Носферату

Санек подвинул мальчишке-адвокату бумагу, которую тот прочел раз, другой, на третий поднял глаза на Санька и отодвинул, отказываясь подписывать.

— Тогда прикройте дверь с той стороны, — посоветовал Санек.

— Вы прогнали моего адвоката, — заметил Насяев. — Вы знаете, что вас за это по головке не погладят, уважаемый.

Санек подвинул отвергнутую адвокатом бумагу профессору, тот прочел ее и задумчиво пожевал губами.

— Что ж, его право не соглашаться на чистку памяти, — заметил он. — Значит, теперь разговор пойдет серьезный? По-взрослому?

— Теперь можно говорить начистоту, — подтвердил Санек. Но уже не тем спокойным и ровным голосом, которым говорил пару минут назад с Муравьевыми. Гулкие низкие звуки отразились от стен и заполнили все пространство вокруг нас. Я почувствовал, как замершее на границе слуха эхо его голоса отозвалось где-то в моем позвоночнике, и опустился на стул. В одно мгновение глаза, смотревшие из-под пшеничной челки, засверкали гипнотическим огнем, и Санек придвинулся к невольно сжавшемуся Насяеву, как удав, уже выбравший себе жертву. Наверное, окажись на моем месте кто-то другой, он не увидел бы ничего особенного — только матерого разведчика, приготовившегося давить своего противника до тех пор, пока не получит желаемого. Насяев понял, как ошибался, считая дело завершенным.

— Да, Павел Александрович, — проговорил тот, кого не стоило называть Александром, — мы можем осудить вас за кражу произведений искусства. Вы пойманы с поличным, и с этим уже ничего не поделать. Выйти сухим из воды не получится точно. Но это не значит, что вы освободитесь через пару лет и заживете как сыр в масле. Вы, профессор, установили следящее оборудование в кабинете академика Штоффе и пытались продать информацию, составляющую государственную тайну. Вы — государственный преступник, предатель родины.

В устах Санька эти слова отчего-то звучали совершенно не высокопарно, возможно, за счет общего флера безграмотности речи разведчика. Так доктор озвучил бы неутешительный диагноз — сокрушенно, сочувственно, но серьезно. Так, чтобы стало ясно — изменить ничего нельзя. Все плохое уже произошло, и никакого «все обойдется» не предполагается.

— Сейчас у нас не так много доказательств вашей шпионской деятельности, гражданин Насяев, — продолжил он, — к сожалению, как вы бдительно заметили, ваши саломарские подельники, скорее всего, погибли в огне. Они пока не были найдены. Я подчеркиваю — пока. Наш сотрудник побывал на Саломаре и наблюдал, как тот, кого саломарцы называют «невидимым богом», потушил пламя. Так что, если у ваших камней не повреждена система внешней защиты — а этот вариант мы и предполагаем, раз кто-то из них разрезал андроида в кабинете Штоффе, — так вот, они могли не погибнуть в огне. Последствия взрыва в квартире академика еще устраняются, так что ни в чем нельзя быть уверенным.

— Надежда умирает последней, — кротко кивнул профессор. — Может, они и спаслись. Жаль, если ребята сгорели. Они, конечно, почти не могли общаться. Объяснить им задание было так трудно. Словно втолковываешь трехлетнему ребенку, как припаять светодиод. Но все-таки когда-то были разумные существа, почти люди. А память у полиморфов — просто чудо. Объем огромный, да и визуально могут передать. Действительно, можно было сделать на этом хорошие деньги. Жаль, не получилось. Но измену родине вы на меня не повесите. Я экспериментировал с саломарскими камнями, я научил их копировать произведения искусства. Но на суде я скажу, что хотел похитить и продать гобелены Суо и ни в коем случае не стал бы собирать информацию в кабинете Отто Штоффе. Я поведаю прессе такую историю, что журналисты будут обсасывать ее еще долго и в конце концов сделают из меня Робин Гуда, а из вас — бугимена, таящегося в темном шкафу государственной махины.

Санек покачал головой:

— Нет, профессор, вы сядете. Причем сядете тихо и скромно, так что журналисты быстро забудут про вас. Мы дадим им другую историю, публично оправдаем Муравьева. И заверим общественность, что это была провокация. Подарим саломарцам пару космолетов за консула, и снова наступит мир. Вы будете сидеть, потому что вор должен сидеть в тюрьме. А наши сотрудники тем временем найдут еще доказательства того, что вы хотели сделать из саломарских камней новое средство сбора секретной информации. И тогда я не завидую вам, гражданин Насяев.

Павел Александрович побледнел, но старался держаться уверенно. По блестящей лысине покатилась капелька пота. Мне стало жаль его, и я протянул профессору платок. Он вытер лицо и макушку и вопросительно взглянул на Санька.

— Судя по вашей интонации, есть варианты? — сказал он тихо. — Вы предложите мне шпионить для вас? Но без моих, — он снова невесело усмехнулся, — саломарских подельников я шпион по меньшей мере посредственный. Если вам нужна информация о камнях — я готов рассказать все, что знаю, но ваш свидетель, этот Урос, кажется, может поведать существенно больше. Так чего вы хотите?

— Саломарцы требуют выдачи того, кто убил Раранну, — проговорил Санек. — Я не исключаю, что вы сами, профессор, сообщили им о смерти консула. Не докажи мы невиновность Муравьева — это грозило бы войной. Общественность поднялась бы на защиту героя. Понятно, что силы Земли не сравнить с тем, что имеет Саломара. Они без нашего транспорта даже неспособны покинуть планету. Отношения были бы разорваны. Беспилотники прекратили летать за саломарскими ископаемыми. Вы добились бы своего и начали тайком возить камешки. Но теперь, раз саломарцы требуют, мы должны отдать вас. Ваша вина не доказана, поэтому мы отдадим вас как подозреваемого. Перешлем на Саломару улики и отчеты. Как думаете, Носферату, — обратился он ко мне, — ваш дядя Катон Ясонович согласится перевести на саломарский результаты экспертиз и обысков?

Я кивнул, пока еще не понимая, к чему он ведет.

— Ответьте еще на один вопрос, Ферро. Распечатки Уголовного кодекса саломарских осьминогов у вас? Что там говорится о том, как выясняют, виновен подозреваемый или нет?

Я в двух словах описал ритуал с «невидимым богом», который спасает невиновного. Насяев заерзал, по привычке потирая ладони. Я набрал Юлия и попросил принести в отдел распечатку и электронную версию перевода УК Саломары.

— Как думаете, Павел Александрович, вам дадут камень? Подберут первый попавшийся полиморф с полоумным хозяином внутри, который не сумеет справиться с системой защиты, и мономолекулярная нить разрежет вас на аккуратные кусочки? А может, «невидимому» окажется все равно. Тогда вы сгорите.

Я не знал, куда смотреть и что думать. Насяев выглядел жалко. Земляничный профессор обладал, судя по хитроумности его плана, фантазией, достаточно развитой, чтобы нарисовать в красках все описанные Саньком перспективы.

— Варианты? — повторил он, не поднимая глаз.

— Есть, — уже не так грозно сказал Санек. — Вы можете признаться в убийстве Раранны. Тогда мы отдадим вас как виновного, и вы займете место консула Саломары, согласно их юридическим странностям, которые эти пауки считают законами. Мы забудем о ваших прегрешениях, а вы будете делать то, что планировали, — поставлять в Россию саломарские полиморфы. В благодарность за помощь родине мы прикроем глаза сквозь пальцы на ваши прошлые ошибки.

— Прикроете глаза сквозь пальцы, — повторил с каким-то мазохистским наслаждением Насяев и добавил, махнув мягкой ладошкой: — Впрочем, Розенталь с вами, я согласен. Подпишу все необходимые документы. Видно, такова моя судьба.

Он продолжал бормотать что-то о покорности судьбе, пока Санек, на удивление — без единой ошибки, диктовал ему признание в убийстве. В таком деле признаваться абы как не позволят, как ни крути. Нашего брата, умного человека, так и тянет к языку художественному, образному, красочному, так недолго и правду сказать. В красивых завитках, как бы ни уверяли вас в обратном старики-классики, истины не скроешь. Сам не заметишь, как в сравнениях и метафорах вывернешь все нутро, и тотчас набежавшие зигмунды и карлы-густавы начнут копаться в твоей душе и со сладострастным причмокиванием совокуплять сознание с бессознательным. То ли дело благой и верный канцелярит, за железобетонными блоками которого можно скрыть все, что угодно: танки, армии, убийства и предательства, саму жизнь, оставив лишь ограниченный набор фраз, сухих, обкатанных на языке миллионов судей, приставов, адвокатов и оперов и доведенных до бессмысленности тысячекратным повторением. Это как построить фоторобот преступника, имея в руках только кубики Лего — можно и не пытаться.

Павел Александрович Насяев не хуже меня понимал, что художественность в его ситуации только во вред, поэтому покорно выписывал под диктовку громоздкие официально-деловые конструкции. Я с грустью подумал, что дело закончено.

Будет жаль расставаться с ним. Редко судьба дает возможность сунуть нос в такую славно сочиненную кашу, которую пришлось расхлебывать сразу нескольким службам.

Я с надеждой глянул на Санька, напряженно следящего за тем, чтобы профессор писал только то, что положено. Подумал, что неплохо было бы выпросить все же у этого майора Пронина эксклюзивчик, а то Михалыч выжрет плешь в моей шевелюре и не станет спрашивать, насколько я за последнюю пару дней помог родине.

Мне ужасно хотелось курить. Может, именно поэтому довольное спокойствие, которое должно было явиться с окончанием дела, все не приходило. Что-то тревожило меня, глодало, мучило.

Я бросил взгляд на Насяева, и в то же мгновение Павел Александрович поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд у него был совсем не затравленный. В нем не наблюдалось и следа обреченности, покорности, о которой он столько твердил. Профессор казался — я опешил от этого открытия, — он казался довольным!

Каким-то образом мы умудрились сыграть ему на руку.

Он с самого начала собирался на Саломару! — понял я вдруг совершенно ясно. Обрывки фраз, детали, крошечные шероховатости, мешавшие мне считать это дело законченным, мгновенно всплыли в памяти.

Объяснять все это Саньку времени не оставалось. Я выбежал из допросной, провожаемый недоуменными взглядами профессора и разведчика, и набрал номер Анны. Телефон оказался выключен. Значит, следователь Берг все еще занята беседой с Муравьевыми. Позвонил Юлию.

Он даже не стал пререкаться, выслушал мои путаные команды и отбился. А я рванул по лестницам вверх из полуподвала, по дороге пытаясь узнать, где могу найти следователя по делам о преступлениях в области искусства Берг.

Уже влетая на второй этаж, я понял, что не успеваю. В дальнем конце длинного, заполненного людьми коридора я увидел крупную фигуру Муравьева. Они с женой шли к лифтам. Анна уже попрощалась с ними и торопилась назад в кабинет, разобраться с формальностями и наконец завершить свою часть дела.

Кричать было бессмысленно. Я отчаянно ринулся в толпу, расталкивая людей локтями, и приготовился к тому, что Валерия Петровича мне не догнать. Но тут дверь одного из кабинетов приоткрылась совсем немного, едва ли на ладонь, но створка замерла, подрагивая, будто кто-то пытался удержать ее и не мог. Под ногами спешащих по коридору людей раздался верезг и сердитый лай.

— Экзи, — позвал я, надеясь на достаточный словарный запас пса, — кушать! Еда!

Это слово пес расслышал бы даже через рев Ниагары. Он рванул через холл ко мне с такими воплями, что те, кто оказался рядом с ним, шарахнулись к стенам, спешащие сотрудники замерли, отыскивая глазами источник странных звуков и пытаясь оценить степень опасности. Обернулись и Муравьевы. Лифт за их спинами гостеприимно открыл двери, тотчас наполнился людьми и отбыл. Валерий Петрович снова раздраженно нажал кнопку вызова, но рядом с ним вырос Юлий и, вежливо что-то втолковывая, повел профессора и его супругу обратно в сторону кабинета, откуда они только что вышли. Я, напрягая остатки сил, рванул к ним.

— Валерий Петрович, — просипел я, пытаясь отдышаться, — вас еще раз просят спуститься в допросную. Нужно прояснить несколько моментов. Ирина Алексеевна может остаться у Анны Моисеевны и подождать вас.

— Это срочно? — церемонно поинтересовался Муравьев. — Меня недавно освободили из-под стражи. Я хотел бы увидеть дочерей, да что там, принять душ, в конце концов.

— Это чрезвычайно срочно, — ответил я, благодарно кивнул Юлу, забрал у него из рук распечатки перевода саломарского Уголовного кодекса, попросил проводить даму к следователю Берг и повел Муравьева обратно. Экзи ткнулся мне в ноги, ожидая подачки. Я подхватил его под живот и сунул в руки Юлию. Он посмотрел на меня и снова промолчал.

* * *

Всему виной журналистский нюх. Я судорожно думал, в какую логическую обертку завернуть мою интуицию, чтобы Санек не попытался оторвать мне голову.

Поэтому, как только Муравьев переступил порог кабинета, я отозвал Санька в сторону.

— Очередной цирк, Шатов? — спросил он устало. — Не наигрались? Все, закончено дело. Идите домой, курить и спать. А утром придете на частичную чистку памяти.

— Да это ясно, — отмахнулся я, выглядывая через его плечо на неслышный диалог взглядов Муравьева и Насяева, — только не все так.

Санек вздохнул и велел выкладывать. Я принялся путано объяснять, но сбился, потому что рядом возникла рассерженная Анна, а за ней — бледная Ирина Алексеевна.

Анна принялась вполголоса стыдить меня, Муравьева бросилась к мужу, но тот лишь сдержанно отстранил ее, направляясь ко мне за обещанными объяснениями.

— Простите, профессор. — Я упал на стул. — Не могли бы ответить еще на пару вопросов? И, если позволите, я закурю.

— Курите, пес с вами, — бросил он, — хоть пляшите, только дайте нам, в конце концов, уйти домой.

— Скажите, когда вы узнали о саломарских камешках?

Валерий Петрович не мешкал с ответом.

— Сегодня, — отозвался он. — Когда вы показали мне господина Уроса. Сам не понимаю, как я мог упустить такое!

Я кивнул, соглашаясь, набрал номер дяди Брути и включил громкую связь.

— Дядя Брутя, — бросился я с места в карьер, — не здороваюсь, некогда. О чем тебя спрашивал профессор Муравьев, когда вы общались перед тем, как его забрали?

— Здравствуй, Ферро, — невозмутимо проговорил в трубку дядя, — он спрашивал о кулоне на шее Раранны. Говорил, что это важная улика. Я просил Салю передать тебе. Она что, забыла?

Я заверил дядю, что мама ни в чем не виновна, и отключился.

— Брут Ясонович что-то напутал, — произнес Муравьев с достоинством, — он плохо чувствовал себя при нашей последней встрече. Возможно, ему показалось.

— Возможно, — согласился я.

— Я могу быть свободен?

— Можете, — ответил Муравьеву Санек, — и прошу извинить Носферату Александровича.

Муравьев развернулся к двери. И я не выдержал.

— Это же он все спланировал! — крикнул я, не зная, что еще сказать. — Да, теперь все выглядит так, будто мозг этой операции — Насяев. Но на самом деле все придумали вы, Валерий Петрович. И мой дядя не мог ошибиться, потому что не знал про камень на шее Раранны до вашего разговора. Я снял камень. И я знал о «невидимом боге» — мой помощник, слетавший на Саломару, рассказал мне. Но дядя Брутя не знал ничего. Так что о камне рассказали ему вы. Вы пришли к нему не затем, чтобы успокоить совесть, а затем, чтобы снять потенциального свидетеля с шеи консула. Павел Александрович разбудил камни, но разобраться в их природе и психологии удалось лишь вам, профессор. Вы же не только биолог, но и ксенопсихолог, не так ли? Вы не сказали своему другу, что на шее у Раранны висит более ценный полиморф, чем все те, что есть у вас. Вы сделали все, как планировали, выстрелили в саломарца, обставили все как состояние аффекта. Насяев застрелил консула в коспопорту. Все декорации были готовы к тому, чтобы сделать вас героем, а вашего друга — провокатором и предателем, которого отдадут саломарцам. Потом вы пришли к нам с дядей Брутей и устроили весь этот спектакль с признанием только затем, чтобы забрать Уроса. Вот кто мог стать действительно идеальным сообщником. Пока Павел Александрович любовался Саломарой, вы не сидели, запершись, а изучали планету. Думаю, вы знали, что у консулов на груди висят камешки поразумней самих правителей планеты. Но вам не повезло, я решил отпилить голову консулу, чтобы вывезти тело из космопорта, и забрал полиморф. Поэтому, даже воспользовавшись тем, что мой дядя отравлен саломарским ядом и не может вам препятствовать, и осмотрев тело у него дома, вы не нашли того, за чем охотились.

Я заглянул в глаза Насяева. Он был удивлен, хоть очень старался этого не показать. Валерий Петрович Муравьев побагровел, словно римский легионер при встрече со львом. Его щеки и лоб налились темной кровью. По всей видимости, наш бровастый профессор не был не только дураком, но и трусом, и сделать ставку на его добровольное признание оказалось бы с моей стороны непростительной глупостью.

— Значит, после того, что вы тут нагородили, у вас ничего нет? — воскликнул Муравьев, слегка улыбнувшись. — Что ж, я извиняю вашего консультанта, — обратился он к Саньку. — У юноши слишком богатая фантазия. Что поделать, отпечаток профессии журналиста. Но в следующий раз, когда позволите ему высказывать свое мнение, следите за тем, чтобы господин Шатов не слишком увлекался. Я человек простой, но, как я понимаю, в этом кабинете бывают и другие посетители.

Санек кивнул ему, но поднялся с места и встал рядом с Валерием Петровичем, загородив ему путь к двери. Профессор попытался обойти его, не меняя своей ленивой позы — рука в кармане.

— Верно, — вежливо согласился Санек, — Носферату Александрович иногда теряет контроль над своим воображением. Но в его словах есть доля выводов.

— Истины, — поправил я, не сдержавшись.

— Истины тоже, — вновь согласился Санек. — Поэтому, профессор, разрешите попросить вас присесть. Что у вас есть еще, Ферро?

— В принципе фактов почти нет, — пожал плечами я. — Скорее наблюдения. Профессора слово в слово повторяли историю вечера убийства. Значит, либо у них один на двоих словарный запас, либо история была заучена обоими, чтобы не сболтнуть лишнего. Сначала я думал, что Валерий Петрович так напряженно смотрит на Уроса, потому что впервые видит полиморф, но потом вспомнил о том разговоре, что мне велел передать дядя, и подумал, что профессор, возможно, знал о мономолекулярной нити, которой вооружены камни с Саломары. Думаю, когда вы, Павел Александрович, собирались на квартиру к академику Штоффе, ваш друг Валерий Петрович не предупредил вас о том, что гобелены могут за долю секунды разрезать вас надвое лишь потому, что компьютер, управляемый полусумасшедшим саломарцем, посчитает вас угрозой?

— Я все уже подписал, — ответил Насяев тихо, но не мне, а Саньку, — отчего вы позволяете этому писаке поливать Валеру грязью? Это гадко. Ничего подобного быть не могло. Я подставил своих друзей и за это должен буду умереть вдали от родной планеты. Но они. — Он бросил полный боли взгляд на Ирину Алексеевну. — Ни в чем не виноваты.

Я невольно подумал, не хотел ли Муравьев, помимо прочего, услать на Саломару потенциального соперника. Уж очень нежно поглядывал на его супругу Насяев. Но озвучивать эти мысли не решился.

— Вдали от родной планеты вы умирать не собираетесь, уважаемый Павел Александрович, — ответил я. — Вам нравится Саломара. Когда вы рассказывали нам с дядей о ней, вы не лгали. Думаю, у вас с самого начала была договоренность с Агравой о том, чтобы Саломара попросила выдачи убийцы их консула. Так вы могли сами контролировать, какие полиморфы пойдут на Землю. Ведь большая часть из них совершенно ни на что не годна. Однако в то время, пока вы находитесь на Саломаре, кому-то следовало позаботиться о том, чтобы дивиденды от этого дела были сохранены и приумножены, дела шли так, как полагается, и партнеры не обманули вас. Кто-то собирался торговать полиморфами здесь, на Земле. Тот, кто может много ездить по миру — на конференции, съезды, в командировки от университета. Человек, которому вы, Пал Саныч, доверяете как себе. Я почти уверен, что, когда вы выбирали с Валерием Петровичем, кто из вас поработает саломарским консулом, он всячески подчеркивал, что у него семья, а у вас — лишь непростые отношения с ревнивой женой.

Насяев не выдержал, вспыхнув:

— Не ваше дело, с кем у меня отношения! Валера никогда не обманул бы меня! Все, что вы говорите, бред и ересь. И я приложу все усилия, чтобы об этом узнало ваше, — он ткнул пальцем в Санька, — начальство!

Тем временем Санек сделал шаг к Муравьеву, все еще стоящему на полпути к двери с оскорбленным видом стареющего Байрона.

— Вы ни о чем не хотите рассказать, Валерий Петрович?

Бровастый профессор неторопливо сел, спрятав руки под столом, вскочившая вслед за ним жена осталась стоять за спинкой его стула.

— Как я понимаю, этому шапито не будет конца, — проговорил он. — Я признался в убийстве Раранны, меня оправдали. И оправдали вы же! Но теперь, оказывается, я какой-то межпланетный аферист. Вы хоть понимаете, что говорите? Я ученый с мировым именем. А вы делаете из меня… мелкого жулика, ворующего минералы у не слишком умных инопланетян. Вам самим не гадко от ваших методов?

— А что, если мы не выдадим Павла Александровича Аграве? — предположил как бы невзначай Санек, постукивая по бумаге, недавно подписанной Насяевым. — Он признался в убийстве дипломата, взят с поличным в момент кражи ценных полотен, что уж говорить о лжесвидетельстве. К тому же подозревается в шпионаже. С таким набором преступлений мы легко отыщем ему место на родной планете.

Насяев фыркнул, напоминая, что недавно ему уже грозили тюрьмой.

— А как же то, что вы мне предлагали? — спросил он.

— Теперь этот вариант уже не вариант, — заметил Санек, — вы начнете в обход нашего договора слать камни вашему подельнику, а он будет торговать ими здесь, на Земле? Это нас не устраивает. Мы лучше выдадим вас, Валерий Петрович, — при этих словах Муравьева всхлипнула и прижала пальцы к губам, — вы проведете много лет на планете, которую ненавидите, и ради того, чтобы вам разрешили вернуться, будете делать все, что попросят.

— А вот этого у вас не выйдет, подстраховались, — зло прошипел Насяев. Он потребовал свой портфель, вынул из него флешку и подключил ее к компьютеру Санька. Мы все уставились на документ, который профессор считал своим последним козырем. Скан расшифровки радиограммы с Саломары, где Аграва требовал выдачи убийцы консула Раранны профессора Насяева.

Я внутренне поаплодировал выдержке Павла Александровича. Переиграть его одного казалось не под силу, вдвоем с Муравьевым они были каким-то совершенным, невообразимым, неодолимым злом.

— Что ж, удачный ход, — задумчиво поскреб щетину на подбородке Санек, — похоже, Саломары вам не избежать. Может, вам даже удастся переслать на Землю камни так, что мы не узнаем. Но уверены ли вы, что ваш друг не приберет себе все, что вы собираетесь получить?

Насяев не ответил.

— Я могу идти? — надменно спросил Валерий Петрович. — У вас все? Как я понял, улик против меня у вас больше нет.

Санек глянул на меня с надеждой. Вдруг в рукаве паяца Шатова обнаружится что-то стоящее. Но у меня не было ничего, кроме призрачного шанса настроить сообщников друг против друга.

— Пожалуй, вы правы, — ответил я. — Есть, конечно, подтвержденное свидетельскими показаниями покушение на убийство инопланетного дипломата. Но к этому обвинению вы подготовились хорошо, и любой мало-мальски пригодный адвокат в два счета сумеет обеспечить вам всевозможную непредумышленность, состояние аффекта и прочее, прочее, прочее… А из вашего друга Павла Александровича, если, конечно, он не решится свидетельствовать против вас…

Я выразительно посмотрел на Насяева, но он с героически-мученическим видом покачал головой.

— …уже получился неплохой подстрекатель к преступлению, этакий профессор Мориарти, корень всех зол, на фоне которого стараниями так полюбивших вас газетчиков вы засияете, как херувим на рождественской елке. Но, кроме этого, на вас, увы, ничего серьезного нет.

Профессор Муравьев улыбнулся всем широкой искренней улыбкой непойманного, а следовательно, не вора и оперся ладонями на стол, собираясь подняться со стула и уйти. Я снова посмотрел на него и в одно движение вцепился в его правую руку. На ней чуть выше основания большого пальца виднелось едва различимое розовое пятно.

— Вы ведь знаете, что это такое, профессор? — спросил я. — Вы копались в останках мертвого саломарца, верно, очень осторожно, но все равно без перчаток. Этот кружок на вашей руке — след саломарского яда.

Я расстегнул пару пуговиц рубашки и показал бордовые круги на плече.

— Неужели вы не видите, Павел Александрович, что ваш друг уже пытался обмануть вас, забрать полиморф Раранны! С более разумным полиморфом он, отправив вас на задворки космоса, мог развернуться вовсю, а вы даже не узнали бы об этом. И вы готовы защищать его даже теперь?

Профессор коротко кивнул. Достаточно было одного взгляда на Насяева, чтобы понять — дело не в Муравьеве и настоящей мужской дружбе. По всей видимости, я все-таки переоценил негативную сторону темной извилистой души сентиментального физика — профессор действительно был готов принести себя в жертву, позволив другу и идейному вдохновителю выйти сухим из мутной воды. Возможно, и природное лакейство этого ученого мужа, помимо богатейшей гаммы отрицательных, имевшее, по всей видимости, еще и положительные стороны, заставляло его преклонить колено и ждать взмаха секиры правосудия, стоически сохраняя феодальную верность своему соратнику и господину.

Я вгляделся в пасмурное, решительное и оттого даже немного приятное лицо Насяева и в лучащееся радостью лицо Муравьева и понял, что каждый из них так и остался в какой-то мере для меня неразрешимой загадкой. И единственное, что без труда читалось на физиономиях обоих преступников, так это уверенность, что «наконец-то все кончилось». Но если мои руки и были пусты, то в комнате насчитывалось как минимум еще четыре рукава, из которых предстояло появиться паре-тройке козырей. Я бросил взгляд на Анну Моисеевну, надеясь, что она готова принять подачу.

— Едва ли то, что я умудрился шаркнуть рукой по щупальцу мертвого консула, делает меня преступником. Я для вас неуязвим, как Ахиллес, не так ли? — продвигаясь к дверям вместе с оторопевшей и совсем растерявшейся женой, спросил меня Муравьев. Ощущение «конца партии» вернуло ему хорошее настроение и чувство юмора. Я промолчал. Однако в этот момент бледные пальцы Анны, оказавшейся за спиной супругов, сомкнулись на запястье профессора.

— Ну что вы, Валерий Петрович. Неуязвимых у нас нет. И даже несмотря на то, что ваш друг решил защищать вас, вряд ли после сегодняшнего дня вы заживете так же счастливо и припеваючи, как раньше.

Профессор инстинктивно попытался высвободить руку. Но с другой стороны беззвучно и внезапно, словно соткавшись из воздуха, его подхватил Санек.