Кровавая свадьба

— Нет, — поспешила заверить она. — Просто я плачу… Не знаю почему.

Он рассмеялся и обнял ее, целовал. А ей еще и стыдно. Дело не в том, что на ней и Марате нет ни одной нитки, а просто… потому что стыдно, — так ответила бы Света.

— Не плачь, самое страшное позади, — шептал на ухо Марат. — Света, я тебя люблю…

Через час он одевался, а она лежала.

— Светильда, одевайся, я голоден как лев. Позавтракаем где-нибудь, заодно пообедаем.

— Ты иди и… подожди меня внизу.

— Что-нибудь не так? — На лице Марата обозначилось беспокойство.

— Все так. Мне чуточку нужно… одеться.

— Через полчаса поднимусь сюда.

Он чмокнул ее в щеку и скрылся за дверью. Света осталась одна. Лежала минут пятнадцать, глядя на фотографии. Резко подскочив, оделась за минуту. Подойдя к снимкам, сказала вслух:

— Папа, я всегда буду помнить тебя. Егор… прости.

И убрала их в сумочку. Последний взгляд — в зеркало. Выдернула рубашку из шорт, завязала на узел под грудью, расстегнула пуговицы до узла. Очень ей идет. И ринулась вниз. Марат ждал на скамье у бассейна, завидев бегущую Свету, раскинул в стороны руки, она повисла на нем и задохнулась: «Какой ужас, я счастлива!!!»

То потрясение, которое испытал Герман, подглядывая за Беллой, выбило его из колеи напрочь. Крыша съехала набекрень, когда заново просмотрел кассету утром, выпроводив глупую и красивую мартышку, не знавшую, что оригинал до сих пор у него. Послав дела к черту, он переписал на чистую кассету опусы Мишки и отвез оригинал его жене Зое. Кассету с «убитыми» эпизодами оставил на видном месте для Беллы, посетовав однажды, что случайно нажал на клавишу и стер.

— Возьми у Михасика, — посоветовала она, невинно глядя на Германа.

— Угу. Впрочем, там смотреть не на что, кроме как на тебя.

Каково? «Возьми у Михасика!» Все ясно? Но Герман хотел удостовериться, не поленился съездить к Мишке, мол, запись полетела, дай опять.

— Да ты знаешь, — почесывал плешивый затылок Михасик, — пацаны мои, видно, напортачили. Глянь, пустая. Я сам не успел посмотреть. Вот заразы!

«Ого! Здесь Белла поработала монументально, — усмехнулся про себя Герман. — От шедевра документального кино остались ошметки, а я ее почти любил». Наврав ей, что уезжает на пару дней, Герман засел за телик и… ни хрена там не увидел! Именно тот факт, что криминала не обнаруживал ни в Белле, ни в окружавших ее людях заставлял его пересматривать эпизоды с ней по сотому кругу. Ведь что-то там есть! Что?

— Я докопаюсь и найду, — убеждал себя Герман, упрямо вперив взгляд в экран. — Вздумала хитрить со мной? Не выйдет, моя куколка. Я тебя поймаю.

А как поймать, если на экране нет ничего примечательного?

— Почему ты стерла запись, черт тебя дери?! — орал Герман, вскакивая и слоняясь из угла в угол. — Ведь и у Мишки стерла!

Глаза лезли из орбит, в мозгах — каша, усталость валила с ног. Проспав больше полусуток, позвонил Белле, мол, приехал. Он решил начать игру.

О, как она его встретила! Три дня ей показались пыткой, она тосковала по нему, безумно его хочет и, надо сказать, была правдивее самой правды. «Ну, ты, чувиха, даешь! — не уставал поражаться Герман, не веря ей уже ни на йоту. — Мне что, оттрахаю тебя и выброшу на помойку. Но прежде выясню, какую цель преследуешь, так стараясь. Я ж тебе не пацан сопливый, меня не проведешь». А ведь он ничего не знает о ней. Купился на формы со знаком «экстра», на штучки-дрючки в койке, а по сути — кто она, чем дышит, чем занималась, — без понятия. Надо бы о ней вызнать побольше. И кто способен расчленить Беллочку на части? Кто же, как не верная подруга Зоя! Значит, стоит потратиться на семейный вечерок. Осталось найти повод.

16

А вот и дядя Петя. М-да, бес в ребро подействовал на него благотворно, он помолодел, загорел, стал подтянут, сто очков вперед даст любому юноше. Интересно, как объяснит жене свой исключительно черноморский, золотистый загар? Только когда дядя Петя намылился уйти, Герман небрежно бросил на стол пачку ксерокопий:

— Да, чуть не забыл. Тут кое-какие документы завалялись, взгляните.

Обычно он лепит в лоб, однако жизнь учит смягчать острые углы. Дядя Петя нахмурился, раскраснелся — ага, давление подскочило, а повышается оно при волнениях, все же не мальчик. Дядя Петя листал копии, читал, будто впервые видит. Без выражения Герман спросил:

— И что скажете?

— Это пакет документов… — подбирал слова Петр Ильич. — Я пробиваю строительство бутылочного завода в городе… с нуля.

Он пробивает! А Феликс здесь вроде и ни при чем. Герман улыбнулся:

— Вообще-то я догадался, что речь идет о постройке завода. Только не возьму в толк, почему я об этом узнал последним?

— Почему, почему… — ворчливо произнес Петр Ильич, усевшись в кресло напротив и бросив бумаги на стол. — Проект в стадии разработки…

«Врешь, сволочь, и не краснеешь», — с удовлетворением отметил Герман, ему страшно нравилось наблюдать за неловкостью дяди Пети, который попался.

— А мой скудный умишко понял, что проект завершен, — сказал он вслух. — Не хватает одной подписи и счета. Подпись эта, скажем, не самая важная, но почему-то оказалась последней и явилась тормозом. У нас ведь как: нет бумажки с автографом — нет заводика. Так?

— Ты меня в чем-то подозреваешь? — нервно дернулся Петр Ильич.

Да!!! — хотелось рявкнуть Герману. Хотелось уличить его: подозреваю в воровстве чужих идей, чужих денег, добытых не тобой, возможно, в убийстве! Однако он сказал другое:

— Что вы? Я просто рассуждаю.

— Понимаешь, Герман, — замялся Петр Ильич. — Буду говорить откровенно. Это не оправдание, но у меня сейчас важнейший этап в жизни, с мужчинами моего возраста такое случается часто…

— Да не смущайтесь, говорите, я способен понять.

— Видишь ли, у нас с Кирой Викторовной разладились отношения. Я нахожусь сейчас… как бы выразиться поточнее… на пике выбора, и дается он мне нелегко. Мне трудно и говорить об этом, и жить с этим. Если кратко, закрутился я. Тут убийство Феликса, там в семье неурядицы… Закрутился и забыл. Займусь проектом в ближайшие дни, подпись выбью, деньги будут перечислены.

— Деньги, дорогой Петр Ильич, надо брать, пока дают, — не хватило дипломатии Герману. — Запад не любит бросать куски в нашу сточную канаву, думаю, отцу пришлось немало потрудиться, чтобы убедить инвесторов в целесообразности строительства. Где гарантии, что теперь нам не откажут? Поэтому мне странно слышать от опытного человека «закрутился и забыл».

— Герман! — гневно прервал его Петр Ильич. — Не смей таким тоном…

— Ах, извините! — Паясничая, Герман развел руки в стороны и поклонился. — После убийства отца прошло три месяца, а я узнаю о заводе, куда он вложил силы и бабки, последним! Простите, но я беру под свой контроль дальнейшие хлопоты.

— Прекрати меня отчитывать и разговаривать тоном хозяина! — побагровел Петр Ильич. — Твой отец не один создавал то, чем ты вскоре будешь владеть, я тоже внес большую лепту. А ты лично только пользовался! Сначала стань Феликсом, потом указывай, что и как мне делать, понял? Пока ты ноль. И запомни, малыш… Нет, не перебивай, умей выслушивать, как твой отец! Так вот, малыш, ты делаешь первые шаги, имей в виду: у нас бизнес — доисторический лес. Неосторожное движение — и тебе хана. Это хорошо знал Феликс. Его нет, а был он мне не только партнером, но и другом, поэтому я считаю своим долгом предупредить тебя. Амбиции, Герман, делают из бизнесменов покойников. Теперь прощай, я жду твоих извинений.

Хлопнул дверью. А ведь он, кажется, угрожал…

— Очень интересно, дядя Петя, — произнес Герман. — Что ж, буду ходить с пушкой.

Петр Ильич забрался в машину сына, который ждал его во дворе, тот полюбопытствовал:

— Зачем он приглашал тебя?

— Приглашал? — отец был вне себя. — Отчитывать призвал! Мальчишка! Паяц!

— Да? — усмехнулся Андрей. — И в чем ты провинился?

— Где-то он откопал бумаги на бутылочный завод. Черт возьми! Я ведь лично проверял сейфы в офисе, шкафы, нужные документы изъял. Где он мог добыть ксерокопии?

— Феликс посвятил.

— Наш Железный Феликс был суеверен, как безграмотная старуха. До определенного момента ни гу-гу даже собственной тени. О заводе знали лишь те, кто в деле. А Герман подробно оповещен. Разобраться в ворохе бумаг несведущему и обнаружить, что не хватает одной подписи… нет, Герману это не по зубам.

— Без паники, папа, — сказал Андрей, выезжая со двора (нечего глаза мозолить Герману). — Ксерокопии есть ксерокопии. Оригиналы у тебя?

— Разумеется. Я после убийства Феликса кое-какие бумаги переделал на свое имя, естественно, приплатил некоторым. У Германа старье, но все равно…

— Да кидани его хорошенько, в следующий раз умнее будет и почтительней. Герман в бизнесе дитя, к тому же у него без тебя возникнут проблемы. Феликс крупно работал, сыну досталось множество предприятий, управлять ими должен человек, по крайней мере, умный, не говоря уже о деловой хватке и знаниях, которых у него нет. Приползет к тебе на пузе и согласен будет два завода отдать, тем более не построенных.

— У тебя все просто. Мы с Феликсом многое делали совместно, но практически везде преимущество в денежном эквиваленте было у него. Потому я и согласился с твоим предложением увести завод, в конце концов, я заработал его. Но Герман может меня тоже кидануть, я зависим от него.

— Не волнуйся, мы не позволим ему обнаглеть, проучим. Куда тебя отвезти?

— Домой, — тяжко вздохнул Петр Ильич.

Меньше всего ему хотелось сейчас видеться с Кирой, в зрачках которой ясно читаются упрек и вялотекущая ненависть. Но ничего он поделать с собой не может, у него действительно сложности — влюблен, а любовь вступила в конфликт с моралью, бросить Киру и тридцать три года совместной жизни непросто. Да, тридцать три года — и вот результат: он органически не выносит жену.

— Ты думаешь о маме? — угадал Андрей. Отец крайне изумился проницательности сына, не скрыл этого, на что тот засмеялся. — У тебя при мыслях о ней, да и когда ты рядом, лицо приобретает особое выражение: плаксивое и тоскливое.

— Неужели? Мне казалось, я умею скрывать чувства.

— Умел, папа, но разучился.

— Спасибо, теперь постараюсь контролировать себя. Знаешь, Андрей, я в жутком тупике, не представляю, что делать.

— Подожди немного, не торопись, может, твое увлечение пройдет.

— Не пройдет! — категорично заявил Петр Ильич. — А если пройдет, лучше удавиться. Я провел лучшие годы, как в кабинете, где все разложено по местам и не бывает перестановок даже во время ремонта. Это однообразие выхолостило во мне человека. Я был заводной машиной, не имел желаний. А теперь я живу. И хочу жить именно так.

— Ты намерен уйти от матери? (Молчание — знак согласия.) Смотри сам, отец, здесь я тебе не советчик. Мама очень переживает, она ведь все чувствует. Постарайся помягче с ней.

— Если получится. Вот и наш дом. Дом, в котором… а, ладно. Спасибо за все, сын. — Нехотя Петр Ильич вышел из машины. — Ты куда сейчас?

— С Ритой договорился встретиться…

— Андрей, погоди. — Петр Ильич вернулся в авто. — Зачем она тебе? Герману досадить? Ну, признайся честно.

— Честно? Хорошо. Мне, как ты, надеюсь, помнишь, — тридцать. Если смотреть на мужика с точки зрения кобеля, я прекрасно выгулялся и нахожусь на том этапе, когда можно и надо подумать о семье. Встал вопрос о достойной кандидатуре. Мне нужна женщина порядочная, тонкая, умная, а интеллект — доказано генной наукой — передается детям от матери. Разумеется, она должна быть красивой, воспитанной, образованной…

— Ого, не много ли требований?

— Меня тоже не на помойке нашли. Я хочу приходить домой, где мне будет хорошо и удобно, а не идти на плацдарм боевых действий и ежедневно выяснять отношения, как у меня уже было. Или играть в молчанку, как у вас с матерью. Поскольку я в состоянии обеспечить материальную базу, жена должна обеспечить мне комфорт. Рита как раз подходит на эту роль.

— А другие не подходят? — скептически спросил отец.

— У других изъянов много, необоснованных амбиций и претензий.

— У Риты их нет?

— Есть. Но ее претензии совпадают с моими.

— Не забывай, с нею ты собираешься дожить до старости, поэтому прагматизм…

— Поэтому, папа, я четко поставил перед собой задачу.

— А как же любовь?

— Доберусь до твоих лет, папа, подумаю о любви. Но лучше о ней книжки читать. Хлопотное это дело — любовь, да и здоровья много забирает.

— С тобой не соскучишься. Может, не стоит? Она все же девушка Германа.

— Папа, папа… — рассмеялся Андрей. — Моралистика из твоих уст? Смешно, честное слово, и мне поднадоело.

— Я не собираюсь читать мораль, а хочу уберечь тебя. Герман… он на все способен.

— Я тоже на все способен. У него остается право отвоевать самку, пусть пробует.

— М-да… Бери от жизни все, что считаешь своим, как говорит мама.

— Так ведь и ты берешь.

— Ну да. Пока, Андрей.

Петр Ильич подошел к воротам дома и остановился. За спиной раздался визг колес — Андрей уехал. Переступив порог собственного гнезда, обустроенного любовно им же, теперь пустого и холодного, Петр Ильич почувствовал, как тяжесть опустилась на плечи. Новому гнезду всего лет пять, это, конечно, не дом Феликса, более скромное строение, но тоже впечатляет. Нет ни одной розетки, трубы, плинтуса, которые Петр Ильич не проверил бы лично. Еще тогда, уже не питая к супруге нежных чувств, он мечтал, как станет запираться в кабинете, читать книги, часами наблюдать за рыбками в аквариумах, смотреть телевизор у камина. Он страстно желал спрятаться, быть предоставленным самому себе, делать, что захочет. Тогда ему эти радости казались пределом мечтаний, ведь в квартире спрятаться негде. Мечты осуществились, некоторое время радовали, а потом неизвестно откуда в новый дом заползла прежняя рутина. Это случилось, когда трое птенцов покинули гнездо разом. У Петра Ильича остались кабинет, рыбки, камин… У камина он не сидит, ибо там облюбовала место жена, а когда он находится рядом с ней, появляется желание сбежать на Луну или закинуть Киру в глубь океана. В гнезде места много, но ему не нашлось. Там пустота и идеальный порядок, от которого разит смертельным холодом. Дом напоминает мебельный магазин класса люкс, где интерьеры выставлены со вкусом, но комнаты нежилые. Так и дом — нежилой.

При виде жены, стоявшей к нему спиной, тяжесть сдавила грудь и плечи, словно удав, обвивала и душила.

— Есть будешь? — не обернувшись, спросила Кира.

— Я не голоден, — ответил он, потоптался и, не решившись начать тяжелый разговор, пересекая гостиную, бросил жене: — Я в кабинет, работы много.

Как сказала бы теща, брехня. Какая там работа, когда у него внутри революция свершилась и не выносит он коммунальных отношений с Кирой. Она же догадывается, так какого черта сама не расставит точки над i?

Плотно закрыв дверь, он удовлетворенно крякнул. Это единственное место, где дышится чуть свободней. Он сбросил пиджак, швырнул его на диван, ослабил узел галстука, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Распахнув окно, Петр Ильич завалился на диван, закинул руки за голову и положил ноги в туфлях поверх пиджака — здесь он имеет право вести себя по-свински. Вполголоса он произнес:

— Итак, на сегодня две проблемы: Кира и Герман. Не ожидал, что Герман пронюхает про завод.

Он устал скитаться на задворках, пора стать в авангарде. Это справедливо, ведь черную работу делал Петр Ильич. Правда, сегодня он допустил непростительную ошибку для своего возраста и опыта. Завелся, как мальчик, а следовало гордыню усмирить, обвести Германа вокруг пальца. То есть сначала усыпить бдительность, а потом уж думать, чем Герман может помешать ему конкретно, и принимать контрмеры. Однако Петр Ильич в любом случае завод не отдаст, и баста! Вторая проблема куда более серьезная, ее нужно срочно решать.

Год назад в его жизни появилась Танечка — умница, красавица, талантливая девочка. Она пришла наниматься на работу, вакансия имелась, конечно, но не соответствовала ее уровню, однако Петр Ильич впоследствии устроил Таню на престижную работу. Вошла она в кабинет, а он получил глоток кислорода. Девушка оказалась коммуникабельной, остроумной, необыкновенной. В тот же день вечером он кутил с ней в кабаке далеко за городом. Запущенная дикая природа вокруг, необычный ресторан — списанный на берег катер, ночь и спиртное, уничтожившие все тормоза. Засиделись, не замечая стремительно летевшего времени. Он предложил ей остаться на ночь, заказал две каюты, предназначенные для загулявших клиентов. Когда проводил ее, Танечка потянула его за руку:

— Останьтесь.

И он остался. Кто же устоит перед молочно-белой и эластичной кожей, пахнущей цветами, перед молодостью и красотой, перед тихим шепотом воды, который доносился из иллюминатора, перед августовской ночью? Все случилось легко и красиво. Встречи стали постоянными, а он сделал массу открытий. Например, что осенью листва имеет обыкновение окрашиваться в желто-оранжевый цвет и как здорово наступать на опавшие листья, издающие завораживающий хруст под ногами. Или ходить по пуховику из белого снега. А дожди наполняют душу покоем и уверенностью, что жизнь только начинается. Петр Ильич понял: до сих пор он находился в летаргическом сне, теперь проснулся и познает мир. Началась другая жизнь, она разрешила бросать рубашки куда попало, что не раздражало Танечку, а смешило. Можно пить водку сколько захочется, тебе не скажут грубо: хватит, но — странное дело — пить почему-то нет желания. Можно сидеть до утра и спорить, тебя не будут насильно загонять в постель, можно сорить, громко хохотать, танцевать среди молодняка их дурацкие танцы, курить, ходить нагишом… И никто не упрекнет, не вспомнит о приличиях, статусе. Многое разрешила новая жизнь. Глупо? Смешно? Сентиментально? А не пошли бы все на… туда, туда! Петр Ильич счастлив, как может быть счастлив человек. У него есть положение, доход, Танечка. Нашлись завистники, «открывавшие» глаза, мол, твоя девочка клюнула на твою материальную базу. Они просто не знают ее, она любит его, в этом он уверен. Все тонко чувствуют отношение к себе, третий глаз подмечает ложь на уровне подсознания, другое дело — если хочется обмануться. Но Петр Ильич не обманывался, пусть даже уличил бы Танюшу во лжи, он простил бы и был бы благодарен ей за чудные мгновения, наполнившие смыслом его существование. В Крыму окончательно принял решение, сказал Танюше, что хочет уйти от Киры.