Кровавая свадьба

— Тебе ведь нелегко пойти на этот шаг, — сказала она.

— Нелегко, — честно ответил он.

— Ну и не терзайся, все и так замечательно.

— Ты ждешь ребенка.

— Ну и что. Таких, как я, много, никто не умер.

— Но я не могу без тебя.

— Будешь со мной, пока сам этого хочешь.

— А ты вышла бы за меня?

— Конечно.

И что тут думать? Танюша на четвертом месяце, отказываться от нее и ребенка он не собирается, надо срочно развязаться с Кирой.

О, Кира! Петр Ильич вспорхнул с дивана, заходил. Он всегда ее побаивался — такую правильную, честную, образцовую. Впрочем, это на поверхности. По сути, его жена двулика, как Янус, с удовольствием принимает подарки, свободные вакансии для нее давно стали статьей дохода, она умело берет взятки, когда принимает на работу. Да и родитель, мечтающий устроить ребенка в лучшую школу, обязан внести сумму на ее нужды, Кире тоже перепадает. В коллективе развела подхалимство и доносы, а карающая десница директрисы довела не одного учителя до сердечного приступа. Неужели Кира исключительно плохая? Когда-то же она была другой? Была да сплыла. Петр Ильич ненавидел домашнего монстра, просто не признавал сей факт.

Он остановился у аквариумов, внимание переключилось на искусственные днища рек и морей. Чего-то не хватает. Черт возьми! В десяти аквариумах нет ни одной рыбки! Он бросился к двери:

— Кира! Куда подевались рыбы?

— Подохли, — сказала она бесстрастно, войдя к нему.

— Как?! Почему?! У меня была уникальная коллекция!

— Тебя долго не было, я пропадала в школе. — Кира говорила медленно, как сомнамбула. — В школе ремонт, из отпуска возвращаются учителя, идет набор в первые классы… Я забыла о твоих рыбках, они подохли без тебя.

— Ты… — Петр Ильич в бессильной ярости сжал кулаки. — Этого я тебе никогда не прощу. Слышишь? Никогда!

— А мне? — очнулась она. — Как простить мне тебя?

Настал момент. Ну! Сейчас расставить точки самое время… Но Петр Ильич неожиданно сник под судейским взглядом жены, его хватило лишь на то, чтобы хлопнуть дверью и запереться в ванной. Он снова пожалел ее, а зря.

Она машинально повесила пиджак в шкаф и опустилась на диван. Две недели провела в аду, видя одну картину: ночь, луна, двое… Она упрямо уговаривала себя, что та майская ночь ей приснилась, ничего не было, а если было — то прошло, не прошло — так пройдет. С убийством Феликса связывала надежды: теперь Петю некому совращать. Вчера он вернулся, и надежда умерла в страшных мучениях. Стоило лишь взглянуть на загар и светящиеся глаза Петра, как она поняла: не было командировки. Раздеваясь, он погасил свет, но интуиция толкнула ее нажать на выключатель настольной лампы. Бегло скользнув глазами по мужу, успела заметить на груди — какая мерзость! — засос, а на спине зажившие следы ногтей. Он повернулся на бок и заснул, а она лежала без сна. Но когда он случайно обнял ее во сне и назвал чужим именем… Киру Викторовну будто хлестнули раскаленным прутом.

Она ушла в его кабинет, так как возникло непреодолимое желание убить его. Сначала ревела взахлеб от обиды и унижения, в результате разболелась голова. Тут-то и попались в поле зрения рыбки, плавали себе неторопливо, красочные и разные — гордость Петра. Рыбки! К которым он относится нежно, а к Кире как к неодушевленному предмету. Она отдала ему молодость, силу, здоровье. Сколько пережито вместе! И прахом пошли тридцать три года. Что впереди? Выбросит ее, словно тряпку? Значит, впереди одиночество, насмешки за спиной (ее спиной!), радость недругов, того хуже — жалость неискренних людей. Что они увидят? Раздавленную женщину, новые морщины и боль в глазах? Вот что делает с ней Петр — медленно убивает. Так пусть и его коснется хоть малая толика той боли, которую он причинил ей. Почти бессознательно она стала ловить сачком рыбок и безжалостно давить на полу ногой. Они выскальзывали, запрыгивали на ковер, но она настигала строптивых рыбок и давила, давила с азартом, представляя лицо Пети. Аквариумы опустели, затуманенное неистовством сознание проснулось:

— Что я наделала! Они же не виноваты.

Да поздно. Она собрала трупики в целлофановый пакет и похоронила в мусорном баке. Что сделано, то сделано, ведь и ее раздавил собственный муж. Вымыв пол, Кира Викторовна вернулась в спальню и забылась мертвецким сном. Это было прошлой ночью.

А сейчас она не жалеет о сделанном. Никогда не прощу! — звучало в ушах. Он стал белым, лицо перекосила злоба. Из-за рыбок! А человека он спокойно убивает, убивает без ножа и…

Кира Викторовна резко поднялась, подошла к бюро. Нерешительно постучав пальцами по поверхности стола, она все же открыла ключом нижний ящик, достала шкатулку и замерла. Что остается делать? Спасать честь. Все должно остаться на местах. Пусть он будет ненавидеть ее, но ничего не должно измениться. Отыскав в потайном месте второй ключик, Кира Викторовна повернула его в замке шкатулки.

Вот. Пистолет. С красивым названием «беретта». И патроны к нему. Лежат на дне, больше там нет ничего. Кира Викторовна тронула холодную сталь, скользнула по стволу, палец задержался на курке… Она заставит…

17

Погода рассопливилась, люди тоже — дело шло к осени. Простудилась и Белла, предоставив Герману массу свободного времени. Прикованную к постели он навещал регулярно, но визиты носили кратковременный характер. Вручит в зубы обычный набор — апельсины, бананы, шоколад — и адье, дорогая. Изредка посещал он Марата и Светлану, которая после Кипра круто изменилась. Светка, не имеющая понятия, с какой стороны подходить к пылесосу и что делать с кастрюлями, ни разу в жизни не сварившая примитивной манной каши, предстала пред братом в образе домашней козявки. Крутится, суетится… Герман диву давался — сестра обожает Марата. Бабы все одинаковые — таков был окончательный вывод Германа. Однако! Одной головной болью меньше, Светка пристроена и — ура, ура!

Меж тем на Германа обрушился шквал недоброжелательства, за ним не желали признавать лидерства. Феликс действительно сосредоточил в руках многое: бывшие государственные предприятия, магазины, акционерные общества… Короче, куда ни плюнь — попадешь во владение Феликса. Разумеется, далеко не везде он был единоличным хозяином, но и там, где его власть ограничивалась, решения принимались с оглядкой на Феликса. Его не за что было любить, враги множились в геометрической прогрессии, наверняка были и такие, о которых он не ведал. Герман погряз в бумажках, цифрах и конфликтах, сокрушаясь, что отец не посвятил его в тайны бизнеса. Папа берег сына, мол, успеешь нахлебаться. Теперь Герман захлебывается. Где отец не был полноправным собственником, проблемы выросли глобальные. Германа не пускали на заседания совета директоров, хотя отец входил туда. Назначается совет, а Германа не приглашают. То забыли, то игнорируют, то выдвигают несусветные причины, типа: вы еще не вступили в права наследства. Столкнулся он и с чиновничьей непробиваемостью. Любимый мэр папы (козел) развел ручонками:

— А что я могу? Обращайся в суд.

— Какой на хрен суд! — осатанел Герман. — У меня не контрольный пакет акций, но наибольший, я имею право присутствовать…

— Чтобы ввести тебя в совет, — наставлял мэр, будто Герман олух, — надо утвердить твою кандидатуру на общем собрании акционеров.

Германа вынудили изучать законы, бегать по адвокатам, а это недешевое удовольствие. В редкие свободные часы он думал об убийце, круг подозреваемых расширился. В него вошли те, кто особенно рьяно не пускал Германа к руководству, им убрать внушительную фигуру, с которой приходилось считаться, было выгодно. Если наняли киллера, тогда это дело хилое. Но есть более конкретные люди, и первый — отец Марата. Значит, следует сделать тактический ход и приблизить к себе Марата, если он заодно с отцом, проколется.

Следующий: друг семейства дядя Петя, воскресший из импотентов. Когда мужики его возраста всерьез закручивают роман с юной хищницей, крыша у них отъезжает далеко и надолго. Его пассии наверняка нужны наряды, побрякушки и прогулки по земному шарику, а чтоб обставлять роскошью девочку и затыкать пасть жене, необходимы средства. Тут заводик на мази, но опять у Феликса, а дядя Петя тоже не последний шакал. Этот, укушенный любовью и мечтающий о первенстве, вполне мог убить.

Далее — Рита… М-да, криминальных статей начитаешься — долбанешься. Но у нее был повод, был.

Кто еще на очереди? Ходячая тантра-мантра-камасутра, то есть Белла. Вот где шарада без ключа к разгадке! И еще: если многих не убеждает факт, что убийца найден и покончил с собой, то как же прокуратура легко согласилась с вопиющей чушью? Со спокойной душой закрыли дело, а почему? Неохота возиться? Подкуплены? Или бездарны? Герман путался, но верил, что выпутается.

О, семейная жизнь! Непрерываемый кошмар! Марат пропадает на работе, а Света управляется дома. Делает она все медленно, готовит невкусно, Марат не жалуется, а Герман откровенно насмехается и не ест еду, тщательно приготовленную по книге. Кухонные травмы жить не дают, устает Света так, что хоть вешайся. Настоящий ад.

— Светильда, а университет? — однажды вспомнил Марат и сразу нашелся: — Сегодня уже пятое сентября! Завтра я отпрошусь, послезавтра едем. Снимем отдельную квартиру, где ты будешь жить…

— Постой, а ты? Ты здесь останешься?

— Естественно. Мне надо работать, а тебе учиться.

— Не хочу, не хочу, не хочу я там быть одна.

«Не хочу» стало лейтмотивом, Марат призвал на помощь Германа.

— Девчонка, ты малость сдвинулась, — разважничался тот. — Живо собирайся.

— Не командуй, — вздернула носик Света. — Я взрослая женщина, имею право… (Оба расхохотались, да так оскорбительно!) Вы! Как вы смеете! Дураки!

— Светка! — Герман вальяжно развалился на диване. — Ты не понимаешь положения. Зароешься в кастрюлях, в пеленках, превратишься в необразованную домашнюю грымзу, кому ты такая нужна будешь? Сама подумай, Марат скоро станет директором…

— Что-что? — поднял брови тот. — Не понял.

— Что ж тут не понять, — усмехнулся в усы Герман. — Один я не потяну. У нас со Светкой есть сеть специализированных магазинов, не ей же ими управлять.

— Почему это? — возмутилась она. — Я смогу.

Герман, изверг, издал не хохот — рыдания. И продолжил в издевательском тоне:

— И как же ты будешь управлять? Да тебя, и меня заодно, обдерут до нитки, а то и в тюрьму упекут. Нет, дорогая, управление — мужское дело. А ты учись пока.

— Прекрати разговаривать со мной как с идиоткой, — огрызнулась Света.

— Нет, — в том же духе сказал Герман, — ты не идиотка, ты пока дурочка. Но у тебя есть все предпосылки стать идиоткой. И потом, Света, разве папа мечтал, чтобы его дочь была заурядной домохозяйкой? Нам продолжать его дело.

Упоминание об отце привело к слезам. Впрочем, Света больше расплакалась от бессилия, слезы означали — сдаюсь. И через день Марат перевез ее. Он остался доволен квартирой в центре города:

— Отлично! Держи деньги, продукты перегрузим в холодильник, мама наготовила тебе всяких вкусностей. А я поехал…

— Как, уже?

— Герману обещал туда и обратно. Представь, сколько всего навалилось. Одних балансовых отчетов шкаф, я обязан все проверить до вступления в должность. Светильда, не плачь.

— Хочу и буду, — разнюнилась она. — А с женщиной ты договорился?

— Не понял. С какой женщиной?

— Соседкой. Чтобы готовила, стирала, убирала.

— Понимаешь… — Он обнял ее. — Я пока не могу платить домработнице, придется самой справляться, кое-какой опыт у тебя уже есть.

— Я знала, что ты так скажешь, — надулась Света. — На меня одну теперь все свалилось разом. За что мне это?

— Ну-ну, плакса ты моя. Буду звонить по вечерам, а ты звони по утрам, заодно меня разбудишь. Идет?

— Идет. Но я не хочу, чтобы так шло.

Обняла его и не отпускала, а когда он уехал, долго грустила.

Единственное в городе казино воображение не поражает. В трех залах — игорном, стриптизерном и банкетном, а вскоре откроется зал боулинга — народ толпится с вечера до утра, так как развлечений здесь больше, нежели в кабаках. Герман любит свое казино, встречающее клиентов еще в фойе сверканием люстр и зеркал. Пусть сюда приходят не очень воспитанные, не слишком сдержанные и культурные люди, но они сумели отвоевать место под солнцем, они достойны уважения. Так думал Герман всякий раз, переступая порог казино, но не сегодня. Сегодня голова была забита предстоящим дознанием. Нашел-таки повод пригласить друзей Беллы — ее выздоровление. Она явилась в неподражаемом одеянии: шелковая бахрома обвивала фигуру, вздрагивая и открывая тело даже от неуловимого движения. Может быть, где-нибудь на приеме в столице наряд был бы уместен, но не в провинциальном захолустье. Мужчины поедали ее глазами, самые «простые» отпускали в ее адрес беззлобные остроты. Она же вела себя так, будто с пеленок посещала все казино мира — от Лас-Вегаса до Гонконга. После второй рюмки Герман полез в карман:

— Чуть не забыл. Недавно я преподнес Белле подвеску, которую вы видите (она надела украшение по его просьбе). Хочу дополнить этот предмет и…

— Какая прелесть! — восхитилась Зоя, перехватывая раскрытую коробочку с кольцом. — Чудо! Мишка, ты мне никогда не делаешь таких подарков.

— Бабки тратить на фуфло? — зевнул Михасик, тяготившийся присутствием жены.

— Колечко — закачаешься, — с долей грусти сказала Зоя, отдавая коробочку подруге. — Молодец, Герман, щедрый подарок.

Интонация и завистливый блеск в глазах Зои вселили оптимизм в него, следовательно, он рассчитал верно — расколется. Теперь предстояло удалить лишних. Белла надела черную жемчужину на безымянный палец, приняла дар как должное:

— Очень мило с твоей стороны.

«Во наглая! — внутренне возмутился Герман. — Можно подумать, жемчуг получает в дар ежедневно». Он поднял рюмку:

— Наш девиз сегодня — бери от жизни все. Михаил, предлагаю попытать счастья в рулетку. А? Идем?

— Не, не, не! — запротестовала Зоя. — Он спустит все до копейки.

— Я плачу, — расщедрился Герман. — А вы посплетничайте.

Михасик подскочил как ошпаренный, на ходу влил в себя коньяк и умчался в игорный зал просаживать чужие деньги. А у Зои настроение упало, хотя перемены она списала на мужа:

— За рулетку всех продаст, скотина. А тебе удалось окрутить Германа.

— Я говорила, что это несложно. — Белла пригубила бокал с шампанским, улыбнулась, рассматривая кольцо. — Мог вознаградить меня более щедро.

— А мог вообще ничего не дарить. Носом не крути. Мужики сейчас сквалыги, а Герман устроил тебе роскошный пир, кольцо подарил. Что еще нужно?

— Все, — хищно сверкнула глазами Белла. — Я стою дороже ужина и кольца.

— Но это ты так считаешь, — снисходительно глядя на подругу, сказала Зоя. — Герман переменчив как погода. Одно твое неосторожное движение — и тебе не видать его.

— Ты же сама предлагала заняться им, а теперь, когда я его завоевала…

— Сейчас я предупреждаю, чтобы ты не наделала ошибок.

— Успокойся, он без ума от меня. Тихо, он идет.

— Не люблю проигрывать, поэтому отступаю, — сказал Герман, упав на стул. — Осталось четыре фишки. Белла, не попробуешь? Выигрыш твой.

Она подалась к нему, запечатлевая мелкие поцелуи на его губах, лениво произнесла:

— Думаю, мне стоит чаще болеть, так я выиграю больше. Ладно, давай фишки, попытаю счастья.

С крупье Герман договорился, что те продержат Беллу и Михасика до условного знака, давая им выигрывать, но и подогревая проигрышем. Это всегда можно устроить. Проводив Беллу нарочито похотливым взглядом, Герман покосился на Зою, которая курила в задумчивости, недобро уставившись подруге в спину. Вот что значит — сделать подарок женщине в присутствии другой. Какая изумительная черта — зависть, ее стоит подкормить:

— Потрясная женщина, сводит меня с ума.

— Да, она умеет окручивать мужиков, — сказала Зоя комплимент не в пользу подруги. В который раз Герман поразился значимости не слова, а интонации.

— Считаешь, меня можно окрутить? — налил он коньяку ей и себе. — Будем?

— Будем, — взяла она рюмку, выпила. — И тебя она может окрутить, и всех, кто подошел к ней ближе чем на два метра.

— И Мишку твоего окрутила?

— А то! Только он ей до задницы.

— А кто ей не до… задницы? — Герман уплетал мясо, казалось, ответы Зои его не слишком занимают.

— Ты, например.

— Раз есть «например», стало быть, я не один? Это ты хотела сказать?

— Ничего я не хотела, — поморщилась Зоя, выпивая еще рюмочку. — Ты состоятельный, красивый, молодой, так что успокойся, она твоя. Это же не старенького и плешивенького дедушку ублажать.