение, говорила на монгольском языке и в быту долгое время поддерживала монгольские традиции.[774] Ибн Батута, посетивший столицу Золотой Орды, Сарай, в 1333 году, писал, что «монголы – это настоящие жители страны и владыки ее».[775] Как в давние времена монгольских ханов хоронили в деревянных домах, наполненных драгоценностями, оружием, принесенными в жертву слугами и наложницами.[776] Ханы – потомки Чингиса – были самодержавными владыками, правившими по китайским традициям с помощью китайских или уйгурских чиновников. Подобно хазарским хаканам они проводили в своей столице лишь зиму, а весной со своей походной ставкой, «ордой», отправлялись на кочевку в степи.

Главными сановниками «орды» были «беклербек», командующий войсками, и «визирь», начальник финансовой части; кроме того, в ставке пребывало 50–60 эмиров-тысячников. Эмиры обычно были вождями племенных подразделений, но при вступлении на престол нового хана (и в некоторых других случаях) они должны были являться за подтверждением своего «ярлыка». Охрану ставки осуществлял гвардейский корпус наподобие созданного Чингисханом корпуса «кешектенов». Во времена Казанского ханства гвардейцев называли «огланами» (буквально: «сыновья»), как и монгольских «кешектенов», их набирали из детей знати.[777] Как отмечалось выше, это была монгольская знать: половецкая аристократия была уничтожена завоевателями; оставшиеся половецкие роды были перемешаны друг с другом; над этими новыми образованиями были поставлены монгольские нойоны. Однако вне столицы татаро-монголы довольно быстро ассимилировались. «В древности это государство было страной кипчаков, но когда ими завладели татары, то кипчаки сделались их подданными. Потом они (татары) смешались с ними, и земля одержала верх над природными и расовыми качествами (татар) и все они стали, точно кипчаки, как будто из одного рода…».[778] Таким образом, приняв имя татар, кипчаки через некоторое время сумели ассимилировать завоевателей, передав им свой язык. Как обычно бывает при социальном синтезе, этнические различия превратились в сословные и социальные.

В экономическом отношении Золотая Орда продолжала традиции Хазарии и половецких ханств. В степях Поволжья и Причерноморья располагались кочевья татар, а на окраинах, на Северном Кавказе, в Приднестровье, в Булгарии и на Руси – села и города земледельцев. Земледельцы платили хану налоги, но они были сравнительно невелики. Так, вся дань Великого княжества Владимирского составляла 5 тысяч рублей, в то время как доход каждого из 50–60 эмиров равнялся 100–200 тыс. золотых динаров, то есть примерно 5 – 10 тыс. рублей.[779] Основную часть дохода, как и в Хазарии, доставляли торговые прибыли. Огромная Монгольская империя объединила всю Великую Степь, и это позволило проложить новую трассу Великого Шелкового пути – прямо по степи от Каракорума через Сарай к портам Крыма. Тысячи запряженных верблюдами огромных повозок с шелком, фарфором и другими товарами двигались по этому пути от одного караван-сарая к другому. В порту Кафы товары перегружали на итальянские суда, развозившие их по всему Средиземноморью. Побывавший в Кафе в 30-е годы XIV века Ибн-Батута писал, что в гавани этого большого города одновременно находилось около двухсот кораблей.[780] Богатства ордынских купцов были сопоставимы с доходами эмиров (и с данью Руси): генуэзцы однажды захватили в море венецианский корабль, везший девятерых татар с серебром и товарами на 4 тысячи сомов (примерно 4 тыс. рублей).[781] В другом случае тверской княжич Иван, будучи в Орде, сумел задолжать купцам 10 тысяч рублей и в конце концов был выкуплен Дмитрием Донским.[782]

Одним из главных – если не самым главным – товаром Татарии были рабы. До конца XIII столетия продолжались войны против еще сопротивлявшихся русских княжеств; каждый татарский поход сопровождался уводом полона. Русские летописи буквально пестрят сообщениями о том, что татары «множество бесчисленно христиан полониша», «овех посече, а овех в полон поведе», «со многим полоном отьидоша».[783] Жившие в земляных бараках славянские рабы строили ордынские города, а излишки «живого товара» продавали итальянцам в Крыму. Какие выгоды приносила эта торговля, можно судить по примеру, когда 17-летняя русская девушка была продана во Флоренции за 2093 золотых лиры[784] – это составляет около 380 рублей серебром (но обычная цена была, конечно, ниже). Русские женщины («белые татарки») ценились на рабских рынках намного дороже «желтых татарок». Живший в Дели великий персидский поэт Амир Хосров воспевал красоту русских рабынь.[785] Описывая добычу, доставшуюся Тохтамышу поле разгрома Москвы, арабский автор при упоминании о русских женщинах переходит на стихи: «Что я скажу о подобных пери – как будто розы, набитые в русский холст!».[786] Таким образом, захват полона и работорговля приносили татарской знати, по-видимому, намного большие доходы, чем сравнительно скромная русская дань.

Эволюция социально-политического устройства Золотой Орды протекала в том же направлении, что и эволюция других государств, созданных монгольскими завоевателями – в частности, иранского государства Хулагуидов. Это был обычный путь от социального синтеза к традиционалистской реакции. Описание процесса социального синтеза в Персии дано И. М. Петрушевским в классическом труде «Земледелие и аграрные отношения в Иране».[787] Поначалу завоеватели установили принесенные ими китайские порядки, в том числе китайскую налоговую систему, при которой сбор налогов повсюду – даже в улусах, отведенных эмирам, – осуществлялся государственными чиновниками. На деле, однако, налоги отдавались на откупа, и откупщики обирали население, как могли; кочевники грабили крестьян, и в государстве царила анархия. Но постепенно верх взяла персидская традиция; это нашло свое выражение в исламизации государства и знаменитых реформах Газан-хана (1295–1304). Газан-хан уничтожил откупа, прекратил грабежи кочевников и восстановил порядки Халифата. Как было принято до монголов, Газан-хан раздал воинам поместья-икта, причем эмирам давались в икта целые области; эмиры сами собирали налоги с этих областей, передавая в казну лишь небольшую часть этих налогов.

Реформы Газан-хана привели к усилению Персии, могущество которой заставило соседние государства, мамлюкский Египет и Делийский султанат, трансформироваться по хулагуидскому образцу. По-существу, эта трансформация была продолжением распространения монгольской диффузионной волны, которая, продвигаясь на запад, впитывала в себя новые, мусульманские культурные элементы – так же, как прежде она воспринимала китайскую культуру.[788] Волна трансформации по хулагуидскому образцу распространилась и на Золотую Орду.[789] Первая попытка исламизации Золотой Орды имела место еще при хане Берке (1257–1266), но она натолкнулась на сопротивление языческой кочевой знати. Правившие после Берке три золотоордынских хана были язычниками. После смерти хана Токты в 1312 году одним из претендентов на престол был его племянник Узбек, в то время командовавший армией, собранной для похода на Русь. Узбек еще в юности принял ислам, и монгольская языческая знать попыталась воспрепятствовать его воцарению – тогда Узбек вошел с войском в столицу и расправился со своими противниками. Взойдя на престол, он стал решительно насаждать новую религию; служители языческих культов подвергались преследованиям и казням.[790]

Узбек привлек к власти мусульманскую бюрократию и попытался создать мощное централизованное государство на основе исламских традиций. Один из арабских авторов этого времени, ал-Калькашанди, свидетельствует, что управление в Золотой Орде было организовано так же, как в Персии;[791] улусы ордынской знати фактически превратились в икта, нойоны и беки строго подчинялись хану, но вместе с тем полновластно распоряжались в своих владениях.[792] Политика централизации проводилась решительными методами: в 1318–1330 годах в Орде было казнено пять русских князей. «Кровавые репрессии достигли цели, – писал В. Л. Егоров, – и, по словам русской летописи, „наступила тишина великая на 40 лет и престаше погании воевать русскую землю“. Теперь на Руси не появлялись то и дело карательные золотоордынские отряды. Запуганные русские князья сами привозили дань в ханскую ставку».[793]

Таким образом, подражая Газан-хану, Узбек сумел навести в своем государстве самодержавный порядок: с одной стороны, он заставил подчиняться князей и эмиров, с другой стороны, прекратил грабежи и насилия кочевников над земледельческим населением. Как следствие прекращения угона пленных историки отмечают в XIV веке значительное сокращение работорговли в крымских портах.[794]

В культурном отношении принятие татарами ислама имело такое же значение, что принятие иудаизма хазарами и православия русскими. Из Ирана были приглашены известные проповедники и мусульманские ученые; получила распространение арабская письменность. Самым известным из поэтов тех времен был Котби, автор поэмы «Хосров и Ширин», которую он подарил сыну Узбека, Джанибеку.[795] Для строительства мечетей еще во времена Берке из Ирана и Хорезма приглашали строителей, ремесленников, керамистов. Города Золотой Орды постепенно приняли мусульманский облик; глинобитные мазанки заменили здания, построенные из кирпича; при Узбеке была построена новая великолепная столица, Сарай ал-Джедид.[796] Архитектура Золотой Орды, отчасти заимствованная Русью, питалась среднеазиатскими традициями, именно из Средней Азии ведут свое начало купола-«луковки», роднящие московские церкви и индийские мавзолеи. Другой характерной деталью облика Булгара были шатровые купола; еще до монгольского нашествия они были занесены сюда из Армении мастерами, спасавшимися от монголов на далеком севере. В золотоордынских городах строились монументальные здания общественных бань – эта мусульманская традиция восходит к византийским термам; позже, после взятия Казани, она пришла и на Русь.[797]

Однако преуспевание Золотой Орды закончилось внезапной катастрофой. Э. С. Кульпин ищет объяснение этой катастрофы в закономерностях демографического цикла, в перенаселенности татарских степей, в резком увеличении численности скота и в стравливании пастбищ, которое должно было привести к экологическому кризису.[798] Как отмечалось выше, экологическая ниша кочевого скотоводства не только очень узка, но и неустойчива: снежный буран, «джут», может привести к массовому падежу скота и страшному голоду – к ситуации, когда единственная возможность спастись заключается в набеге на соседнее племя. Но централизованное государство Узбека запретило не только кочевые усобицы, но и набеги на земледельцев – это ставило кочевников в безвыходное положение. Ал-Омари сообщает, что после двадцати лет правления Узбека, к 1338 году, кочевники обнищали до такой степени, что были вынуждены продавать в рабство своих детей.[799] Как известно, чума в первую очередь поражает регионы, в которых люди страдают от хронического недоедания. В 1346 году разразилась катастрофа: пришла Черная Смерть. «Бысть мор силен на Бесермены и на Татарове… – говорит руская летопись, – яко не бе кому их погребати».[800] Из-за чумы «в землях Узбековых… опустели города и деревни», – свидетельствует арабский автор.[801] «Только в Крыму тогда погибло от чумы 85 тыс. человек, – писал М. Г. Сафаргалиев. – От последствий чумы Золотая Орда долго не могла оправиться».[802]

Таким образом, в 1346–1348 году в Золотой Орде разразилась полномасштабная катастрофа, завершающая демографический цикл. Но могущественная монархия, созданная Узбеком, выдержала этот первый удар. Второй удар был нанесен резким сокращением торговых доходов: в Китае началось всеобщее восстание против монголов, и торговля по Шелковому пути почти прекратилась.[803] Сокращение торговых доходов означало оскудение ордынской знати, что должно было привести к конкуренции за ресурсы, к борьбе группировок и кланов – между собой и против монархии. Естественным лозунгом в этой борьбе было возвращение к кочевым традициям – в ксенократических государствах на смену периоду господства самодержавия всегда приходит время традиционалистской реакции.

Традиционалистская реакция уже наступила в Персии. В 1330-х годах в государстве Хулагуидов к власти пришли кочевые ханы, страна распалась на воюющие между собой ханства, и кочевники снова принялись грабить райатов. Эмиры и воины, получившие икта, считали их своей собственностью и не желали служить ханам; чтобы привлечь их на службу, пришлось обещать им полный судебный и налоговый иммунитет – так появился союргал. Появление союргала означало победу монгольских кочевых традиций над традициями персидской бюрократии – но также и победу феодализации, характерной для следующего этапа халдуновского цикла (см. п. 1.9). Союргал был маленьким государством в государстве, он был порождением децентрализации и в свою очередь порождал еще большую децентрализацию – вплоть до полной анархии и распада государства.[804]

В Золотой Орде в середине XIV века тоже появились союргалы – отчасти как результат подражания Персии, отчасти в результате развития феодализации на местной почве. Г. А. Федоров-Давыдов прямо пишет, что смуты и междоусобицы 1360-х годов были следствием распространения союргалов[805] – однако имелась и более общая подоплека событий. Процессы социального синтеза в обеих странах шли в одном направлении, и вслед за победой персидских традиций централизации должно было наступить время традиционалистской реакции – как в Персии, так и в Золотой Орде. Привыкшие к кочевой свободе нойоны и беки с трудом терпели самодержавие Узбека – и вскоре после его смерти начались мятежи на окраинах.[806] Кочевая реакция видела пример в соседней Персии, находила поддержку в распространении союргала – но и сама по себе она была достаточно сильна. Именно стремлением степняков вернуться к своей племенной свободе, стремлением сбросить власть персидской бюрократии и объясняется столь внезапный крах двух могущественных империй – государства Хулагуидов и Золотой Орды.

В 1359 году в Орде был убит заговорщиками хан Бердибек, и после этого за 20 лет там сменилось 25 ханов. Они сменяли друг друга с такой быстротой, что летописцы не успевали записывать их имена.[807] Ордынская элита распалась на группировки, вступившие в борьбу за свои интересы. Вскоре начались отпадения отдельных улусов, в Булгарии, в Среднем Поволжье появились свои князья, Причерноморье и Крым оказались во власти темника Мамая. Литовский князь Ольгерд сразу же воспользовался распадом Орды, разгромил татар при Синих Водах и освободил значительную часть южных русских земель. Воспользовавшись войной кочевых группировок, русские князья прекратили платить дань Орде – по существу, они были одной из группировок ордынской знати, воевавшей с Мамаем и сохранявшей союз с кланом чингизида Тохтамыша. Мамай был сторонником кочевого традиционализма, он собирался прогнать русских князей и раздать русские города своим эмирам – но в 1380 году он был разбит Дмитрием Донским на Куликовом поле. Целью Тохтамыша было возрождение монархии Узбека – то есть подчинение всех группировок и кланов; уничтожив Мамая, он нанес удар Москве и добился ее покорности. Однако в борьбу вмешался могущественный правитель Средней Азии Тимур; в 1395 году он разгромил Тохтамыша и разрушил почти все золотоордынские города. Это была катастрофа, от которой Золотая Орда уже не оправилась, ее дальнейшая история была историей агонии и распада – к 1430-м годам на месте некогда могущественной империи существовало несколько враждебных друг другу ханств. Таково общее видение истории Золотой Орды как единого государства; теперь нам нужно обратиться к истории северных улусов этого государства, русских княжеств.

4.4. Покорение Руси

Нам придется возвратиться на полтора столетия назад, к временам татарского нашествия. Очевидно, что малочисленные дружины русских князей ни при каких условиях не могли противостоять вторжению завоевателей, обладавших новым оружием. Русь была завоевана монголами, которые прошли по стране подобно смерчу. Первый же удар, нанесенный в 1236–1241 годах, заставил русский князей подчиниться монгольскому хану и согласиться на уплату дани. В 1241–1252 годах князья не менее 19 раз ездили на поклон в Орду получать ярлыки на правление. Но традиции прошлого были еще живы и распри князей продолжались; после смерти Ярослава Всеволодовича вспыхнул конфликт между его сыновьями Андреем и Александром; Александр Невский поехал к хану и привел татар, которые сожгли Суздаль и Переяславль и посадили Александра Великим князем владимирским «на своей воле».[808]

При Александре Невском началось введение на Руси монгольской административно-налоговой системы. Проведение переписи встретило ожесточенное сопротивление населения русских городов – ведь до этого горожане были привилегированным сословием, не платившим налоги. В Новгороде начались волнения, и Александру пришлось применить силу, чтобы усмирить недовольных. Однако откупная система сбора налогов вызвала новый взрыв недовольства; откупщики «великую пагубу людям творили»: тем, кто не мог платить, они давали деньги в рост, а недоимщиков уводили в рабство. В 1262 году в Ростове, Владимире, Суздале, Переяславле вспыхнули восстания; горожане собрались на веча и изгнали откупщиков из городов. Александр Невский поспешил в ставку хана, рассказал о произволе откупщиков и вымолил пощаду восставшим.[809] Вскоре после этих событий, под 1266 годом, Троицкая летопись отметила, что притеснения со стороны татар сильно облегчились.[810] По-видимому, откупная система была упразднена и налоги стали собирать баскаческие «даньщики».[811]

А. Е. Пресняков полагал, что, начиная с Александра Невского, видна «активная роль княжеской власти в удовлетворении татарских требований и постепенное вытеснение прямых агентов хана», причем владимирские князья поддерживают авторитет своей власти «не столько личной энергией и личным влиянием, но и страхом татарской кары и прямой опорой в татарской силе».[812] В этом союзе князей с татарами можно видеть слияние двух автократических тенденций: попытку князей опереться на хана в своей старой борьбе с боярами. Ростовские князья превратились в простых «служебников» хана; они с готовностью принимали участие в походах татар на литву, на ясов, на дунайских болгар.[813]

В 1273–1275 годах была проведено второе «перечисление», которое оказалось последним; после этого переписи больше не проводились.[814] После смерти Василия Ярославовича в 1277 году началась новая распря между князьями-наследниками; сын Невского Андрей три раза приводил на Русь татар, но всякий раз был изгоняем своим братом Дмитрием, который – как в киевские времена – обращался за помощью к шведам. Смута закончилась новым татарским погромом: в 1293 году хан Тохта послал «Дюденеву рать», которая сожгла 14 городов и окончательно утвердила Андрея на великокняжеском престоле.[815]

После Смуты взаимоотношения Руси и Орды претерпели существенные перемены. В начале XIV века баскаки исчезли со страниц русских летописей; по-видимому, они были отозваны в Орду; князья стали самостоятельно собирать налоги и отправлять их хану: это был переход к распространившейся в то время в Персии и в Орде системе икта. Администрация княжеств теперь состояла в основном из русских, созданные баскаками канцелярии подчинялись наместникам и князьям. Писцы по-прежнему проводили земельные описания (в частности, известно о земельной переписи при Дмитрии Донском[816]). Даньщики собирали налоги по старым нормам по полугривне с сохи, но отправляли в Орду «выход» по «давним сверткам», вероятно, по данным 1275 года.[817] С ростом населения сборы росли, а размеры «выхода» оставались постоянными, таким образом, большая часть дани оставалась в казне князя.

Многие русские князья в конечном счете признали себя «улусниками» и «служебниками» ордынских ханов. Известны случаи, когда князья выступали вместе с татарами против восставших городов. В 1289 году в Ростове народ, собравшись на вече, пытался изгнать князя вместе с татарами. Около этого времени жители Ярославля отказались принять своего князя Федора Ростиславовича – в ответ Федор призвал татар и взял город штурмом.[818] Символом городской свободы было вече; восстания против завоевателей и князей начинались с набата вечевого колокола – но восстания были подавлены, и вече пришел конец. Окончательное подчинение Руси монголами означало конец древней традиции городского самоуправления – это был переломный момент русской истории. Города Киевской Руси происходили от крепостей, которые когда-то построили завоеватели-варяги; жители городов были в значительной части потомками варягов, они не платили налогов и господствовали над населенной «смердами» деревней. Теперь большинство городов Северо-Восточной Руси было сравнено с землей, а те, что уцелели, были лишены самоуправления, и их жители были обложены налогами.[819]

Археологические данные также свидетельствуют об упадке и резком численном сокращении прежней городской элиты. Почти исчезают находки различных престижных украшений, стеклянных браслетов и изделий из перегородчатой эмали: киевские ювелирные мастерские были разрушены и уже не возродились. Резко уменьшается количество привозных вещей, окончательно уходит в прошлое традиция курганных погребений. Судя по исчезновению амфор, на Руси больше не употребляли греческое вино. Даже парадная одежда митрополитов теперь была без золотого шитья и эмалированных вставок – и лишь при митрополите Алексее (1348–1378) иногда использовались одеяния, чудом сохранившиеся с домонгольского времени.[820]

Нашествие повлекло за собой исчезновение многих заимствованных из Византии ремесел. Прекратилось производство оконного стекла и стеклянной посуды, изготовление поливных керамических плиток. На Северо-Востоке Руси каменное строительство возобновилось только в 1320-х годах, при этом вместо кирпича использовался камень-плитняк, а само слово «плинфа», обозначавшее ранее кирпич, трансформировалось в «плита».[821] В Новгороде по-прежнему применяли кирпич, но теперь это была не тонкая плинфа, а брусковый кирпич немецкого образца; этот кирпич был неровный и перемешивался в постройках с камнем, так что стены часто рушились.[822]

С приходом монголов на смену городскому самоуправлению Киевской Руси пришло самодержавие ханов и строгая бюрократическая централизация, характерная для восточных государств. Князья были включены в административную иерархию; они исполняли функции наместников и находились в полной зависимости от ханов, получали в Орде ярлыки на княжение и по ханскому произволу могли быть лишены своих княжеств. Как показывают события 1280-х годов, князья не сразу примирились с этой ролью, однако они не выступали против Орды, но пользовались ослаблением ханской власти лишь для того, чтобы возобновить свои усобицы. Нашествие 1293 года сыграло роль «батога божьего, вразумляющего грешников»,[823] – после этого князья покорились и на проходивших под председательством ханского посла съездах смиренно «читали грамоты царевы, ярлыки».[824] С этого времени начинается соперничество князей за приобретение ханской милости. Ростовские князья долго жили в Орде, женились там, и, по выражению А. Н. Насонова, «в значительной мере отатарились».[825] Сыновья князей многие годы пребывали в ханской ставке в качестве заложников; они постепенно привыкали к татарским обычаям.[826] В этот период в русских летописях начинает проявляться лояльное отношение к татарам, летописцы с удовлетворением говорят о почестях, которые оказывали князьям в Орде.[827] Прежняя враждебность к завоевателям смягчается и уступает место тенденции к примирению.

Тенденция к примирению в значительной мере определялась той позицией, которую занимала в этом вопросе православная церковь. Монголы проявляли уважение к священнослужителям всех религий и даровали им привилегии – в том числе и освобождение от дани. Эта политика до какой-то степени сблизила церковь с завоевателями – ведь русские князья не всегда мирились с привилегиями церкви и в периоды ослабления ханской власти, случалось, требовали у нее деньги. Известны, в частности, ханские ярлыки русским митрополитам, в которых они предостерегают князей от покушений такого рода.[828] Обстановка борьбы с католицизмом также побуждала русскую церковь к сотрудничеству с монголами – немецкое и литовское наступление на западе грозило православию большой опасностью. В 1261 году в столице Орды, Сарае, была основана православная епископия; сарайские епископы пользовались определенным влиянием в ставке хана и помогали русским князьям вести их дела в Орде. Золотая Орда считала русских князей своими улусниками и оказывала поддержку Руси в ее борьбе с Литвой и Орденом. Эта борьба была вместе с тем борьбой православия с католицизмом. В 1324 году хан Узбек организовал поход русских князей против Литвы; в 1340 году Узбек помог русским князьям в их борьбе против польского короля Казимира – и Казимир был вынужден признать свободу православного богослужения.[829] Сообщая о смерти сына Узбека, Джанибека, летопись говорит, что тот был «добр зело к христианству, многу лготу сотвори земле Русской».[830]

В конечном счете Русь адаптировалась к существованию в составе Золотой Орды. Московские князья продолжили политику Александра Невского, политику которая с одной стороны, означала добровольное подчинение превосходящей силе, а с другой стороны – постепенное восстановление городов и сел. А. А. Горский доказывает, что вплоть до времени Ивана III (когда Золотая Орда уже распалась) Москва не стремилась к освобождению от власти хана, что в битве на Куликовом поле Дмитрий Донской сражался с узурпатором Мамаем, а после победы признал власть законного «царя» Тохтамыша.[831] Как известно, власть татар на Руси была впервые названа «игом» польским хронистом Я. Длогушем в 1479 году,[832] а на Руси этот термин не использовался до XVI века.[833] В XVI веке, по-видимому, в результате долгой борьбы с крымскими татарами произошли существенные перемены в восприятии событий прошлого. Именно в это время была произведена вставка в летописи эпитетов, осуждающих татар, – например, в «Житии Михаила Черниговского» царь Батый стал изображаться «безбожным», «скверным» и «нечестивым». Ничего такого не писали – или, может быть, не осмеливались писать – ранние летописцы.[834]

4.5. Социальный синтез

Основным содержанием периода после завоевания Руси монголами был социальный синтез местных традиций и привнесенных традиций завоевателей. Как обычно, в процессе синтеза в первую очередь перенимались те фундаментальные инновации, которые обусловили военное превосходство завоевателей. Летописи свидетельствуют, что попытки перенимания монгольского вооружения начались на Руси уже вскоре после нашествия. Когда в 1248 году галицкий князь Даниил Романович прибыл на помощь венгерскому королю, то немецкие послы были удивлены татарским вооружением княжеской дружины. «Немцы же дивящеся оружию татарьскому беша бо кони в личинах и коярах кожаных и людье в ярыцех…» – говорит Ипатьевская летопись.[835] Известно, что князь Даниил привлекал в основанный им город Холм ремесленников, бежавших из татарского плена, и среди этих ремесленников были мастера по изготовлению луков и кузнецы.[836] Процесс распространения нового оружия археологически прослеживается как ареал находок луков и стрел монгольского типа – эти находки служат главными маркерами нового культурного круга. Наконечники стрел монгольского типа в больших количествах найдены в курганах кочевников в Поволжье, на Днепре, на Кубани, а также в развалинах осаждавшихся монголами русских и литовских городов. При этом важно, что монгольские наконечники, относящиеся к XIII–XIV векам, были найдены и там, где монголы не воевали – в Смоленске, Новгороде, Пскове.[837] «Сравнение составных частей сложных русских луков с составными частями, подробно перечисленными в арабском трактате XV века, – отмечал А. Ф. Медведев, – как и памятники изобразительного искусства, свидетельствует, что и арабские, и русские, и турецкие луки средневековья изготовлялись по совершенно аналогичному принципу, имели в своем составе сходные детали из сходных материалов и даже по внешнему виду и размерам были похожи друг на друга».[838]

О заимствовании монгольского оружия говорит и перенимание соответствующей терминологии. Прежде всего, перенималась терминология, связанная с луком. Славянское слово «тул» было вытеснено монгольским словом «колчан». Лук в комплекте с колчаном и налучьем стал называться «сагайдаком» или «саадаком», чехол для колчана – «тохтуем». Большие стрелы (характерные для монголов) назывались на Руси «джид», другая разновидность стрел – «томары». Легкий стеганый доспех лучников на Руси назывался «тигиляй» (от монгольского «дегель»), тяжелый пластинчатый доспех – «куяк» («хуяг»), усиленная кольчуга – «бехтерец» («бехтер»).[839] Археологические данные свидетельствуют, что с середины XIII века в вооружении русских воинов традиционная кольчуга («броня») постепенно уступает место пластинчатому «доспеху» монгольского типа; слово «броня» понемногу выходит из употребления.[840] В последнее время появились данные о монгольском происхождении бердышей (ставших позднее оружием русских стрельцов).[841]

В XIV–XVI веках производившие монгольское оружие персидские ремесленники славились по всему Востоку, а также и на Руси. Франческо Тьеполо писал, что во времена Ивана Грозного русская знать носила персидские доспехи из «тонких и хорошо закаленных металлических пластинок».[842] Со временем первоначальные монгольские названия разных видов оружия заменялись персидскими или арабскими. Так, широко распространившиеся монгольские доспехи типа «зерцала» были известны на Руси, в Индии и других странах как «юшманы» (от персидского «джавшан», «зеркало»). Слова «кибить», «кайдалики» (стрелы), «кистень», «кинжал», «калантарь» имеют персидское или арабское происхождение.[843]

Вооружение русских всадников следовало восточным образцам вплоть до начала XVII века. Сохранилось, например, относящееся к 1577 году описание вооружения трехсот коломенских дворян. В то время уже появилось огнестрельное оружие – но у коломенских всадников еще не было ни ружей, ни пистолетов. Зато практически все они имели «саадаки» и сабли, больше половины имели защитное вооружение – «пансыри», «тигиляи», «юшманы», но никто не имел щитов – поскольку щит мешал пользоваться луком. Лучшими саблями считались дамасские, однако они были очень дороги и большинство воинов было вооружено «московскими» саблями – впрочем, некоторые из них ковались «на черкасское дело».[844]

Вслед за вооружением заимствовались военная организация и тактика. В. В. Бартольд писал, что военное устройство тюрок XV века было «наследием империи Чинхисхана»; в определенной степени это можно сказать и о Руси.[845] Характерной чертой десятичной организации было наличие у каждого командира знамени и сигнального барабана; русские слова «хоругвь» и «тулумбас» (седельный барабан) имеют монгольское происхождение. Большой барабан, «набат» (арабск. «неубэт») считался принадлежностью воеводского звания.[846] Как у монголов (и у тюрок), русское войско иногда называлось «кошун» и делилось на пять частей, по крайней мере две из которых именовались так же, как у кочевников («правая рука» и «левая рука»); позже появилось дополнительное тыловое охранение, «ертоул».[847]

Г. В. Вернадский и Д. Островский доказывают, что двор великого князя был организован по образцу ханской ставки: к примеру, дворский выполнял функции ханского визиря, а окольничий – функции букаула (в ведение которого входило снабжение войск и военный суд).[848] Р. Г. Ланда полагает, что слово «окольничий» происходит от тюркского «онг коль» («правая рука»), так называли командующего правым крылом войска; командира левого крыла называли «сон коль» («левая рука»), отсюда происходит звание «сокольничего».[849] К числу заимствованных у татар должностей, возможно, относится также должность чашника – несмотря на свое название («чашнигир», «берущий пробу»), это была одна из высших должностей; случалось, что чашники вместе с князем подписывали жалованные грамоты.[850]

Сигизмунд Герберштейн, описывая тактику русских, отмечал, что «они удачнее сражаются в дальнем бою, чем в ближнем, а поэтому стараются обойти врага и напасть на него с тыла»; он упоминал о коротких стременах русских всадников, об их ловкости в стрельбе из лука и о том, что саблей они пользуются весьма редко.[851] Гваньини свидетельствует, что русские – это стрелки из лука, поэтому у них очень сильные руки, но они не умеют биться врукопашную.[852] Ричард Ченслер также писал, что все русские всадники – это стрелки из лука, что их луки подобны турецким и что они избегают ближнего боя.[853] Об этом же свидетельствует Джером Турбервиль: «Когда русского преследует жестокий враг, он ускачет прочь и, неожиданно повернувшись, поражает его из лука».[854]

Наиболее ярким примером заимствования русскими военной системы татар было принятие на службу царевича Касима с его ордой: в этом случае заимствовалось не только оружие и тактика, но и само войско. Это татарское войско впоследствии сыграло важную роль в битве на реке Шелонь, и, как отмечает Н. С. Борисов, «татарская выучка очень пригодилась москвичам»: они одержали победу над десятикратно превосходящим по численности противником.[855] Татарские «огланы» входили и в состав польско-литовских войск – они дали начало знаменитым польским (а потом и русским) «уланам».[856]

Стрелковая тактика и лук стали настолько важным элементом русского военного дела, что саадак был включен в число государственных регалий – то есть стал символом Московского царства. Венчаясь на царство, Михаил Федорович принимал не только Мономахову шапку и державу, но и саадачный набор.[857]

Следует отметить, что стрелковая тактика не получила распространения к западу от рубежей Руси. Литовцы высоко ценили русских стрелков из лука, переняли у них термин «саадак», и после присоединения Белоруссии включали их в свои войска, но, по-видимому, так и не завели собственных подразделений лучников (их «уланы» были конными копейщиками).[858] Военная техника Запада пошла по пути, рекомендованном в свое время Плано Карпини: чтобы противостоять лучникам, рыцари одели двойную броню и стали использовать конский доспех. Тяжелые рыцарские доспехи и закрытые шлемы не применялись на Руси, потому что они не позволяли всаднику использовать лук.[859] Таким образом, западная граница Руси превратилась в линию противостояния двух культурных кругов, и каждый из этих кругов имел свой тип оружия. А. В. Чернецов отмечает, что это противостояние очень ясно осознавалось на бытовом уровне и проявлялось, в частности, в том, что на русских миниатюрах XV–XVI веков воины-татары и русские были практически неотличимы, они имели одинаковое вооружение. Напротив, немецкие, польские, литовские воины изображались иначе, в других шлемах и в других доспехах.[860] В противостоянии Востока и Запада Русь выступала на стороне Востока; к примеру, в сказании о битве при Ворксле Витовт рисуется не как союзник Руси в борьбе с Ордой, но как злейший враг, а победа мусульман над христианами объясняется не «попущением», а прямой помощью (христианского!) Бога.[861]

Вслед за заимствованием военной технологии заимствовалась, а точнее, принудительно насаждалась управленческая технология завоевателей. Система монгольского управления на Руси, в общем, была такой же, как и в других областях Империи. Киевщина и Черниговщина были взяты в прямое управление, а северо-восточные княжества отдавались в улус местным князьям. Князья ездили на поклон к хану и получали ярлык – грамоту на управление улусом; этот ярлык мог быть в любое время отнят и передан другому князю.[862] В 1257 году Великий хан Монкэ назначил верховным даругачи Руси сына своего зятя по имени Китат (т. е. «китаец») с задачей провести перепись и организовать сбор налогов – вполне естественно, что китайскую налоговую систему на Руси устанавливали специалисты, присланные из Китая.[863] В ходе проведения переписи «численники» разделили податное население на «десятки», «сотни», «тысячи» и «тьмы» (десятки тысяч) – то есть ввели китайскую систему объединенных круговой порукой «десятидворок» и «стодворок».[864] «Приехаше численици, исцетоша всю землю Суздальскую и Рязанскую и Мюромскую и ставиша десятники и сотники и тысячники и темники», – говорится в летописи.[865] Слово «темник» происходит от монгольского «тумен», десять тысяч.[866] В прежнее время сотники и тысячники были командирами городских ополчений, но монголо-китайская система имела совсем другое, фискальное назначение и распространялась не только на город, но и на село. Документы более поздних времен действительно упоминают о десятниках и сотниках на селе, это были деревенские старосты и главы волостного «мира», ответственные за сбор налогов.[867] Таким образом, завоеватели создали на Руси административную систему китайского образца; эта система состояла их чиновников разных уровней, по большей части русских, однако высшие должности занимали татары: летопись прямо говорит, что Батый посажал татар властелями по всем городам русским.[868]

Поставленных завоевателями чиновников-даругачи (в русском произношении «дорога») в летописях чаще называют баскаками; «баскак» – это тюркский перевод китайско-монгольского термина «даругачи»; оба слова происходят от корня «давить» – в смысле «прикладывать печать».[869] Термин «дорога» использовался сравнительно редко; по смысловому соответствию «дорога» – «путь» чиновники-«дороги» позднее превратились в «путников» и «путных бояр»; канцелярии (позднейшие «приказы») также называли «путями».[870] Баскаки и дороги имели свой штат «даньщиков», «битекачи» и «таможников» (сборщиков рыночной пошлины, «тамги»). В терминологии и обычаях созданных баскаками канцелярий сохранились следы китайского влияния, например, «битекачи» («бакшии») – это тюркское «битикчи», «писец», которое происходит от китайского «бичже», «секретарь».[871] К XIV веку поставленная татарами администрация стала привычной на Руси, и когда русские в 1377 году овладели Булгаром, они, в свою очередь, поставили там своего «дорогу» и «таможенника».[872]

Имеются и другие свидетельства, касающиеся заимствования в Золотой Орде и на Руси китайской административной практики. Например, китайским заимствованием является обычай коленопреклонения при подаче прошений: русское выражение «бить челом» является буквальным переводом китайского «коу тоу».[873] Китайское происхождение имеет тюркское слово «кюйнинг» (превратившееся в русское «книга»); оно буквально означает «свиток, сверток»; дело в том, что и в Китае, и в Улусе Джучи, и на Руси писали по восточному обычаю на свитках. Слитки серебра, «саумы», имевшие хождение в Орде и равные по весу рублю, имели традиционную форму ладьеобразного китайского слитка, «дин». Татарские (и русские) счеты тоже были заимствованы из Китая – это приспособление называется в Китае «суан-пан». Любопытно, что в Европу счеты попали из России уже в XIX веке – их привез с собой возвратившийся из русского плена наполеоновский офицер (и известный математик) Ж. Понселе.[874]

Впрочем, в формировании административной системы принимали участие и мусульманские чиновники, арабы и персы, составлявшие при Узбеке костяк ордынской бюрократии. Мусульманские чиновники принесли с собой порядки Халифата, восходящие к древним бюрократическим традициям Персии. Термины «печать», «бумага», «киличей» (посол), «лафа» (жалованье) имеют арабское или персидское происхождение.[875] Часть дани, платимую хану, на Руси называли «выход», по-арабски, «харадж»;[876] как известно, «харадж» был основным налогом времен Халифата. Так же, как в Персии, основным правительственным учреждением на Руси была Казна («хазине»); в Казне хранились налоговые росписи, которые и в России, и в Персии называли «дефтери».[877] «Языком московской бюрократии был некий мета-тюркский язык – утверждает Ч. Гальперин, – сверхбуквальная калька тюрко-татарских формул и форм – который часто просто лингвистически бессмыслен без рекурсии к татарскому оригиналу».[878] Характерно, что одним из первых упомянутых в русских летописях казначеев был знавший арабскую грамоту татарин Остафий Аракчеев; среди дьяков того времени было много крещеных татар.[879]

Как отмечалось выше, в киевские времена дань собирали с «дыма» или с «сохи», но, по существу, переписи дворов и сох не производились, и обложение никак не соотносилось с реальными возможностями общин. При монголах был налажен учет, и «соха» превратилась в окладную единицу: в XIII веке в нее входили «два мужа работника» и две – три лошади, а в XV веке – три работника и три лошади.[880] С ремесленников и торговцев тоже брали дань, к примеру, кузница и лавка шли за одну «соху», а ладья – за две «сохи».[881] Таким образом, налог исчислялся пропорционально имущественному достатку. Помимо дани, существовала «тамга», такой же, как в Китае, рыночный сбор в 3 % с цены товара; торговцы платили также подорожные сборы, «костку» и «мыт».[882] Среди повинностей летописи упоминают «ям» и «подводу» – обязанность поставлять ямщиков, лошадей и подводы для организованных монголами почтовых станций.[883] Кроме того, монголы ввели всеобщую воинскую повинность; время от времени баскаки проводили принудительный набор рекрутов. Почтовая и воинская повинности также копировали китайские образцы.

Заимствования коснулись не только военной сферы, многие заимствованные тюркские слова относятся к сфере торговли, ремесел и быта: базар, товар, таможня, алтын, безмен, амбар, аршин, булат, кирпич, фитиль, телега, ковер, тюфяк, утюг, карандаш, колбаса – и можно привести много других примеров.[884] Заимствовалась и одежда, восточные «кафтаны», «халаты», «дохи», «шубы», «тулупы», «сарафаны», «армяки», «башлыки» – Сигизмунд Герберштейн отмечал, что русская одежда очень похожа на татарскую, только застегивается с другой стороны.[885] Была перенята и обувь на высоких каблуках, удобная для всадников, использующих стремена.[886] Русская знать заимствовала у татар не только одежду и обувь, но и менталитет прирожденных всадников: западные путешественники, приезжавшие на Русь в XVI веке, свидетельствуют о том, что русские дворяне считали ниже своего достоинства ходить пешком.[887]

Заимствования с Востока сказались и на развитии русских ремесел. С XIII века получили распространение большие «булгарские» горны для обжига керамических сосудов и краснолощеная керамика булгарского типа.[888] В XIV–XV веках на Руси появилась соха с полицей[889] – пахотное орудие, о китайском происхождении которого говорилось выше. К числу китайских заимствований относятся и медные монеты с принудительным курсом – они пришли на Русь через посредство Золотой Орды.[890] В Золотой Орде были стандартные меры веса и длины; известно, что такого рода стандартизация впервые появилась в Китае, и Ю. Г. Кроль обращает внимание на близость китайской меры длины «жень» и русской «маховой сажени» (и то и другое – это расстояние между концами рук, раскинутых по вертикали, соответственно, совпадают и абсолютные величины этих мер).[891] Первые сведения о мельницах на Руси относятся к 1260-м годам, и мы находим их не в летописях, а в ярлыке хана Менгу-Темира[892] (любопытно, что в Новгороде, не воспринимавшем татарских заимствований, по-видимому, не знали мельниц[893]). Русские научились у кочевников искусной выделке кожи – производству юфти; русские ткачи полотна называли «хамовниками», потому что пытались выделывать индийскую ткань «хаман».[894] Первые геометрические знания пришли на Русь вместе с «Метафизикой» ал-Газали; первая русская географическая карта была также исполнена в арабских традициях – север на ней был внизу, а юг – вверху. Из литературных заимствований можно отметить «Повесть о снах царя Шахаиши» и «Повесть о Еруслане Лазаревиче» – оба этих произведения обнаруживают несомненную связь с персидской литературой.[895] В. В. Стасов писал, что «наш Еруслан Лазаревич есть не кто иной, как знаменитый Рустем персидской поэмы Шах-наме».[896] Восточная культура оказала огромное влияние на становление русского общества – и в этом нет ничего удивительного, это была культура великих и древних цивилизаций.

4.6. Период восстановления

Нашествие обладавших новым орудием завоевателей означало демографическую катастрофу. Разрушения были огромны; большинство городов обратилось в развалины, исчезли многие ремесла, почти сто лет на северо-востоке Руси не строили каменных зданий.[897] Было уничтожено примерно три четверти замков, крепостей, волостных центров; на Юге обезлюдели целые земли, Киевская, Переяславская, Черниговская; некоторые области оставались пустынными не одну сотню лет.[898] Даже леса не всегда были надежной защитой от завоевателей, монголы охотились за укрывавшимися в лесной глухомани; многие из беглецов погибали от голода, зимних морозов, эпидемий. «Кровь отцов и братьев наших, будто вода в изобилии насытила землю… – писал епископ Серапион. – Множество братий и чад наших в плен увели, многие города опустели, поля наши сорной травой поросли…».[899] «Села от того нечестивого батыева пленениа запустели и нане лесом заросша», – свидетельствует «Житие Михаила Черниговского».[900] «От многих лет запустения великим лесом поросша и многим зверем обиталище бывша курская земля», – говорит «Повесть о граде Курске».[901]

Славянские земледельцы, освоившие в предыдущие столетия обширные пространства лесостепей, вновь, как во времена прошлых нашествий, оказались отброшенными в северные леса. Однако и в лесной полосе население резко уменьшилось. Земли, расчищенные от лесов трудом многих поколений, снова зарастали кустарником; немногие уцелевшие сельчане вернулись к подсеке и к перелогу, к системам земледелия, господствовавшим во времена Рюрика.

С наступлением «великой тишины» при хане Узбеке начался период восстановления экономики. Москва первой установила хорошие отношения с татарами, и московское княжество не подвергалось набегам с конца XIII века – поэтому именно на московские земли устремился поток переселенцев, уходивших из разоренных областей, в особенности, с опустошенного Юга.[902] Во время нашествия число известных археологам сельских поселений уменьшилось втрое, со 129 до 43. Восстановление происходило поначалу медленно, археологам известно лишь 20 поселений, возникших во второй половине XIII века; в отличие от прежних больших сел это были маленькие деревни, прятавшиеся в глубине лесов. В XIV веке ситуация резко изменилась – было основано 185 новых поселений, и их общее число увеличилось в четыре раза (!), оно намного превысило количество поселений, существовавших до нашествия.[903] В отличие от XIII века среди новых поселений были села, не уступавшие по размерам селениям домонгольских времен; в районе Углича большие слободы тянулись вдоль берега Волги на 9 – 10 километров.[904] Специалисты отмечают, что причиной этих впечатляющих перемен явился «колоссальный приток людских ресурсов» из других областей; этот приток был вызван «надеждой на личное благополучие и безопасность», гарантированные политикой московских князей.[905]

Частью процесса восстановления являлся так называемый процесс «монастырской колонизации». Как известно, монголы освобождали монастыри от дани, и пользуясь этим, братья-монахи основывали новые монастыри и привлекали на свои земли крестьян. В XIV столетии эта колонизация приобрела масштабный характер: было основано более 200 монастырей, больше, чем за всю предыдущую историю.[906] В 1337 году был основан знаменитый Троицкий монастырь; в конце столетия здесь проживало 700 монахов – столько же, сколько жителей было в Ростове, столице соседнего княжества. Рядом с монастырями создавались большие слободы, а дальше на окрестной территории располагались многочисленные деревни. Работы историков дают впечатляющее описание процесса монастырской колонизации, результатом которого было рождение «святой Руси» – страны церквей и монастырей. Иностранцы, посещавшие Россию в XVI веке, удивлялись огромному количеству храмов и монастырских обителей; в те времена церкви принадлежала примерно третья часть всех земельных владений.[907]

В начале XIV века на Руси преобладали «особножительские» монастыри. В таких обителях каждый монах вел «особную» жизнь, держал деньги и личное имущество в своей келье, питался от своего достатка. Это противоречило христовым заповедям, ведь в первые времена христианства монахи не имели нечего своего и жили общинами, которые по-гречески назывались «киновий», а по-латыни – «коммуна». В середине XIV века константинопольский патриарх Филофей направил известному своим подвижничеством старцу Сергию Радонежскому послание, в котором просил его восстановить на Руси монашеский «киновий». Сергию удалось обратить монахов на путь истинный, и с этих пор большинство монастырей в Северо-Восточной Руси стали общинами-коммунами.[908]

Поселения, освобожденные от налогов, назывались «свободами», «слободами» или «слободками». Крестьяне по большей части селились не рядом с монастырем, а поодаль, производили заимки, вырубали лес и «драли» целину сохами – поэтому крестьянские заимки назывались «деревнями».[909] На Руси того времени преобладали маленькие однодворные деревни, после смерти основателя деревни сыновья становились ее совладельцами и долгое время продолжали вести единое хозяйство.[910] Это единое деревенское хозяйство, большая семья, и было принято писцами за единицу налогового обложения, «соху».[911] После монгольского нашествия Русь опустела, поля заросли лесами, и крестьянам приходилось начинать все сначала – в те времена преобладала подсечная система земледелия. Урожай на подсеке обычно составлял сам-10 – 12 – втрое выше, чем на пашне (но бывало и сам-30). Земли было много, кормов для скота – достаточно; обычное хозяйство имело две – три лошади, две – три коровы, несколько овец.[912] Время колонизации всегда было временем, благоприятным для крестьянина: рабочая сила ценилась дорого, землевладельцы переманивали крестьян, предлагая им большие льготы. Во времена Киевской Руси постоянные междоусобицы были главным бедствием, от которого страдали сельские жители – вторгшиеся из соседнего княжества дружины охотились за «полоном»; пленников массами обращали в рабов. Теперь, после установления «великой тишины», сельское население могло жить спокойно, не опасаясь за свою жизнь. Рабов становится меньше, и в частности, монастыри уже не использовали рабский труд.[913] Свободные поселяне пользовались определенными правами, их уже не называли «смердами», как в прежние времена, – теперь они были «христиане», «крестьяне». Крестьяне свободно распоряжались своей землей, передавали ее по наследству, но продажа земли вотчинникам дозволялась лишь с особого разрешения князя и общины. В волости существовало свое общинное самоуправление; крестьянская сходка выбирала старосту, «сотского», «десятских», распределяла налоги и решала главные вопросы крестьянской жизни. По решению «всех христиан», староста мог сдать общинную землю в аренду, причем арендную плату он клал «всей братии на столец». Представители крестьянской общины, «волостные мужи» и «люди добрые», участвовали в суде вместе с княжеским волостелем.[914] Сохранились известия о традиционных крестьянских пирах, «братчинах», на которые собиралась едва ли не вся волость; на этих пирах мирили поссорившихся и разрешали тяжбы; по свидетельству Псковской Судной грамоты «братчина судит как судьи».[915] Изобилие земли и зерна, низкие налоги, мир и покой, общинное самоуправление, пиры-«братчины» – такова была жизнь крестьян в XIV веке. Может быть, это было лучшее для крестьян время за всю историю России – «золотой век» русского крестьянства. От этого времени не сохранилось известий о крестьянских выступлениях или о борьбе за землю.[916] Свидетельством крестьянского благополучия являются сравнительно редкие упоминания голодных лет: за полвека с 1310 по 1360 год лишь один раз (в 1332 году) упоминается сильная дороговизна.[917] Для сравнения можно отметить, что в 1210–1230 годах девять из двадцати лет были годами голода.[918]

Источники не сохранили данных, которые бы позволили количественно описать уровень потребления крестьян в XIV веке. Ближайшие по времени массовые данные относятся к Новгородской земле конца XV века; они позволяют с некоторой долей вероятности представить, как могли жить крестьяне в условиях изобилия свободных земель. По расчетам А. В. Шапиро, в Водской пятине чистый сбор зерна на хозяйство составлял 171 пуд. При средней численности двора в 6 душ на душу приходилось 28,5 пудов зерна, в то время как для пропитания считается достаточным 15 пудов. Кроме того, имелся доход от животноводства, технических культур, леса, оцениваемый (в пересчете на рожь) в 42,7 пуда, то есть примерно в 7 пудов зерна на душу.[919]

Правда, нужно учесть, что крестьяне (за исключением живших в слободах) платили дань. Поначалу дань называли десятиной, и, возможно, она составляла десятую часть доходов. Однако в дальнейшем дань превратилась в фиксированный налог с «сохи»; в конце XIII века «соха» – это был большой двор, в который входили «два мужа работника» и две – три лошади. Позже, во времена Ивана III, на новгородчине «соха» составляла три «обжи» по одному работнику с лошадью, то есть три малых однолошадных двора. А. В. Шапиро полагает, что в XIV–XV веках одновременно с переходом от подсеки к трехполью происходил распад больших семей – и действительно, подавляющее большинство хозяйств на Новгородчине к концу XV столетия были малыми и однолошадными.[920] Подобный процесс происходил ранее в Киевской Руси, но катастрофа XIII столетия вернула Русь к подсеке и большим семьям – теперь все началось с начала.

Таким образом, можно считать, что «соха» состояла из трех дворов, подобным дворам Водской пятины (где средний двор был равен «обже»). Общий доход с «сохи» в этой пятине составлял 641 пуд или 85 коробей зерна. Какую часть дохода отнимала дань? У В. Н. Татищева сохранилось известие о том, что в 1275 году дань собирали по полугривне серебра с «сохи»;[921] в 1384 году брали полрубля с деревни; в 1408 году – полтину с «сохи».[922] По заключению историков, рубль и гривна, «соха» и деревня – это одно и тоже,[923] таким образом, до середины XV века размер дани оставался постоянным и составлял полтину с «сохи». Рубль в XIII–XIV веках равнялся 196 г серебра,[924] полтина – 98 г, если считать в сохе три двора, то на двор придется 33 г серебра или 9 саманидских дирхемов. Если вспомнить, что в киевские времена со двора брали один, максимум два дирхема, то разница покажется огромной. Правда, как отмечалось ранее, в Византии и в Египте обложение составляло 24–26 дирхемов, то есть было много выше монгольской дани. Низкое обложение в киевские времена объяснялось тем, что князья не имели бюрократического аппарата и не могли наладить проведение переписей и строгий сбор налогов. Низкие налоги обусловливали финансовую и военную слабость русских княжеств; они порождали ситуацию, когда военная элита была вынуждена развязывать междоусобные войны и жить грабежом собственной страны. Теперь, с приходом баскаков и даньщиков, появился бюрократический аппарат и появились настоящие налоги – это означало, что появилось сильное государство (правда, это была не Русь, а Золотая Орда).

При всем том, что налоги резко возросли, необходимо учитывать, что их тяжесть зависит от уровня цен. Затруднение состоит в том, что цены на хлеб для XIV века неизвестны. Имеются лишь данные о том, в Пскове в 1409 году (когда хлеб был дешев) на полтину можно было купить 6 зобниц, то есть 8 коробей ржи. В 1425 году на полтину можно было купить 5 зобниц, в 1426 году – 8 зобниц.[925] Далее цены падают, что объясняется (как мы увидим ниже) демографической катастрофой, произошедшей в этот период, и использовать эти цены для характеристики положения в конце XIV – начале XV века (как делают некоторые авторы[926]) нельзя. Поэтому наиболее представительной в данном случае является самая ранняя цена – цена 1409 года, при которой размер дани с сохи был эквивалентен 8 коробьям ржи.

Общий доход «сохи» равнялся примерно 85 коробьям. Таким образом, в натуральном исчислении дань составляла 8⁄85 – порядка десятой части крестьянского дохода, это соответствует ее другому названию «десятина». Получается, что дань действительно была «десятиной».[927]

А Кузьмин,[928] оценивая тяжесть дани, отмечает, что в 1420-х годах в Пскове при сооружении крепостной стены работники получили по 6 рублей за 3,5 года, т е 1,7 рубля в год (более поздние данные по указанным причинам нельзя принимать во внимание) Дань с пешего работника составляла 1⁄8 рубля,[929] следовательно, в данном случае – 7,4 % «зарплаты» этого «мужа» В этом случае дань также примерно соответствует «десятине»

Конечно, по сравнению с временами Киевской Руси дань была велика, и это объясняет многочисленные сообщения летописи о «дани великой». Однако, как можно судить по материалам конца XV века, обычная дань была в три – четыре раза меньше тех оброков, которые платили новгородские крестьяне, сидевшие в вотчинных или поместных землях.[930] Среди этих крестьян были, в частности, «половники», рента которых, как говорит само название, составляла половину урожая. И конечно, повинности крестьян XIV века были несопоставимы с барщиной XIX века, когда крепостные работали на помещика до пяти дней в неделю.

Приведенные здесь оценки уровня душевых сборов и налогов являются весьма приблизительными, но сам по себе порядок величин говорит о том, что в условиях изобилия свободных земель и относительно низких налогов крестьяне не испытывали недостатка в хлебе.

4.7. Московская Русь

Возвышение Москвы началось в начале XIV века борьбой московских князей за великокняжеский престол. После ухода баскаков за сбор и доставку ордынского «выхода» отвечал великий князь владимирский; это придавало титулу великого князя новое значение. В 1304 году тверской князь Михаил и московский князь Юрий устроили торг в Орде, обещая платить один больше другого, – и хан отдал Михаилу престол вместе с правом на сбор дани.[931] Но Юрий московский не захотел отступиться, он снова приехал в Орду, несколько лет жил в ставке хана Узбека и сумел склонить его на свою сторону. В 1317 году Юрий получил ярлык на великое княжение и в жены – сестру хана Кончака. Московские князья демонстрировали покорность ханам – в то время как Тверь пыталась сопротивляться; в 1327 году здесь вспыхнуло новое восстание. В итоге Тверь была разгромлена татарами, а Москва закрепила за собой Великое княжение Владимирское.[932] Право на сбор дани служило действенным оружием для подчинения других князей, и брат Юрия, Иван Калита, сумел объединить вокруг Москвы значительную часть северо-восточной Руси. Характерно татарское прозвище этого князя – Калита, то есть мешок с деньгами; надо думать, у Ивана Даниловича было достаточно денег, чтобы ладить с ордынскими вельможами. Иван Калита жил попеременно то в Москве, то в Орде, поддерживал хорошие отношения с Узбеком и исправно платил «выход».[933]

Можно приблизительно оценить долю великого князя и долю хана в общем объеме дани. После прекращения ордынских переписей княжеские даньщики продолжали учет населения[934] и составляли налоговые росписи; по-видимому, на основании этих данных летопись сообщает, что в 1360 году Великое княжение Владимирское насчитывало 15 «тем».[935] «Тьма» – это административная и фискальная единица, установленная в свое время монгольскими численниками и условно содержащая 10 тысяч дворов. Если считать в сохе один большесемейный двор и учесть, что с «сохи» брали по полтине, то доход московских князей от дани теоретически должен был составлять примерно 75 тысяч рублей.[936] Между тем, при Дмитрии Донском «выход» Великого княжества Владимирского составлял лишь 5 тысяч рублей.[937] Таким образом, в Орду шла лишь малая часть собираемой дани, львиная доля ее оставалась в Москве. Это несоответствие между данью и «выходом», конечно, не было секретом для ханов – и его можно объяснить с точки зрения порядков Орды. Дело в том, что в начале XIV века на Ближнем Востоке (и в Золотой Орде) получила распространения система икта, в соответствии с которой эмиры сами собирали налоги в своих владениях, передавая в казну лишь небольшую их часть.[938] Очевидно, ханы рассматривали улусы русских князей как икта, и этим объясняется как отзыв баскаков, так и незначительная величина «выхода».