Носферату

— Анна Моисеевна права. Мы, конечно, не можем пока задержать вас, но ваша супруга, к сожалению, пойти с вами не сможет. Вы, кажется, упустили из виду, что сегодня утром следователем Берг были изъяты из хранилища семь риммианских гобеленов, похищенных у Отто Штоффе. И, исходя из собранных фактов, Ирина Алексеевна Муравьева является либо сообщницей, либо невольной соучастницей кражи. У нас есть ее отпечатки на тубусе, подписанные ею документы, удостоверяющие подлинность гобеленов в момент сдачи хозяину, и множество иных бумаг, при правильном использовании которых карьере Ирины Алексеевны и, возможно, ее свободе придет конец.

В светлых глазах Санька сверкнула ледяная сталь, голос звучал ровно и страшно. Муравьева затравленно посмотрела на него, потом перевела взгляд на мужа, но на мгновение отразившаяся в нем надежда погасла. Лицо Валерия Петровича было спокойным. Ирина Алексеевна закрыла лицо руками и разрыдалась. Пожалуй, умом я понимал профессора — пару лет возить дочерей в тюрьму на встречу с матерью предпочтительнее приговора за шпионаж и организацию убийства инопланетного дипломата. Но достаточно было взглянуть на ссутулившуюся фигурку госпожи Муравьевой, чтобы поступок ее супруга перестал казаться логичным и приобрел вид банального и подлого предательства.

— Перестаньте, не мучайте ее, — подал голос Насяев. — Я подпишу все необходимые бумаги, любые! Какие вам еще нужно? Признаюсь в том, что все это организовал я. Только оставьте в покое Ирину. Она ни в чем не виновата и ни о чем не знала, вы же сами видите!

— Роль Ирины Алексеевны в этом деле, конечно же, зависит от показаний профессора Насяева, и мы не сомневаемся, что он будет героически защищать честь дамы, — подхватила Анна. — Однако с этого момента госпожа Муравьева поступает в руки правосудия в лице Анны Моисеевны Берг, то есть моем. И, пожалуй, о карьере в любой сфере, хотя бы косвенно связанной с искусством, вашей жене, даже в случае оправдательного приговора, придется забыть навсегда. Такое обычно аукается очень долго. Так что идиллии не получается, уважаемый Валерий Петрович. Извините, Ирина Алексеевна, — виновато проговорила Анна, положив руку в белой перчатке на дрожащее плечо Муравьевой, — вам сейчас придется пройти частичную чистку памяти. Сами понимаете, то, о чем здесь шла речь, не стоит держать в голове. В наше время это очень ненадежное хранилище.

Анна осторожно взяла под руку госпожу Муравьеву и вывела за дверь, в то время как Санек железной хваткой удержал профессора в комнате.

— Мы, конечно, не настаиваем, но в сложившейся ситуации, чтобы не усложнять дело вашей супруги, вам, профессор, придется немного посотрудничать с нами и доиграть начатую вами комедию с ложным и истинным убийцей саломарца. Тем более что есть люди, согласные с вашим мнением о нежелательности установления прочных дипломатических отношений с Саломарой…

В глазах Санька вновь появились странные гипнотические искры. Его слова невидимым удавом сворачивались вокруг Муравьева и, судя по его покрасневшему лбу, душили его. В какое-то мгновение я увидел в лице профессора такое безразличие и покорность, что мне стало гадко и стыдно. Я поспешил выйти, так и не дослушав разговора.

В соседней комнате в большой корзинке на своей любимой подушке лежал, повиливая хвостом, действительный герой этой истории. Рядом с ним сидел усталый и взлохмаченный Юлий. Видимо, попытки удержать Экзи дались ему нелегко.

Я прикинул, куда деть кудрявого поганца. Дядя Брутя должен был еще пару дней провести в больнице, мама дежурила у него. Марту я попросил побыть денек-другой с Мэё, чтобы проконтролировать, не пожелает ли вернуться суицидальный Мастер. Дядя Катя отказался взять на себя ответственность за лохматое недоразумение. Невольно захотелось вернуться к Саньку и попросить на время в няньки к Экзи Риету Уроса, но такие волшебные няньки обходятся слишком дорого.

Экзи, выглядевший подозрительно здоровым для собаки, что еще сутки назад была двумя лапами из четырех на том свете, прыгнул мне навстречу и, бешено виляя хвостом, водрузил передние конечности на мои светлые брюки. С его розового наскоро побритого пуза лепестками посыпались никотиновые пластыри.

— Ну что, домашний любимец, выглядишь неплохо, — сказал я, заглядывая в черные хитрые глаза пса. — Сейчас найдем чем тебя покормить. Только обещай мне, гадкий маленький собак, что, если я окажусь заперт в камне, а ты станешь жить в моем доме, ты будешь почаще выводить меня погулять.

Экзи радостно застучал хвостом по полу, обещая все на свете.

Я взял поганца под мышку и пошел вниз.

* * *

Анна ждала меня на улице. Она стояла у служебной машины, на заднем сиденье которой рыдала Ирина Алексеевна Муравьева, и с нежностью сиделки в доме для душевнобольных похлопывала ее по руке и что-то нашептывала. И в ее облике была какая-то непривычная, на первый взгляд незаметная деталь, которой я никак не мог определить. Но эта неведомая мне черточка делала ее саму такой юной и ранимой, что я понял: ей, пожалуй, сейчас еще гаже, чем мне. Я медленно пошел в ее сторону.

В этот момент меня обогнали ребята Санька, ведшие под руки закованного в наручники Насяева. Сомневаюсь, чтобы профессор мог за время перехода из кабинета в машину совершить еще какое-либо злодеяние, но ребята действовали по образцу, и, возможно, в этом и заключалась их внутренняя сила.

Поравнявшись с автомобилем отдела преступлений в сфере искусства, где сидела заплаканная Муравьева, Насяев высоко поднял голову и улыбнулся ей ободряющей рыцарской улыбкой. И мне даже стало немного жаль его, располневшего ловеласа-старпера с сияющей, как медный таз, лысиной и заискивающей крысиной рожицей. И мне даже почудилось, что, может быть даже, на семь литров дистиллированной воды в малопривлекательном организме этого убогого деятеля науки есть капля крови испанских конкистадоров.

Да, иногда хроническое недосыпание, нервное перенапряжение, влюбленность и отравление инопланетным ядом дают неожиданный эффект — я понял, что становлюсь сентиментальным. А поскольку мне чувствительность не только неведома, но и противопоказана по профессиональным соображениям, я выковырял из пачки сигарету и закурил, картинно пуская дым вверх. Потом сунул окурок в морду Экзи, и тот принялся, чмокая и рыча, пытаться выгрызть его из моих пальцев. На сердце мгновенно посветлело, с души отлегло, и жизнь прямо на глазах начала становиться все лучше и веселее. Мне подумалось, что из всего этого должна получиться неплохая статья, за которую Михалыч уж точно не станет ссылать меня в управдомы. Краем глаза я заметил, что колымаги Юлия на стоянке уже нет, а значит, Юлу даже в голову не пришло, что я могу возжелать составить ему компанию. Хотя, вполне возможно, он сбежал от перспективы снова пообщаться с Экзи.

Анна в последний раз погладила свою арестантку по руке, захлопнула дверцу, и автомобиль покатил к воротам, подмигивая по очереди разноцветными глазами. И тут только я понял, что за деталь так тревожила меня в ее облике — моя Железная леди сняла свои белоснежные перчатки. Мы встали рядом и стояли, касаясь друг друга только рукавами, пока из двора не выехала последняя машина и брехун Экзи, повисший на моей руке, не проводил ее визгливым тявканьем. Присутствие в его теле инопланетного гостя никак не сказалось на умственных способностях пса. Возможно, фокстерьеры просто порода, обладающая иммунитетом к интеллекту.

— Ненавижу собак, — проговорила Анна и нежно почесала Экзи за ухом.

— Я тоже, — согласился я, продолжая прижимать лохматого дармоеда к правому боку, чтобы он не бросался под ноги прохожим, — и кошек не люблю. Да и людей не то чтобы очень.

Я обнял Анну и притянул к себе, понимая, что другого такого случая больше не предвидится.

Она подняла на меня глаза и спросила:

— Ну и что дальше?

— Как обычно, супергерой и его девушка, помятые, но счастливые, уходят к горизонту прямо в багровое закатное солнце. Тебя такой вариант устраивает?

— Вполне, — улыбнулась Анна и панибратски похлопала меня по плечу, — только давай сразу определимся, кто из нас сегодня будет супергероем.

В дальней подворотне мелькнул кошачий хвост. Экзи тявкнул.

— Ах да, точно, — рассмеялась Анна. — С супергероем все ясно, так что тебе, Ферро, достается роль спасенной принцессы.

— Кем же будешь ты? — спросил я, погладив ее по щеке. Она не отстранилась, только опустила глаза.

— А я буду следователем Анной Моисеевной Берг, у которой на руках все еще висит нераскрытое дело маниакального поклонника Суо, — вздохнула она. — Это твое дело закончилось, Фе, а мое…

Я взял Анну за руку и повел за собой в арку. Может, стоило отправиться в ближайший ресторан или маленькую романтическую кофейню, но у меня под мышкой висел Экзи, которому для абсолютного счастья не хватало только закрытого помещения, полного еды, поэтому мы прошли насквозь несколько дворов и наконец выбрались к маленькому островку зелени с парой качелей посередине. Я отпустил пса, и тот зашуршал в траве, отыскивая какую-нибудь условно съедобную гадость.

— Может, дела ты и не закроешь, — начал я, усаживая мою даму на качели, — но о том, что на самом деле случилось с гобеленами, я тебе расскажу.

Я поцеловал ее в уголок удивленно распахнутого глаза. Анна моргнула и нетерпеливо потребовала, чтобы я не валял дурака и выкладывал все, что знаю.

— Давай лучше я расскажу тебе сказку, — предложил я.

— Да ну тебя, Шатов, с твоими сказками, лучше говори мне правду. Мы взрослые люди, в конце концов. Ты еще не насказочничался там, в подвале?

— А я вообще такое из себя Оле Лукойе, дикое, но симпатичное. Добрый фей. Я расскажу тебе сказку, взмахну волшебной палочкой, и тебе станет все ясно. Только сказку к делу не пришьешь, а доказательств у меня нет. Так что придется верить на слово.

Она согласилась верить. И я все рассказал ей. О том, как когда-то жил в Риммии удивительный мастер роанитовых гобеленов Эвадетто Суо. С мастером случилась беда — во время урагана, что часто бывают на побережье около полиса Йорн-Эвер, где обитал мастер, — его дом рухнул. Суо провел под обломками три дня, но чудом выжил, однако с тех пор его начали терзать ужасные головные боли. Настолько сильные, что он решил убить себя, чтобы прекратить мучения. Но смерть снова не пожелала забрать несчастного. Газеты и журналы на десятках планет кричали о его таланте, покровители музеев и коллекционеры дрались за каждый гобелен, и однажды пришедшая к Суо молоденькая журналистка сказала: «Ваши творения сделали вас бессмертным». Мастер бросил в нее куском роанита, девушка убежала, но ее слова запали в больную душу художника. Он решил убить свои полотна, если это заставит смерть считаться с ним.

Анна слушала меня, не проронив ни слова. По ее щекам текли слезы.

— Он каждый раз убивал себя так же, как уничтожал свой гобелен, — прошептала она. — Какой несчастный человек. Может, окажись рядом хороший специалист по расстройствам психики, его смогли бы спасти. Хорошая сказка, Фе. Жаль, что просто сказка.

— Обижаешь. — Я обнял мою королеву и вытер ладонью ее влажные щеки. — Я изготавливаю свои сказки только из отменной стопроцентной правды. Просто ее нельзя доказать. Я навещал Мэё в больнице после того, как он был ранен. Хотел удостовериться, что медики не закрыли его татуировку. Так мне и посчастливилось познакомиться с великим Эвадетто Суо из Риммии.

— И какой он? — спросила Анна завороженно.

— Старый заносчивый брюзга и большой засранец, — отмахнулся я. Приняв последнюю характеристику на свой счет, из травы вынырнул Экзи и бросился лизать мне руки.

— Может, мне удастся его допросить, — с горящими глазами предложила Анна, — мы снова прокрутим Гокхэ пленку, вытащим Мастера… Только как такое свидетельство оформить…

— Не надо, — попросил я, жалея, что придется разочаровать ее, — он ушел. И я обещал ему, что это будет дорога в одну сторону. К тому же моя мама не позволит тебе, даже ради меня, снова пустить суицидального преступника в тело ее драгоценного Мэё.

Я достал из кармана пачку, в которой оставалась только пара сигарет. Вытащил одну, закурил. Анна, выругавшись вполголоса, взяла вторую. Ее руки дрожали. Пустая пачка, скатившись по ее форменной юбке, упала в траву. Следом тотчас бросился Экзи и принялся яростно жевать, урча и молотя хвостом по стойке качели.

* * *

В качестве эпилога к этому дурацкому делу могу только добавить, что саломарская миссия до Земли так и не долетела. Показательный процесс над зловещими профессорами прошел без сучка без задоринки. Алчный до сенсаций народ получил свой кусок мяса с кровью. Естественно, Санек и его коллеги позаботились о том, чтобы в эту порцию не попало ничего лишнего, но то, что было с такой помпой выдано массе, смотрелось аппетитно и правдоподобно. Пресса бесновалась и ликовала. Михалыч рвал, метал и требовал, чтобы я немедленно взял себя в руки и начал бесноваться вместе с остальными. Я держал чеховскую паузу и бездействовал: пил кофе в библиотеке с дядей Брутей и мамой, потому что дядя Катя улетел обратно в Оксфорд; играл с Отто в бильярд, гулял в парке с Экзи; водил Анну в кино за то, что она водила меня в музеи; помог юному Гокхэ перебраться к нам в комнату для гостей, которую раньше занимал Николаос, поближе к заботливой Марте и восхитительной Саломее Ясоновне. На волне интереса к риммианским гобеленам маме удалось устроить выставку спасенных шедевров Суо, к которым все искусствоведы как один причислили гобелены Мэё. Он, правда, получил с этого свои дивиденды, потому что моя всесильная мать при помощи Анны уверила всех, что именно Мэё отреставрировал спасенные из огня работы Мастера. Гокхэ потом еще раз или два пробовал сам взяться за роанит, но материал, послушный воле великого и несчастного риммианца, под руками Мэё оставался мертв и бел как первый снег, и талантливый мальчик вернулся к своей скульптуре. Я забрел и на его выставку тоже.

Но вот чего я не делал все эти дни, так это ни под каким предлогом не читал журналов и газет и не смотрел телевизора. Зато, когда вся эта шумиха отгремела, в наступившей тишине жахнула моя статья. Жахнула так, что тиражи родной «Галактики слухов» взлетели до небес, Михалыч повесил у себя в кабинете мой портрет, а ребята из редакции своими руками сделали мне из канцелярских скрепок полуторакилограммовый орден. Естественно, я тоже не торопился открывать читателю всю правду о саломарском деле, однако почерк мастера порой очень хорошо скрывает прорехи в повествовании, а безупречный стиль перевешивает смысловые нестыковки. На всеобщем подъеме я выбил себе у шефа пятинедельный отпуск, чтобы с чувством выполненного долга заняться наконец внезапно и таинственно свалившейся на меня любовью.

Часть 3

Аффект бабочки

— Ну, вот и еще один… Еще один гроб, — прошептала Полина Родионовна, сгорбившись так, что брошка на вороте ее шерстяного коричневого платья лязгнула о кофейную чашку.

Мне не хотелось видеть тело. Мертвая пустая форма в ящике не имеет ничего общего с тем, кого ты любил. Некоторые именно за это считают меня циником и черствым мерзавцем. И, пожалуй, они не слишком ошибаются.

Но я не хотел видеть ее мертвой, после того как несколько часов назад мы смеялись и болтали о пустяках, как будто оба собираемся жить вечно.

Мне хотелось запомнить ее живой. Хотелось даже больше, чем выяснить, кто или что виновато в том, что ее больше нет. Но я должен был себя заставить. Не ради трупа, не ради мертвеца со смутно напоминающими ее чертами лица, а ради той прекрасной молодой женщины, которой она была вчера.

Я бегом поднялся наверх, чтобы переодеться.

* * *

— …мы со скорбными лицами выходим на крыльцо, и я со всем возможным тактом пытаюсь вежливо попрощаться… и вдруг замечаю: Юл сидит на корточках около аквариума и тычет пальцами в стекло прямо напротив физиономии здоровенной сторожевой рыбины… В общем, немая сцена. Магдола круглыми глазами смотрит на меня, потом на Юла, а я лихорадочно соображаю, выдать ли его за моего сумасшедшего младшего брата, которого я не могу оставить без присмотра даже на минуту, или просто откреститься от него, сесть в автомобиль и уехать…

Анна зажала рот кулачком, стараясь удержать новую волну смеха.

— Проблема заключалась в том, что это был его автомобиль…

Мне казалось, я мог бы часами болтать всякую чепуху, только бы она смеялась, только бы смотрела на меня такими вот глазами. Солнце отражалось в ее зрачках. Одна сторона моей личности, курируемая, по всей видимости, кем-то с белыми крыльями, откровенно любовалась ею. Вторая, заметно сдавшая позиции за последние недели, обозвала первую «сраным менестрелем» и замкнулась в угрюмом молчании.

Мне нравилось чувствовать себя влюбленным, как школьник. Хотя, стоит признаться, в школе я ни разу настолько не влюблялся.

Мы просто гуляли по городу. В Чигги было жарко и немного душно, но мне казалось, что я вернулся домой, а не прилетел на каникулы на чужую планету. Почему-то на Гриане, на восьмом материке моя продажная репортерская шкура чувствовала себя значительно лучше, чем в родном Питере, в милом дыму отечества. А от того, что мне, правдами и неправдами, удалось заманить на Гриану женщину, которую я люблю, встреча с планетой показалась еще более радостной и долгожданной.

От самого космопорта я волок Анну пешком по плавящемуся от жары коричневатому покрытию дороги. Мимо аккуратных домиков, обвитых внешними аквариумами, где плавали крупные большеглазые сторожевые рыбы. Мы как-то сразу решили первым делом заглянуть к Райсам, а уже потом, заручившись их помощью и поддержкой, поискать себе временное пристанище. Я вел мою богиню на улицу Фрегата, развлекая байками и тайком наслаждаясь ощущением беспардонного счастья. Я, Носферату Шатов, ощущал себя как свински счастливая носатая сволочь, и, возможно, должен был несколько стыдиться этого. Однако от природы бессовестная натура взяла верх. В конце концов, если судьба однажды протягивает тебе горсть леденцов и предлагает угощаться — какой смысл жеманиться и брать по одному. Ведь можно, оттянув карман, ссыпать туда всю пригоршню. Если уж старушка Фортуна полюбила меня таким как есть и радостно скалилась все мои тридцать два года во все свои сорок тысяч белоснежных акульих зубов, а мальчик Купидон подыгрывает мне не за перочинные ножички, я готов держать карман шире.

И самый драгоценный подарок подозрительно щедрой Судьбы шел сейчас со мной рядом, позвякивая брелоком на дорожной сумке и пытаясь кулачком запихнуть смех обратно за плотно сжатые розовые губы.

— Ну и… — протянула Анна, готовая снова рассмеяться любому моему слову.

— Ну и я хватаю парня за шкирку, запихиваю в авто и жду объяснений, и знаешь, что он мне отвечает?!

В уголках глаз моей любимой появились крошечные морщинки, а губы слегка изогнулись. Она смотрела на меня, словно американская домохозяйка на телевизионного комика, готовая расхохотаться до слез от одной только многозначительной, подготавливающей к очередной остроте паузы.

— Он мне отвечает: «Я ее допросил и получил кое-какую ценную информацию…» Представляешь мою физиономию?! Информацию! От рыбы!

Анна снова рассмеялась. И я, грешным делом, подумал, что, если Михалычу однажды все-таки надоест лицезреть в редакции мою глумливую рожу, я первым делом отправлюсь на телевидение и завербуюсь в какую-нибудь второсортную юмористическую канитель. Буду по воскресеньям развлекать с экрана детишек и их замученных мамаш. Если уж мои монологи пробрали такую железную деву, как Анна Берг, школьницы, библиотекарши и медицинские работники будут восторженно визжать от одного моего «Здравствуйте».

Анна смахнула слезинку из уголка глаза.

— Шатов, ты — что-то особенное! — Она глубоко вздохнула, чтобы унять смех и восстановить дыхание. — По-моему, я за всю жизнь столько не смеялась, как сегодня.

— Это потому, что ты была заколдована. Я тебя поцеловал, ты расколдовалась и стала такой смешливой, что, похоже, я могу сейчас показать тебе палец, и ты будешь просто кататься от хохота.

Я демонстративно поднял палец и пошевелил им в воздухе. Анна проследила глазами за моим фривольно извивающимся перстом и расхохоталась до слез и насыщенного клубничного румянца.

Это, пожалуй, немного задевало. Неужели Ферро Шатов настолько смешон, что красивая женщина может покатываться со смеху без особенного повода?

— Что и требовалось доказать, — ехидно заметил я. — Носферату Шатов, король невербального юмора.

— Да ладно тебе, Ферро. — Анна погладила меня по щеке и поцеловала. — Дело не в словах. Пожалуй, скорее в интонации, мимике. Мне кажется, я хохотала бы точно так же, если бы всю дорогу ты читал мне телефонный справочник.

— Если ты имеешь в виду местный телефонный справочник, то ты хохотала бы, даже если бы читала его сама про себя…

Мы повернули на знакомую дорогу. Дом Райсов по-прежнему был самым эффектным строением на улице Фрегата. По тому, насколько неброский аккуратный домик опутан сетью изысканных и сложных внешних аквариумов, можно было без труда догадаться о том, что их проектировала сама Магдола, поскольку заказать такое великолепие у мастера со стороны жителям улицы Фрегата было едва ли по карману.

— Нам вон в тот дом, где цветные трубки сходятся в купол.

Анна прищурилась, вглядываясь.

— А вот под этим кустом я прятался от Хлои при нашем первом и последнем свидании, — добавил я, многозначительно скривившись.

— Гадость, — не задумываясь, ответила Анна, отбивая подачу.

— Ты недолюбливаешь местную флору или Хлою? — не отставал я.

Следователь Берг быстро глянула на меня из-под полуприкрытых от яркого солнца век и с нескрываемой иронией ответила:

— Я долюбливаю тебя, поэтому просто ревную…

Она опять этого не сказала. Уже несколько недель я ежесекундно твержу ей, что безумно влюблен. И, как следствие, ни разу не слышал от нее слов, сколько-нибудь похожих на классическое «Я люблю тебя». Я полностью уверен в том, что она более чем неравнодушна к своей носатой карманной прессе. Но молчит или глумится надо мной фразочками вроде этой. «Долюбливаю…» Нет, все-таки женщины точно произошли не от обезьян, а от какого-нибудь более вредного и непременно симпатичного на вид животного.

Магдола стала еще одним подтверждением моей гипотезы. Она выбежала нам навстречу с радостными восклицаниями, тотчас отослала на задний двор андроида, который попытался преградить нам дорогу, и обрушила на обоих поток вопросов, на которые не удосуживалась услышать ответ. Не успел я представить ей Анну, как она бросилась к ней с объятиями, картаво приговаривая на изрядно покореженном русском:

— Вы прекрасно выглядите, дорогая. Наверное, это потому, что не успеваете есть и плохо спите, — и красноречиво указала глазами в мою сторону, а моя окончательно потерявшая совесть возлюбленная улыбнулась и, подтверждая догадки мадам Райс, едва заметно качнула головой. — А я, Носферату, как видите, выучилась немного болтать по-русски. Очень хочу наконец слетать в Петербург, посмотреть, как живет Хлоя, — и Магдола радостно похлопала меня по руке и поволокла в прихожую.

О женщины, безумие вам имя.

И все-таки я был дома. Наконец-то дома. Очень захотелось сразу позвонить Машке и Гретхен. Но, еще немного поразмыслив, пока Магдола хлопотала, накрывая чай, а Креб, Анна и новая бина Райсов — Линда, стараясь выглядеть непринужденно, говорили о погоде и политике на планетах Договора, решил, что не стоит торопить события. Это для меня восьмой материк — земля обетованная. А впервые оказавшейся в Чигги Анне, вполне возможно, понадобится вечер-другой, чтобы адаптироваться к новой обстановке, прежде чем на нее со столь же крепкими и жаркими объятиями, как приветствия Магдолы, бросятся лучшие подруги ее возлюбленного, с одной из которых к тому же его когда-то связывали отношения, далеко выходящие за рамки платонических.

Всего через пару часов мы оказались подхвачены Магдолой и с присущей ей энергией и жизнерадостностью увлечены в сторону нашего нового жилища. Креба я оставил наслаждаться новой игрушкой — свежайшим творением моего дяди Кати, Катона Ясоновича Шатова, и его оксфордской лаборатории — портативным переводчиком «Апостроф 1021S». Точно такой же висел сейчас за правым ухом у меня и у Анны. Название новой линии дядя Катя придумал сам. Однако чрезвычайно щедрая к нашей семейке в плане лингвистическом Судьба наделила моего дядюшку особой, дискретной фантазией, время от времени начисто пропадавшей с низменной целью наставить ему рога. Идея самому придумать название для новой модели переводчика пришлась именно на такой период охлаждения отношений с воображением, поэтому Катон Шатов, не мудрствуя лукаво, назвал переводчик «апострофом» за соответствующую форму. Новый «апостроф» поддерживал тысяча двадцать один язык (то есть тридцать шесть процентов известных науке языков Земли и стран Договора). Кребу я, как настоящий друг семьи, привез «апостроф», загруженный самыми последними версиями наиболее популярных на Гриане и Земле языков, и он, как неплохой лингвист, искренне наслаждался новинкой. Заигравшись, даже не вышел нас провожать, что для сверхучтивых и вежливых грианцев было подобно оскорблению. Однако я, неоднократно ездивший российским наземным общественным транспортом, знал толк в настоящих оскорблениях и простил ученому мужу свойственный всем ученым мужам, да и неученым тоже, всепоглощающий интерес к новому детищу технического прогресса. К тому же бестактность Креба с лихвой компенсировала Магдола, подарившая Анне новенький коммуникатор, заверив, что сотрудникам корпорации как раз выдали в «служебное пользование» новейшие «КОМы», усовершенствованные самой Марь. И «Креб все равно не пользуется этой устаревшей моделью». Причем оказалось, что «старье» выглядит лучше моего проверенного боевого коммуникатора, выигрывает в диагонали и… о, зависть!.. поддерживает в условиях чиггийской связи видеозвонки и даже межпланетный канал. Увидев это чудо в руках не подозревающей о ценности подарка Анны, я едва не допустил такой же бестактности, как Креб. Уж очень велик был соблазн подержать в руках новую игрушку. Анна не заметила моей заинтересованности коммуникатором, Магдола не подала виду. Линда, похоже, нам не слишком обрадовалась, хотя и пыталась старательно скрыть свое недоверие к землянам. Она оставила Креба развлекаться с переводчиком, но не стала нас провожать, а вызвала андроида и принялась шумно сгребать листву и сметать с коричневых дорожек желтую пыльцу. Андроид, которого Кребы назвали Августом, помогал ей. Он не только делал все за хозяйку, которая в сердцах слишком резко дернула шнур пылесоса для уличной пыльцы и едва не угробила несчастную машинку, но и, оглядываясь раз в тридцать секунд, сканировал местность.

Мне это показалось странным, но Магдола заверила меня, что Август — подарок Марь каждой семье работника корпорации и он делает по дому любую работу втрое лучше Креба, как и все ребята из линейки ААС-201. Я успокоился. «Аски» уже лет пять были признаны всеми домохозяйками планет Договора как лучшие помощники по дому и саду. Видимо, корпорация в последнее время здорово шла в гору, раз Марь выдала каждой семье по «асочке» за собственный счет.

— Линда хотела назвать его Юлием, — вскользь заметила Магдола, — но я не позволила. Юл хоть и андроид, но он мой зять. И я буду его защищать, даже если Линде это не нравится. Но вас не должно это смущать. Линда умная и добрая бищина, просто тяжело переживает, что у нее нет своих детей. Боюсь, она уже перенесла свою привязанность на Августа. Хорошо, что у нас сейчас нет средств заказать ему индивидуальную внешность, а то Линда уломала бы Креба сделать Августу новое лицо, чтобы ее электронное чадо не было похоже на соседских.

И правда, пока мы шли мимо домов, то здесь, то там в садах я замечал других Августов, помогавших своим хозяевам. Даже поглощенные работой, они бросали на нас быстрые взгляды.

— Добрый день, Витязь, — поздоровалась Магдола с андроидом, появившимся из низкой, заросшей жемчужным грианским вьюном и вполне земным хмелем калитки. — Ваша хозяйка у себя?

Молчаливый Витязь отошел в сторону, пропуская нас во двор, и тотчас исчез в глубине сада. Но я был уверен, что он все еще наблюдает за нами. Я подумал, что при случае стоит сказать Марь, что ее затея с андроидами не такая уж безобидная. Однако тотчас обругал себя за глупость. Бунта машин можно бояться лет в пять-шесть. В моем возрасте давно пора понять, что люди намного опаснее. Машины Марь в принципе неспособны восстать.

Я усилием воли перестал искать в сплетении ветвей силуэт Витязя. Из скромного особнячка, окруженного живописно заросшими клумбами, нам навстречу с внушительной грацией циркового бегемота появилась старушка — крупный, благородных очертаний божий одуванчик с гладко зачесанной круглой седой головой, пристальным недобрым взглядом и огромной брошью под подбородком.

— Разрешите представить вам мою большую подругу, Полину Родионовну Стерн, — проговорила Магдола, старательно выговаривая русские слова.

— Аполинарию Родионовну. — Саркастически улыбаясь одним уголком рта, старушка с неожиданной теплотой посмотрела на Магдолу. Видимо, это был какой-то особенный, давно заведенный ритуал, потому что сразу после этих слов Магда, видимо, расслабилась и оживилась. Похоже, что высокое соизволение называть ее Аполинарией служило знаком расположения старушки Стерн. И я мог поставить новый коммуникатор Анны на то, что именно бабушка Стерн учила Магдолу русскому.

— А это Анна и Носферату, большие друзья нашей семьи и Греты Эрн, которые, если вы не против, хотели бы погостить у вас несколько дней.

Старушка по-военному развернулась на каблуках и махнула рукой, приглашая следовать за ней.