Бездна голодных глаз

После непродолжительного молчания я решил попытать счастья.

— Извините… У вас не найдется, где переночевать?

— Найдется. Сколько вас? Четверо?

— Четверо.

— Добро. Придется нам с приятелем немного потесниться — но ничего… Даниэль.

— Андрей.

— Арсен.

Мы выбрались из машины и по очереди пожали его крепкую, жилистую руку с блеклой татуировкой «Легион» и выцветшим римским орлом. Виталька тоже деловито поздоровался, а Даниэль хитро подмигнул ему.

— Загоняйте машину, — сказал хозяин, распахивая ворота, — и айда в дом. Ужинать будем.

Комната, куда мы попали, была обставлена предельно просто — стол, кровать, топчан у входа, стулья, этажерка с книгами. Еще на самодельной тумбочке в углу стоял маленький переносной телевизор.

— А где ваш приятель? — деликатно спросил Арсен.

— Сейчас будет. И давай лучше на «ты». Идет?

Вскоре на столе появилась крутобокая миска с жареной на сале картошкой и жаровня с мясом, от запаха которого я ощутил себя хищником, причем давно не евшим. Когда рядом с едой возникла початая бутылка водки, мы с Ниной переглянулись и притащили из багажника консервы и бутыль «Изабеллы».

Даниэль одобрительно кивнул и широким жестом пригласил всех к столу. Было в этом человеке что-то такое, что принято называть «надежностью», и дом его был таким же — простым, щедрым и гостеприимным.

Вот как раз тогда, когда я умиленно думал об этом, дверь скрипнула, и в комнату скользнул, облизываясь длинным розовым языком, давешний тигр!

Я видел, как мгновенно побледнела Нина, радостно-удивленно округлились глаза Витальки, как непроизвольно подобрался и напрягся Арсен… Впрочем, Даниэль все это видел не хуже меня.

— Знакомьтесь, — громко и весело возвестил он, стараясь разрядить обстановку. — Мой друг Рыки. Так сказать, местный несостоявшийся Шер-Хан… И вообще, мы с ним друзья, а вы — наши гости.

— Мы уже знакомы, — сдавленно промямлил я, косясь на зевающего Рыки. — Встречались в городе.

Тигр тем временем внимательно оглядел собравшихся, упруго прошелся по комнате и разлегся на топчане, по-прежнему глядя на нас. Потом еще раз картинно зевнул, обнажив полный набор белоснежных клыков, и прикрыл глаза, опустив голову на передние лапы.

— Да вы угощайтесь, угощайтесь… — Даниэль снова попытался нарушить неловкое молчание.

— А Рыки? — голос Витальки прозвучал неожиданно громко и звонко.

— А он уже на три дня вперед наелся, — махнул рукой хозяин. — Вы думаете, где я мясо беру — в магазине? Рыки сегодня такого секача завалил… Мы с ним по очереди охотимся. Так и живем…

На щеках Нины начал появляться румянец, мы с Арсеном расслабились, а Виталька так и ерзал на стуле, то и дело поглядывая на Рыки. Тот спал или притворялся, что спит. На нас он не обращал никакого внимания. И делал это весьма демонстративно.

Впервые за последнее время я — да и не только я — чувствовал себя спокойно. Впервые за весь Отросток. К чему бы это?…

После ужина мы все впали в то же лениво-жмурящееся состояние, что и тигр. Потянуло на разговоры.

— И давно он у тебя? — кивнул Арсен в сторону Рыки.

— Со мной, — поправил Даниэль. — Да месяцев семь уже. Говорят, из зоопарка сбежал. Только у нас поблизости ни одного зоопарка — свинарники сплошные… И чертовщина всякая. Тоже недавно началось… А так он сам ко мне пришел. Я поначалу струхнул было, а после чувствую — надо пустить. И пустил.

Дверь за ним закрыл — а мимо БТР… А за ним еще два — шасть! Ловили, охотнички… Стреляли. А за что? За свободу?

Поначалу ума не мог приложить — чем его кормить? Сена не жрет, а мяса не напасешься. Совсем отощал, бедняга, я уж бояться стал, чтоб на людей не кинулся… А потом он из леса первого кабана притащил — и пошло дело…

Ну а эти… лопухи зеленые — как завидят его, так сирену включают и окопы рыть кидаются. Одного боюсь — подстрелят сдуру… Он хоть и умный, а иногда такое выкидывает…

…Потом рассказывали мы с Арсеном, то и дело одергивая отчаянно врущего Витальку. Даниэль кивал, слушал. О многом он слышал, кое-что видел, а к Атмосферному Черепу давно относился спокойно.

Беседа постепенно угасала, всех клонило в сон. Даниэль постелил нам на полу, предоставив кровать Нине.

— Я не позволю, чтобы ребенок ночевал в одном доме с хищником! — шептала Нина мне в ухо, но Виталька уже собрался было улечься на топчане рядом с Рыки, и Нина принялась загонять его — Витальку, а не тигра — в самый дальний от двери угол…

Я пошел умыться. В импровизированной ванной висело большое мутное зеркало. Я глянул в него, и из треснутой глади на меня уставилось лицо. Не мое. Больше я ничего не помнил.

Папа в зазеркалье. Виталька

…Ночью мне захотелось писать. Я осторожно вылез из-под покрывала, переступил через спящую маму, проскользнул мимо открывшего один глаз Рыки и выбрался в коридор. Туалет оказался в самом конце.

У большущей ванны — наверное, в ней купался Рыки — стоял папа. Он пристально вглядывался в растрескавшееся зеркало и, казалось, совсем не замечал меня. Я встал у него за спиной и посмотрел в зеркало.

Песок огромной арены — желтый, рассыпчатый песок — казалось, обжигал глаза. Папа в зеркале шел по кругу, держа в левой руке тяжелый широкий ножик, а в самом центре песчаного круга подпрыгивал кто-то рогатый, порезанный, с неуклюжими корявыми копытами… Потом рогатый бес махнул кнутом, а папа отрубил ему руку, и тогда я закричал, а папа в ванной все стоял и стоял, и прибежала мама, и Даниэль, и дядя Арсен, а папа все не двигался, и в зеркале уже больше никого и ничего не было…

Книга вторая. Предтечи

(Продолжение)

9

…Эта рукопись была найдена в полуразвалившемся заброшенном бунгало на острове Сан-Себастьян — одном из последних оплотов и убежищ Человечества в тяжелое, смутное время после Великого Излома. Изгнанные из городов, предоставленные самим себе, — люди частично поддавались на уговоры Бегущих вещей (Пустотников) и эмигрировали, подписав договор; частично приспосабливались к новому образу жизни, быстро утрачивая сдерживающие моральные факторы. Некоторые же уходили в очаги бурно развивающейся Некросферы, и дальнейшая судьба их оставалась неизвестной. Тогда еще мало кто сопоставлял формирование Некросферы с Большой эмиграцией, связанной с подписанием договора между человеком и Пустотником…

Сама рукопись в основном сгнила, так что создавалось впечатление, что листы долгое время находились в воде, а оставшиеся страницы были написаны корявым неустойчивым почерком, словно писавшему было трудно держать перо в руках — или в чем там он его держал, тот, кто писал эту сказку, слишком похожую на быль…

Анабель-Ли

Это было давно, это было давно В королевстве приморской земли. Там жила и цвела та, что звалась всегда, Называлася Анабель-Ли, — Я любил, был любим, мы любили вдвоем, Только этим мы жить и могли.

…Бирюзовые волны, загибаясь пенными белыми гребешками, накатывались на рассыпанное золото побережья, а я сидел на песке и смотрел на море. Я смотрел на море, а оно облизывало мои босые, исцарапанные ноги. Меня звали Ринальдо. Я родился на этом острове, где неправдоподобно огромные кокосовые пальмы врезались в неправдоподобно синее, глубокое небо. Я любил свой остров. Чувствуете? Взрослые рассказывали, что раньше Сан-Себастьян (так назывался наш остров) был частью материка. Но это было давно, еще до Великого Излома. Вот почему мы живем в каменных белых домах — хотя здесь их строить не из чего — и у нас есть и школа, и церковь, и даже электростанция. Но взрослые все же часто сокрушаются и скучают по жизни на материке, где у людей, по их словам, было много всякого такого… Но мне хорошо и без этого. У меня есть море, и небо, и скорлупа от кокосов для разных игр, и дом — а остального мне не надо. Дед Игнацио говорит, что я похож на Бегущего вещей, но мне не с чем сравнивать. Два раза я видел Пустотника, заходившего в поселение, и оба раза меня тут же отсылали на берег — играть — а издали он был обыкновенный и скучный. Мне хорошо. Я могу сидеть и глядеть на море, и думать о разном, и песок струится между пальцами, отчего пальцам чуть-чуть щекотно…

— Привет, Ринальдо! — чья-то тень заслоняет солнце, но я и так знаю, что это Анабель — она все время ходит за мной. Вечно она… И чего ей надо?!

— Привет, — не оборачиваясь, бурчу я.

Некоторое время Анабель молчит и смотрит на меня, а, может, и не на меня — потому что наконец она произносит:

— Красивое сегодня море.

— Море всегда красивое, — соглашаюсь я и неожиданно для самого себя предлагаю: — Садись. Давай смотреть вместе.

Анабель тихо опускается рядом, и мы смотрим на море. Долго-долго. А потом я то и дело смотрю уже не на море, а на нее, на загорелые плечи, на пепельные волосы, развевающиеся на ветру; а потом она поворачивается, и мы смотрим друг на друга, и я впервые замечаю, что глаза у Анабель глубокие и печальные, а вовсе не насмешливые и ехидные, и…

— Тили-тили-тесто, жених и невеста! — раздается издевательский вопль совсем рядом, и на нас обрушивается целая туча мокрого песка, и глаза Анабель наполняются слезами. Отворачиваясь, чтобы не видеть эти слезы и набившийся в пряди ее чудесных волос песок, я замечаю Толстого Гарсиа с соседней улицы и его дружков, которые прыгают вокруг нас и орут свое «Тили-тили-тесто!…» — и тогда я вскакиваю и вцепляюсь в Гарсиа, и мы катимся по песку, но вскоре я оказываюсь внизу, и во рту у меня песок, и в глазах, и в волосах… Внезапно Гарсиа отпускает меня, и я слышу страшный захлебывающийся крик, который тут же обрывается. Протирая засыпанные песком глаза, я вижу ползущие по пляжу скользкие щупальца с плоскими белесыми блюдцами присосок, и уносимую в море мальчишескую фигурку одного из приятелей удирающего Гарсиа. Жертва обвита толстыми пульсирующими шлангами, и я успеваю схватить бледную Анабель за руку, спотыкаясь и…

И любовью дыша, были оба детьми В королевстве приморской земли, Но любили мы больше, чем любят в любви, — Я и нежная Анабель-Ли, И, взирая на нас, серафимы небес Той любви нам простить не могли.

…Мне было почти семнадцать, и мы с Анабель стояли у парапета и смотрели на раскинувшееся вокруг ночное, усеянное крупными звездами небо и безбрежное море, в ленивых тяжелых волнах которого тонули огни звезд. Мне в последнее время разрешали гулять по ночам, а отец Анабель год назад подписал договор с Пустотниками, и с тех пор некому было запрещать ей что-либо… Впрочем, такие прогулки становились все опаснее — слишком часто подходили к берегу кракены, и рыбы-этажерки со своими бесчисленными зубастыми пастями, и многометровые крабы-расчленители, и прыгающие акулы, и электрические шнуры… Много появилось всякой нечисти, и с каждым годом появлялось все больше — одни говорили, что это началось после Великого Излома, другие связывали это с увеличивающимся количеством людей, рискнувших продать душу под договор Пустотников, третьи…

Вот почему мы стояли под защитой парапета, вдалеке от воды, и под нами громоздились ярусы крепостных бастионов, с раструбами огнеметов, жерлами реактпушек и лучами прожекторов, полосовавших неподвижное море… Дед Игнацио ворчал, что во взбесившихся городах человека как раз и подвела любовь к оружию, но спрута ворчанием не остановишь… А мы по-прежнему любили свое море, и Сан-Себастьян, и чернеющее к вечеру небо с проступающими разноцветными огнями, манящими к себе… Мы молчали. Я обнял Анабель за плечи и…

— А вот и наши голубки! — раздался над ухом хриплый ломающийся басок Толстого Гарсиа. На нем блестела черная кожвиниловая куртка с заклепками, сигарета прилипла к редкозубой ухмылке, и дым подозрительно отдавал чем-то сладким, приторным… Он демонстративно раскрывал и защелкивал рыбацкую наваху, а позади темнели фигуры его дружков. — И что ты нашла в этом сопляке, Белли? Пошли с нами, а он пусть себе таращится…

Звонкая пощечина оборвала очередной эпитет, готовый сорваться с губ Гарсиа. Сигарета отлетела в сторону. В следующий момент Гарсиа рванулся к Анабель, но я перехватил его, вцепившись в отвороты куртки, и швырнул на парапет. И тут же почувствовал резкую боль в боку. В глазах потемнело. Что-то липкое и теплое текло по боку, просачиваясь сквозь штаны, набухавшие…

…И, взирая на нас, серафимы небес Той любви нам простить не могли…

…Я лежал на спине. Слабость раскачивала меня на своих качелях, и болел бок, куда вошла наваха Гарсиа. С большим трудом я приподнялся и сел. И увидел.

Я находился на Обзорном выступе. Отсюда скалы обрывались вертикально вниз на полторы сотни футов, и там, в гулкой пропасти, крутился и ревел Глаз Дьявола. Совсем рядом, в нескольких шагах, стоял Гарсиа и приглашающим жестом указывал в бездну. Он больше не улыбался. И его приятели — тоже.

— Тебе еще нравится смотреть на море, Ринальдо? Не хочешь ли ты взглянуть на него изнутри?

Из воронки Глаза не выплывал никто. Правда, дед Игнацио говаривал спьяну, что, если попасть точно в центр, в «зрачок», то Сатана моргнет — и тогда происходят удивительные вещи… И еще…

Парни Гарсиа схватили меня под руки и потащили к обрыву. Сам Гарсиа стоял чуть поодаль, кривя толстые губы в напряженной гримасе.

— Уберите руки! Я сам!

От неожиданности они отпустили меня, и я шагнул к краю обрыва. Бурый пенящийся водоворот ревел внизу, скручиваясь к черному провалу «зрачка», и я оттолкнулся от края, изгибая больное, избитое, распоротое, но еще послушное тело…

…Я любил, был любим, мы любили вдвоем. Только этим мы жить и могли…

…Меня выворачивали судороги, я плавился, распадался на части… — Может быть, так умирают? — но смерть не была неприятной, она перекраивала меня, переделывала, сливала с водой, с воздухом; мне казалось, что я вижу себя со стороны, свое прозрачное светящееся тело, и оно текло, менялось…

…Я ощутил упругость воды, скользившей вдоль моего тела — гладкого, пружинящего! Я шумно вдохнул воздух, выдохнул. Глаз Дьявола ревел более чем в миле от меня, вокруг было открытое море, и в нем плыл глянцевый черный дельфин, который был мной!

Плавники прекрасно слушались приказов, на языке ощущались привкусы йода, водорослей и разных морских жителей, невидимые колебания отражались в мозгу четкой картиной берегового рельефа… Берег! Анабель и подонки Гарсиа!…

Я ринулся обратно, легко избегая электрических шнуров и объятий гигантского кракена. Впрочем, все они не особенно и старались меня поймать. Дикая мысль закралась в голову — а что, если и они тоже…

Воронка была уже совсем рядом, когда я наконец увидел высоко вверху оранжевое платье Анабель. Увидел — не то слово, но других у меня пока не было. Вокруг нее толпились дружки Гарсиа, и он сам стоял там, скалился, что-то говорил — и наконец обнял замершую девушку.

Через мгновение он неловко взмахнул руками, запрокидываясь назад, теряя равновесие, отделяясь от скалы, тщетно пытаясь оторвать от себя цепкие пальцы Анабель — и оранжевое платье с черной курткой зависли над пропастью! И я знал, знал всем своим новым дельфиньим знанием, что проклятый Гарсиа попадет в «зрачок», а Анабель…

Анабель!…

Я рванулся в Глаз Дьявола, неистовой торпедой взрывая засасывающую силу воронки, благодаря Небо, Бога, Сатану за то, что я больше не был человеком — я пробился, я успел — и выбросил новое послушное тело в воздух, встретив Анабель, направляя оранжевое платье туда, где чернела молчащая пустота…

Но любя, мы любили сильней и полней Тех, что страсти бремя несли, Тех, что мудростью нас превзошли, — И ни ангелы неба, ни демоны тьмы Разлучить никогда не могли, Не могли разлучить мою душу с душой Обольстительной Анабель-Ли.

…Через несколько минут в пяти милях от острова вынырнули два дельфина и, чуть помедлив, поплыли прочь, направляясь в открытое море. Слева от них темнел в тумане материк взбесившихся городов, диких вещей и рождавшихся преданий. Справа лежал тихий остров Сан-Себастьян, с его Обзорным выступом, бойницами парапета и Глазом Дьявола, из которого медленно поднималась скользкая чернильная туша колоссального спрута…

Это было давно, это было давно В королевстве приморской земли…

Книга третья. Вошедшие в Отросток

(Продолжение)

И тогда я сказал ему: «Пора…»

…Я сидел на кровати, слабый и разбитый, и не знал, что мне делать с открывшимся знанием. Знание было чужим, жизнь была чужая, и хотя сейчас она находилась во мне — он, тот, который Не Я, тоже не знал, что делать. Он достучался, он рассказал, он искренне хотел помочь; но кроме этого он еще и хотел… И это было страшно. Я никогда не задумывался над тем, что я — свободный человек. Я никогда не понимал, что имею Право. Право на смерть. Господи…

— Ну что ж, бес, — сказал я, — давай… Давай попробуем вместе.

За спиной заворочался просыпающийся Виталька. Еще не вполне придя в себя, он тут же ухватил меня за руку. Я повернулся и заглянул в открывшиеся глаза моего сына. И зажмурился. В глазах Витальки плескалось море.

— Папа, — сонно спросил Виталька, — а есть такое девчачье имя — Анабель-Ли?

— Есть, — за меня ответил вошедший в комнату Даниэль. Он подошел к окну, оперся о подоконник и негромко стал читать хрипловатым и жестким голосом…

Ты жила среди неба, посреди безалаберной Гонобобельной синей земли. Вы встречались в Алабино С подмосковной сомнамбулой? Но я звал тебя Анабель-Ли. Ты не ангел была. У тебя были алиби. Сто свидетелей в этом прошли. Называли тебя исключительно падалью — Но я звал тебя Анабель-Ли. Жизнь достала ножом до сердечного клапана. Девальвированы соловьи. Но навеки в Алабино на дубу нацарапано Твое прозвище — Анабель-Ли.

— Нет, — грустно сказал Виталька. — Это все было совсем не так.

И тогда заговорил я. Или Не Я.

— Это было у моря. Берег вымыло набело. Эти воды и годы прошли. Но жила-была девушка, не пойму, кем она была, Ее звали Анабель-Ли.

— Да, — согласился Виталька, — именно так.

Даниэль промолчал.

Я с удивлением обратил внимание на то, что в руке он держит автомат — десантный, со складным прикладом, — а на поясе его удобно устроились подсумок с запасными магазинами и несколько гранат. Голый торс Даниэля был прикрыт бронежилетом.

На улице послышался рокот моторов, и каким-то тридцать шестым чувством я узнал БТРы. Виталька тоже прислушался и быстро стал одеваться. Нина помогала ему, руки ее тряслись. Арсен стоял в дверях.

— Накрыли нас с Рыки, — хмуро бросил Даниэль. — То ли настучал кто, то ли сами… Уходить вам надо. Чего зря головы подставлять…

— Ты думаешь, это из-за него? — я кивнул на тигра.

— А из-за кого? Не из-за вас же!…

У меня были сомнения на этот счет.

— А если спрятать его, выйти и послать их куда подальше?

— Обыск учинят. А тигр — не иголка…

— А уйти-то как?

— Есть лазейка. Только она во чисто поле выводит. Уйти трудно. А Рыки я им не отдам. Так что стрельба будет. Машина ваша, жаль, удрала…