Носферату

Стена в глубине кабинета поехала, и за ней оказалась крошечная комната, чуть меньше той, из которой мы так эффектно появились. Вся комнатка сияла огнями, тускло светились радары, что-то едва слышно попискивало и шелестело.

Машка бросилась в кресло. В этот момент из коридора наконец-то появились новые лица. Гном Коновалов растерял свою самоуверенность. Взъерошенный и запыхавшийся, он бросился к Марь, но она жестом остановила его. И Матвей Петрович послушно отошел, тотчас взяв на себя управление моими андроидами и теми, которых привел с собой. Доктор, появившийся следом за начальником службы безопасности, бегло окинул взглядом место побоища, нас и переместился за плечо к Марь, осторожно, чтобы не попасться начальнице под горячую руку, проверяя ее целость и сохранность. Два паренька, похожих на студентов-первокурсников, уселись по левую руку своей госпожи и мгновенно включились в работу, уткнувшись носами в мониторы.

— Уйдут, сволочи… — зашипела Марь, щелкая клавишами и тумблерами.

— Не уйдут, Марь Ванна. Сейчас картинку наладим, а там уже и звук будет, — заверил один из мальчишек с той великолепной самоуверенностью супермена, которая меня всегда раздражала в Юлии. Я готов был спорить, что эти двое если не сошли с конвейера вслед за моим другом, то как минимум точно из одной с ним партии.

— Матвей, — бросила она, не отрывая взгляда от монитора, — андроидов не вызывай. Им входной канал перекрыли, будешь звать — мозги спалишь. Я потом разблокирую. Работай с теми, что есть. Можешь запросить из города «домашних». «Сотку» я им не сдала. Вот такой, Алиса, твою мать, миелофон.

Доктор едва заметно прикоснулся к голове Марь. Видимо, у нее был жар. Щеки горели, в расширенных зрачках отражались разноцветные огни пульта управления. В руке у доктора словно из ниоткуда оказался шприц. Марь с досадой протянула ему руку, поддергивая вверх рукав.

Я слышал, как за спиной поздновато засуетившиеся сотрудники Марь убирают трупы и восстанавливают связь в кабинете и конференц-зале. Похоже, об этой комнате «с красной кнопкой» спецназовцы либо не знали вовсе, либо не сочли нужным позаботиться, полагая, что такая сложная система активации требует времени, которого у Марь, по их планам, не оставалось.

Едва доктор закончил, Машка сорвала жгут, вскочила из-за пульта и принялась нервно рысить по кабинету, словно посаженный в узкую зоопарковскую клетку степной волк. Я всегда чувствовал в ней это Марсово начало. Еще в школе, глядя, как Машка расчищает локтями дорогу к буфетной стойке, я не исключал, что великий бог-воитель в день ее появления на свет покинул Олимп, чтобы чмокнуть новорожденную в лоб вымазанными амброзией губами.

— Уйдут, взлетают уже, — вновь пронзительно, словно чайка, выкрикнула она и, подхватив со стола фотографию в металлической рамке, запустила ею в стену.

— Не уйдут, — все так же весело повторил андроид за пультом. — Картинка есть. Их там двое. Да и катер они для ухода наш приготовили, «АГ» тридцать восьмой модели. Так что у них один вариант, попытаться выпросить себе жизнь и более-менее льготные условия и сдаться.

— А с этим «АГ» что, не так что-нибудь? — тихо повторила Анна, похлопывая по руке покореженной металлической рамкой. Она явно настойчиво требовала, чтобы я обратил внимание на ее трофей, но таким образом, чтобы все остальные, находившиеся в комнате, моего интереса по возможности не заметили. Я взял у нее из рук рамку и монотонным голосом произнес:

— «АГ» — крошечный космокатер, не оснащенный никаким оружием, даже минимальной защитой. В народе его «Агнец» называют… Использовать в такой операции подобный транспорт — это либо самоубийство, либо ловушка… Их наверняка ждет база сразу при входе в гиперпространственный туннель. На «Агнце» они до Земли не доберутся. Как вариант, могут дернуться на соседний материк.

— Тогда тем более у них шансов нет, — проговорил Матвей Петрович. — У нас с ближайшими соседями очень хорошие отношения, завязанные на крепкой экономической дружбе.

Тем временем я повертел в руках рамку, бросил взгляд на фотографию (юную, видимо только что прилетевшую на Гриану Марь обнимал за плечи благообразный, похожий на священника старик, грудь которого была усыпана трудноразличимыми на фото значками. За плечом старика открыто улыбалась Грета). Я помнил эту фотографию. Она всегда стояла у Марь на столе, но раньше рамка была стеклянной. Видимо, металлическая лучше подходила для метательных целей. Я положил фото на стол и заметил, что Анна указывает глазами на стену, на которой виднелась дыра. Подходить к стене я не стал. Не смог бы — по ноге, которую зацепило в бою, расползалось странное онемение.

Да, есть женщины в русских селеньях. Анне-то откуда знать о Марье-полянице? Я уже привык к Машкиной силище, а Анна была несколько ошарашена. Брошенная Машкой фотография не только пробила толстое покрытие, но и глубоко впечатала в стену край оконного жалюзи. Я посмотрел туда, где в день нашей первой встречи оставила шрам кинутая в ярости пепельница. Там стоял очередной куст папилио ноктурналис, загораживавший свежевыкрашенную часть стены.

Но в этот момент наше внимание привлек голос, сквозь треск помех пробившийся из динамиков в комнате «с красной кнопкой». Видимо, это было уже далеко не начало разговора, просто разъяренная Марь для остроты ощущений вывернула на полную регулятор громкости.

— …дайте нам уйти. Мы мирное судно. Вы же сами понимаете, к чему это может привести…

Машка выругалась на чигги, и только после этого я осознал, что говорили по-русски. Я настолько привык к своему закрепленному за мочкой уха переводчику, что перестал замечать, на каком языке со мной общаются окружающие. Мозг уже сам собой делал монтаж, напрямую соединяя артикуляцию говорящего с текстом перевода, не утруждая меня осознанием среднего звена процесса общения с представителями другой планеты.

Но люди, улетавшие сейчас на «Агнце», говорили по-русски.

— Дайте нам уйти. И мы можем твердо обещать, что ни один из нас больше не предпримет попытки причинить вам вред…

В голосе, искаженном аппаратурой, мне послышались знакомые интонации.

Марь наклонилась к самому микрофону и рявкнула:

— Не вы, так другие. Земля — большая планета. И я намерена сделать так, чтобы на ней стало на пару мерзавцев меньше. Я пленных не беру. Все коды уже сменены. Не страшно к хозяевам с голой задницей прилететь? В расход не пустят?

— Вы же не можете не понимать, Марь?! — снова заскрипел в динамике голос. — Если вы сбиваете нас, вам уже не спасти материк. Официально в катере чета молодоженов из Эйфы.

Я невольно подумал, что эта молодая пара с первого материка, что сейчас якобы летит в «Агнце» в сторону гипертуннеля на Землю, давно мертва. Понятно, что за огород копал Санек у матери.

— Вы и так усложнили все до предела, не пустив аудиторов в лаборатории, закрыв цеха, — продолжал он. — Это последняя черта. Перешагнув ее, вы обречете Чигги и весь восьмой материк на гражданскую войну. Против вас окажется и Земля, и Гриана. Не давайте им повода начать открытое вторжение.

— Что вы, Александр. Повод будет. Повод всегда найдется. Зато я стану значительно крепче и спокойнее спать, зная, что те, кто пришел ко мне с мечом, сами не избежали этой участи. Я готова к войне. Я готова даже к чувству вины за вашу смерть. И готова уничтожить каждого, на ком есть хоть капля вины за то, что моего мира больше нет!

— Маш, ведь он прав. — Анна остановилась за плечом у Марь и положила руку на ее нервно барабанящие по столу пальцы. Она пыталась вырвать для тех, кто сидел в «Агнце», лишние минуты «этого света» и хоть немного смирить демонов, терзавших чиггийскую хозяйку. — Если ты сейчас отдашь приказ сбить их космолет, здесь уже завтра будут десантники. У тебя нет системы противовоздушной обороны. То, что у тебя есть, для объединенных сил Земли не страшнее рогатки.

Марь оглянулась и осторожно, словно боясь пораниться, убрала руку.

— Я все понимаю, следователь Берг. У них есть оружие и большое желание хорошо погулять на готовеньком. А у меня — цеха и лаборатории, в которых рассчитано и собрано восемьдесят процентов их оружия и армии. Так что то, чего у меня нет сейчас, будет в течение суток.

Я почувствовал в голосе Машки задумчивые ноты и понял, что Анна на верном пути. Еще две-три минуты, и она успокоится, химия, что течет по ее венам, возьмет свое. Еще пять минут, и им удастся улететь. Я замер, боясь произнести хоть слово. Нога болела нестерпимо, пальцев я не чувствовал вовсе. Но адреналин не давал зациклиться на боли.

Там, в «Агнце», были те самые люди, которые перерезали горло молодой женщине. Которые, не помешай мы им, не задумываясь, лишили бы жизни Марь. Но я никогда не верил в вендетту и прочие способы договориться с совестью на пару-тройку убийств.

— Маш, ты сейчас отвечаешь не за себя, даже не за Чигги — за весь материк…

Анна снова попыталась прикоснуться к ней, взять за плечо, но Марь уклонилась от ее руки.

— Как говорил в старину один напудренный мужик: «Государство — это я!»

Машка улыбнулась с безмятежностью камикадзе, качнула головой, один из андроидов за пультом поднял палец над «кнопкой» и замер, ожидая подтверждения команды.

— Четырнадцатый, — раздалось из динамика.

— Что? — автоматически переспросила Марь.

— Номер Людовика, которого вы цитируете, — с усмешкой ответили с «Агнца».

— Санек, зачем вы провоцируете ее? — крикнул я, наклоняясь к микрофону.

— Шатов, — отозвался голос. И по его веселой, даже какой-то удалой интонации я понял, что он уже все решил. И вполне сознательно и нарочно выводил Марь из себя. — Носферату, рад, что ты там и жив, везучий мерзавец. С тобой и Анной хуже всего получилось. Хотел вас увести, но ведь ты любопытный как… Прости…

Я не увидел, а только почувствовал, как Марь во второй раз качнула головой. Через секунду на радаре, где звездочкой маячил «Агнец», расплылось и растаяло зеленое пятно.

— Бог простит, — за нас с Анной ответила Марь, откинулась в кресле и закрыла ладонью глаза.

Осторожный доктор тихо приблизился ко мне и вкрадчивым голосом психиатра попросил:

— Разрешите ножку осмотреть?

Мгновенно крошечными ножничками распорол штанину. Обернулся и так же тихо и быстро проговорил:

— Носилки. Пациента в операционную. Быстро. Готовьте растворы по третьей схеме. Восьмая сложность. Ступень одиннадцать.

Ого, подумалось мне. Отпрыгался, Рэмбо носатый. Третья схема по грианской системе нарушений работы человеческого организма — отравление. Восьмая сложность — кажется, нервно-паралитические яды. А одиннадцатая ступень из двенадцати означает, что в течение получаса мне предстоит необратимо превратиться в смиренный и довольный жизнью овощ вроде редиски, в лучшем случае — морковки. И это при хорошем раскладе и с глубочайшим упованием на профессионализм корпоративного медика.

Если же наш добрый доктор окажется не на высоте, ввысь понесется отягощенная нехилым кармическим долгом душа гнусного бумагомараки Носферату Шатова. И это в том случае, если перед тем, как начать кипятить меня в котле с прочими лжецами, прелюбодеями и, кстати, убийцами, мне позволят издали взглянуть на райские ворота и послушать звон апостольских ключей.

Хотя, возможно, мне предстоят такие страдания, что ложь и гордыня, как наиболее мелкие прегрешения, будут прощены и температуру под котлом на градус-другой убавят.

— Стоп, стоп! Какая одиннадцатая ступень?! — Машка подбежала ко мне, присела возле носилок, на которые меня усиленно пытались затолкать. Анна стояла рядом, пока еще не понимая всей серьезности ситуации. Я покорно лег, видя перед собой только ворс ковра и ножку Машкиного стола. Под ножку забилось что-то блестящее. Доктор сделал шаг назад, освобождая начальнице место рядом со мной, налетел ненароком на стол, задел ботинком привлекшую мое внимание блестку.

Радужное крылышко бабочки тотчас пристало к его ботинку.

— Шатов, миленький мой, — зашептала Машка, обнимая меня. Доктор вкатил мне несколько уколов и приготовился отдать приказ поднимать носилки, но Машка не заметила. — Фе, да лучше бы я сдохла здесь, наркоманка проклятая, чем так, — зашептала она. — Не смей умирать. Не смей.

Я гладил Машку по голове и в медленно наступающей дымной темноте видел только полные страха глаза моей любимой.

Мой разум не слишком серьезно отнесся к операции. Организм тоже не подкачал. Если уж не удалось сдохнуть от саломарской дряни, то чего бояться вполне привычного земной и неземной науке яда. Во внутренней клинике «Нако» мне оперативно заштопали ногу и несколько раз прогнали через всевозможные фильтры выделенные мне природой литры крови. Благо действие яда удалось вовремя блокировать.

Но вместо того чтобы отключиться и отдохнуть, мое сознание все крутило и крутило передо мной в сером бреду детали этого дела. И они наконец сложились. Так четко и явственно, что я — пожалуй, впервые за последние двадцать лет — заплакал.

Чья-то рука, холодная и очень нежная, прикоснулась к моему лицу. Меня рвануло обратно из дымной бездны. Я открыл глаза и увидел над собой голубоватый потолок палаты и встревоженное лицо Анны.

— Привет, — сказала она, вытирая ледяными пальцами мои влажные щеки.

— Это она сделала, — проговорил я, поднимаясь. Меня не так-то просто заставить оставаться в постели, когда я способен двигаться и думать. Лучше бы уж прикрутили скотчем или приковали, чтоб не совался под ноги. Хотя, пожалуй, в том состоянии, в котором я находился, ваш покорный слуга вырвался бы из любых пут и понесся по коридору, бледный, звеня цепями. Может, в таком виде у меня оставалось бы больше шансов миновать пост охраны.

Но цепей не нашлось, и вид у меня был скорее жалкий, чем устрашающий. Нога еще сильно болела и почти не сгибалась — медленно отходило обезболивание. Но я сумел довольно быстро подняться и начал одеваться, отчего-то даже не подумав о присутствии Анны. Она не стала отвечать на мою фразу, только опустила глаза, дожидаясь, когда я закончу.

— Что с ней? — наконец набрался я смелости для главного вопроса.

— Комиссар арестовал, — подтвердила Анна мои худшие подозрения. — «Агнец» действительно по всем базам проходит как прогулочный корабль молодоженов. Ее пришлось взять под стражу, чтобы не выдавать властям первого материка.

— Уже предъявлено обвинение… в убийстве Греты?

Анна отрицательно покачала головой:

— Я все время была с тобой. Не успела еще поговорить с комиссаром. Может, ты сам? Кажется, ты знаешь что-то, чего я не знаю. Расскажешь?

Я рассказал. Про блестку на ботинке доктора, про фотографию, которая была в стеклянной рамке, а потом — в металлической, о подозрении Магдолы, что Марь — наркозависимая. Я сложил перед ней весь пазл из хранившихся в моей памяти мелочей.

— Я уверен, Ань, это Машка убила Грету. Точнее — не совсем она. Наркотики, нервы, тот ад, в котором она боролась за материк, пока я наслаждался жизнью на Земле. Мы — ее единственный шанс на спасение. Вместе мы можем придумать, как ее вытащить!

Анна покачала головой, но я не позволил ей говорить:

— Знаю, ей все равно придется сесть. Слишком все запуталось. Но ведь есть же в законах, здешних или наших, лазейка, чтобы сделать срок условным, определить на лечение? Ты ведь сумеешь найти? Я сделал бы это сам, но времени слишком мало. У меня есть приятели среди питерских юристов. Я позвоню по дороге. Жаль…

Я хотел сказать: «Жаль, что нельзя позвонит Саньку». Вспомнил о том, как его не стало, и невольно осекся, дав Анне крошечную паузу в моем монологе, чтобы высказать то, чего я не хотел слышать.

— Я не стану искать, Ферро, — сказала она. — Я передам все комиссару, изложу ему наши выводы и буду надеяться на правосудие. Хотя в нашем случае правосудие — не лучший вариант развития событий. Марь — твоя подруга. Мне жаль, что она стала убийцей. При всей неоднозначности моего отношения к Саньку мне… — она опустила глаза, чтобы я не заметил навернувшихся слез, — мне жаль, что он погиб. Ты скажешь — он сам виноват. И будешь прав. Но он выполнял задание, свою работу. Я тоже сейчас выполняю свою работу. Мы нашли убийцу, и моя обязанность — способствовать поимке преступника, а не искать пути, как помочь твоей подруге избежать наказания.

— Аня, ты не понимаешь… — Я все еще надеялся.

— Я понимаю, но не могу помочь. Марь будет осуждена. Судом какой планеты и какой страны — дело юристов и политиков. Мы с тобой — только помощники следствия.

На языке вертелись тысячи обидных слов. У меня богатый словарный запас, и в нем нашлось предостаточно крепких выражений. Но я сдержался, видя, как тяжело ей дается решение. Ведь она определяла в этот момент не только судьбу Марь.

Мы остановились в дверях, глядя друг на друга. Она — еще в палате. Я — уже в коридоре. Она еще ждала, что я пойму и не заставлю ее выбирать. Я понял, ЧТО она выберет.

Поэтому сделал еще шаг назад, резко захлопнул дверь палаты и запер, оставив ключ в замке. Анна колотила ладонями в дверь, но я бросился дальше по коридору, пытаясь определить, в какой стороне переход в главное здание.

Я несколько раз пытался вызвать андроидов, но они не откликались. Видимо, Коновалов надеялся, что я еще поваляюсь без сознания, поэтому решил пристроить лишние руки к полезному делу спасения утопающей корпорации.

Эти самые руки и схватили меня прямо у стеклянных дверей. Я дернулся пару раз, но без особенного успеха. Первый держал меня за локти, а Второй осторожно обыскал. Но улов составил лишь ручку, коммуникатор, карту регистрации и еще пару горстей какой-то карманной ерунды.

— Теперь я могу пройти?

Они с извинениями пропустили меня, сообщив мимоходом, что Августа и Витязя вернули хозяевам, и я бегом рванул по коридору, в конце которого среди курток андроидов из службы безопасности виднелось пальто комиссара и приземистая фигура боевого гнома Коновалова. Тело секретарши уже убрали. Остался лишь след кровавых брызг на кадке с треклятой папилио ноктурналис да горсти желтой пыльцы.

Я искал глазами Марь.

— Вы ее арестовали? — набросился я на Ситтона и тотчас повернулся к Матвею: — А вы позволили? Вы хоть понимаете, что, если ничего не делать, через пару часов здесь будут представители Земли со всеми нужными ордерами и разрешениями и заберут ее? Она не нужна Земле живой!

— Успокойтесь, Носферату Александрович. — Комиссар потащил меня за руку в сторону. Коновалов только обжег презрительным взглядом и повернулся к своей маленькой армии, давая распоряжения. Не исключено, одно из них касалось меня и моей будущей невозможности даже приблизиться к территории «Нако». — Хотел поблагодарить вас за помощь, — проговорил он слишком уж сердечно, — ваши друзья сработали чрезвычайно быстро. Буквально через час после моего вам звонка с нашим главой связались земные власти, которым… не по душе агрессивная политика Союза земных предпринимателей. Сейчас Эндрю Эверс под охраной грианских властей и готов давать показания. Так что, как только представится возможность, передайте вашим друзьям в земных службах мою искреннюю благодарность.

— Надеюсь, не представится, — оборвал я. От мысли о том, что пару часов назад я едва не отправился на встречу с Саньком, под рубашку прокрался предательский холодок. Но ярость тотчас нахлынула удушающей волной, сметя иней страха. — Ответьте на мой вопрос, комиссар, вы ее арестовали?

— Мы ее арестовали, это правда, — проговорил Ситтон, будто бы извиняясь, — но вы не правы, обвиняя нас. Мы с Матвеем Петровичем, как и вы, хотим только одного — спасти госпожу Ванна. Что бы вы ни думали себе, Носферату, я благодарен ей, как и все чиггийцы, за все, что она сделала с материком и для материка. Поэтому мы и арестовали ее… за убийство Гретхен Эрн. Да, я знаю, что у вас и Анны Моисеевны есть доказательства того, что госпожу академика убил сам Матвей Петрович. Я согласен с вами. Улики указывают на него. Но для спасения главы корпорации от происков земных властей ее нужно осудить здесь и по делу, к которому Земля не имеет никакого отношения, и осудить как можно скорее. Смерть начальника научного отдела — дело внутреннее. В «Накосивикосэ» работают лучшие юристы. Вы же сами знаете, как тщательно госпожа Ванна подбирает персонал. Матвей Петрович выступит свидетелем, косвенные улики, что у нас имеются, отлично ложатся в такую картину. Марь Ванна получит минимальный срок, давайте только…

Он использовал какое-то местное выражение. Переводчик на несколько мгновений задумался и выдал мне в ухо:

— …не будем пороть горячку.

— Просто ненадолго оставим все как есть — допустим, что госпожа Ванна в состоянии аффекта убила свою коллегу.

— Она действительно убила ее, — проговорил я тихо, чтобы не услышал никто, кроме комиссара.

— Вот и правильно, — ласково и терпеливо, как сумасшедшему, улыбнулся мне Ситтон.

— Да нет, вы не поняли, она действительно убила ее. У меня есть… были… доказательства. В общем, я кое-что видел. Улики, которые, как я думал, указывают на Матвея Петровича, на самом деле подтверждают вину…

Я не смог выговорить имени. Комиссар радостно сложил руки:

— Вот и славно. Камень с души. Сейчас съездим в комиссариат, запишем ваши показания. Так даже лучше.

Я не стал слушать его бормотание и сам подошел к Коновалову.

— Почему вы не сказали ему, что Марь наркоманка?

Гном смерил меня тяжелым взглядом:

— А вам не хватает, что она убийца? Будь моя воля, она сидела бы сейчас в шезлонге на каком-нибудь диком аммерском пляже. Но госпожа Ванна отказалась оставить корпорацию. Я не хочу без надобности пятнать ее имя.

— Это пятно может дать ей пару лишних лет на свободе и поможет избежать тюрьмы. — При этих словах в глазах начальника безопасности мелькнул недоверчивый интерес.

— У меня есть номер врача-нарколога, который знаком с моими друзьями. Он подтвердит факт зависимости. Мы быстро соберем комиссию и признаем Марь недееспособной и нуждающейся в лечении. Вместо тюрьмы она получит несколько месяцев, максимум год — в клинике. А потом пройдет второе освидетельствование, результатом которого будет признание ее полностью здоровой. За этот год ситуация с «Нако» так или иначе разрешится, на нее незачем станет давить. Нашей задачей будет удержать Марь от того, чтобы снова ринуться с головой в эту кашу, а также убедить судей в том, что ее прошлые преступления были совершены под действием наркотиков. Не мне вас учить, Матвей Петрович, как убеждать людей.

Он смотрел на меня удивленно.