Носферату

— Благодарю вас, Павел Александрович. — Я отвесил профессору легкий, но церемонный поклон.

— Так вот, Ирина Алексеевна, ваше отсутствие в той части машины, где находились гобелены, было необходимо для того, чтобы заменить гобелены копиями. Точно такие же черные щупальца поместили оригинальные гобелены Суо в футляр к шедеврам Гарра, которые Павел Александрович, естественно по дружбе, попросил положить в бронированный кузов. Так?

Благодарность исчезла из глаз Муравьевой. Она начала понимать, по чьей вине сейчас летит в трубу ее карьера искусствоведа.

— Естественно, — продолжил я, — при передаче гобеленов хозяину ни у кого не возникло даже мысли о том, что шедевры могут быть поддельными. Перед погрузкой работы прошли все возможные проверки. А Ирина Алексеевна знает их рисунок наизусть и лично убедилась, что это те самые гобелены.

— То есть, — возмутилась Муравьева, — вы хотите сказать, что гобелены в машине вернулись со мной в музей… В этом футляре.

— Да, — кивнула Анна. Я видел по глазам, как ей жаль Муравьеву. Любой другой на месте Ирины Алексеевны совершил бы ту же ошибку — не заметил подмены гобеленов.

— Они были под подкладкой футляра для работ Гарра все это время, — подхватил я. — Вы не могли предположить, что в пустом фургоне может происходить такое. Но у человека, которого вы считали другом, оказались весьма искусные и совершенно неизвестные на нашей планете сообщники. Все это время шедевры Суо находились в помещении хранилища, в качестве части коллекции профессора Насяева, ожидая экспертизы. Их и ваших инопланетных сообщников вы и пытались спрятать от нас, профессор, когда пришли похищать уцелевшие в огне гобелены? Это было неосторожно. Очень неосторожно и наивно, почти так же, как разведать обстановку на квартире Отто Штоффе и попытаться снять поддельные гобелены лично. Однако вы явно не предполагали застать там такое скопление народа. Тогда-то вы и состряпали, что называется, «белыми вилами на воде» вашу историю про статью для «Физического вестника» и подающего надежды аспиранта. Вы решили, что ваши инопланетные друзья сгорели. Вы запаниковали, не так ли? Они были нужны вам?

Санек кашлянул в кулак, и я понял, что свернул на скользкую почву. Ни звука о шпионаже — таким было условие моего присутствия в допросной. Профессор внимательно следил за нашим обменом взглядами и сделал свои выводы. Он приосанился и стал чуть увереннее, хотя все еще избегал смотреть в сторону четы Муравьевых.

— Но тут вы узнали, что уцелевшие гобелены будут выставлены, — продолжил я, — а потом отправятся на экспертизу. Тогда вы и решились на рискованный шаг. И погорели, уважаемый, как и ваши подделки.

— Как я понял, мои… сообщники погибли при взрыве? Как тогда вы собираетесь доказать эти совершенно невероятные предположения, господин Шатов? — уверенно заявил Насяев. Его бедняга адвокат выглядел так, словно готовился в любое мгновение броситься прочь, проклиная тот день, когда поступил на юридический, но профессору было плевать на затравленный вид молодого человека. — Вы не можете доказать, что я связан с этими инопланетными… существами.

— Можем, профессор. — Спокойствие давалось мне с трудом, но я старался говорить ровно и уверенно. — Но сначала, если мне позволят господа следователи, я расскажу вам сказку.

Анна приподняла бровь и не возразила, но посмотрела на меня опасливо. Санек кивнул и не задал ни единого вопроса. Видимо, даже не допускал мысли, что такие, как я, могут попытаться шутить с такими, как он.

— Известно ли вам название Саломара? — начал я с видом старушки из детской телепередачи. Муравьева несколько раз согласно дернула головой, Валерий Петрович болезненно поморщился и отвернулся, Насяев хмыкнул, откинувшись на стуле. Остальные коротко кивнули.

— Так вот, открою вам секрет, который очень скоро перестанет быть секретом, — продолжил я. — Скоро с Саломары к нам прилетает делегация. Небольшая и не страшная. Они клятвенно обещали никого не съесть. И те, кто уже давно пытался наладить с саломарцами дружеские отношения, решили сохранить этот визит в секрете, потому что быстро подготовить россиян к появлению осьминогов с паучьими головами, — я заметил, как передернулись плечи кое-кого из присутствующих, — не получится. Поэтому они прилетят, пожмут руку президенту, и мы сразу поймем, что они нас не съедят. А уже потом можно будет разворачивать кампанию «Мир. Дружба. Ископаемые». Событие это должно было произойти очень скоро. Но это оказался бы не первый шаг саломарского осьминога по Земле. Саломарец прибыл на нашу планету еще несколько дней назад. Как вы уже наверняка читали в газетах, консул Раранна прилетел, зашел в гости к профессору Насяеву, прямо с порога рассказал ему свой план убийства президента, после чего услышавший этот разговор Валерий Петрович Муравьев убил инопланетного дипломата.

— Перестаньте паясничать! — воскликнул Муравьев. — Я убил, я признался в этом. И, поверьте, ни слова не говорил журналистам. Если бы я мог, я вернул бы все и отдал что угодно за то, чтобы саломарский посол остался жив и заплатил за свои злодеяния по закону нашей страны и планеты. Самое дорогое, что у меня есть, — это моя семья. Я готов ответить за свой поступок, но не жалею, что отвел беду от планеты и моих девочек.

Он нежно прижал жену к плечу. Ирина Алексеевна погладила мужа по лацканам пиджака, утешительно и благодарно.

Я бросил контрольный взгляд на Санька и не заметил попыток испепелить меня. Следовательно, можно было продолжать.

— Я не имел намерения насмехаться над кем бы то ни было. Лишь предлагаю вам всем вернуться на некоторое время назад, — продолжил я. — Вы уж простите, Валерий Петрович, придется рассказать о событиях того злосчастного вечера, чтобы вы могли понять логику моих рассуждений. Вечером восьмого июня в наш гостеприимный город прилетел с Саломары консул Раранна — один из двух фактических правителей единственного надводного государства планеты. Однако столь высокий гость не пожелал пышной встречи, а решил появиться инкогнито, положившись на помощь всего нескольких человек, в том числе Брута Ясоновича Шатова, который получил от него шифрованное послание с просьбой встретить и транспортировать по городу. В качестве официальной цели предварительного визита было заявлено участие консула в подготовке встречи: совместное создание программы адаптации землян к встрече с саломарцами и настройка переводчиков. Это могут подтвердить дипломат и мой дядя Брут Шатов и известный лингвист и второй мой дядя Катон Шатов. Будьте так добры, Павел Александрович, расскажите, пожалуйста, всем присутствующим, с какой же целью консул Раранна перенес свой визит, ведь, насколько я понимаю, информацией об этом обладали только вы.

Я грозно глянул на профессора. Насяев не отвел глаз, но я почувствовал, каким усилием воли он заставил руки остаться спокойно лежать на столе. Слова хлынули из профессора потоком:

— Понимаете ли, у нас с консулом Раранной установились близкие, почти дружеские отношения. Я с первого взгляда полюбил Саломару, и, видя мое хорошее отношение, Раранна решил, по всей видимости, что я буду ему союзником в делах политических. В шифрованном сообщении, которое я получил накануне его прилета, содержалась просьба оказать посильную помощь в устранении его соперника — консула Агравы. Раранна хотел, чтобы я помог ему устроить спектакль с покушением. Он должен был героически закрыть собой нашего президента, а шальная пуля — унести жизнь Агравы. У меня имеется подтверждающая мои слова диктофонная запись, которую я по первому требованию готов предъявить многоуважаемому следствию. Всем знакомым со мной очевидна моя аполитичность и крайнее нежелание вмешиваться в такие дела. Однако дать отрицательный ответ на письмо консула я не успевал, поэтому решил в качестве определенной страховки или гарантии безопасности пригласить Валеру Муравьева, чтобы он в случае чего оказал мне посильную помощь.

— И, как нам известно, профессор Муравьев ее оказал. — Я обернулся к Муравьеву, и он молчаливым кивком позволил мне изложить основную суть его показаний. На лице несчастного читалось: «Делайте что хотите. Хуже уже не будет». Но Насяев не унимался и сам поведал уважаемому собранию о событиях того вечера, слово в слово повторяя сказанное некогда Муравьевым. Мне всегда хотелось узнать, где же у этих академических говорунов «кнопка», и только сейчас я понял, что процесс словоизвержения конкретно у Павла Александровича Насяева включался на фразу: «Скажите, Павел Александрович». Теперь мне предстояло выяснить, какая же фраза заставляет его замолчать. Но мои раздумья прервал Санек, прекративший словоблудие физика-лирика громким и резким «Достаточно».

Насяев вздрогнул и настороженно замер, как потревоженный паук.

— Отвечайте на вопросы, и не более, — потребовал Санек.

Павел Александрович с готовностью закивал в ответ.

— Что же было после того, как Валерий Петрович покинул поле боя? Как вы поступили с телом саломарца? — Я продолжал наблюдать за руками профессора, в этот момент он не выдержал и, собираясь с мыслями, слегка потер пальцем переносицу. Его сияющая лысина блеснула, как шлем пожарного или римского легионера.

— Я положил тело дипломата в свой личный автомобиль и отвез на территорию космопорта, где погрузил в аквариум. После этого я вернулся домой, переоделся и убрал следы пребывания дипломата.

— Благодарю вас, Павел Александрович, — сказал я, понимая, какой титанический труд для профессора составляло занятие говорить «только по существу». — Далее труп обнаружили Брут Ясонович Шатов и Носферату Александрович Шатов, то есть ваш покорный слуга. И на этом, вероятно, инцидент должен был исчерпаться. При крайне невеликом круге подозреваемых, если бы следователь оказался поклонником классического детектива, он непременно счел бы самым подозрительным того, кто обнаружил тело. Не так ли, Павел Александрович?

Насяев виновато улыбнулся.

— Я предполагал, что вы найдете способ избавиться от тела и дела не будет вообще. У Брута Ясоновича такие связи, — Насяев с подобострастием склонил голову, — что спрятать тело саломарца для вас не составило бы труда. Это и для дипломатической карьеры господина Шатова было бы лучше, чем появление на межпланетной политической сцене мертвого консула. Но вы предпочли другой вариант…

— Скажите, профессор, а вам не приходило в голову, что вы покрываете убийцу? Это ведь тоже серьезное преступление, — поинтересовалась Анна.

— Поймите, Анна Моисеевна, Валера — мой друг. И вообще весь этот инцидент произошел в какой-то степени по моей вине. Если бы я не попросил его поддержать меня в тот злополучный вечер — ничего бы не произошло.

— Вы решили подставить невиновного человека? — констатировал я, но профессор твердо решил стоять до последнего.

— Человека, у которого была возможность замять это дело, не привлекая внимания. После окончания визита саломарцев мы с Валерой предполагали пойти в полицию и открыть правду. Но я не понимаю, как эта чудовищная история связана с кражей и подменой гобеленов, в которой вы меня обвиняете? Не думаете ли вы, что консул Раранна или кто-то из саломарцев помогал мне?

От слова «правда» и других «вечных» слов, которые люди с неустойчивой психикой обожают писать с большой буквы, у меня начинает свербеть в носу.

— Не торопите меня, Павел Александрович, вам пока ничего не предъявляли. И у нас есть еще тридцать часов, чтобы предъявить обвинение. Просто ответьте на мои вопросы.

Насяев кивнул. Я выпрямился, заложил руки в карманы и медленно двинулся вдоль ряда стульев и спин присутствующих. Когда мне приходится много говорить, я всегда начинаю так бродить. Ходьба весьма способствует логической стройности фразы, хотя и несколько нервирует слушателей. Но это, в сущности, их личные проблемы, ведь их собрали именно слушать, так что смотреть на меня они вовсе не обязаны.

— Вы рассказали господам журналистам эту историю. Больше верите печатному слову, чем полиции? Поступок вашего друга стал известен всем. Благо общественное мнение тотчас оправдало профессора Муравьева, а пресса сделала из него едва ли не героя. А вы спрятались в тени этой истории, надеясь, что шум вокруг смерти саломарца поможет вам, не привлекая внимания, завершить то, что вы задумали, а заодно — разрушит едва зародившиеся дипломатические связи между Землей и Саломарой. Тогда никто не узнает о том, что ваши помощники, похитившие гобелены, родом с саломарских пустошей. Вы хотели сделать из саломарцев чудовищ. И могу лишь сказать «браво» — вы преуспели.

Санек тихо кашлянул в кулак, что означало приказание возвращаться к генеральной линии процесса. Стоит Насяеву или кому-то еще спросить, зачем нужно было подменять саломарскими чудо-минералами шедевры Суо, и запретное слово «шпионаж» сорвется у кого-нибудь с языка. Тогда Санек получит по шее от еще более серьезных людей, а всем присутствующим принудительно подчистят память. Говорят, от этой гадостной процедуры здорово болит голова. Но те, кто находился в допросной, скорее всего, уже сами придумали себе самые невероятные методы использовать копирующую способность камешков и удивительную ловкость их тонких лапок, поэтому не сочли нужным задать неудобный вопрос.

— Знаете, Шатов, я принимал вас за более здравомыслящего человека. — Профессор Муравьев продолжал успокаивающе похлопывать жену по руке, но в его лице не было и следа нежности. Его кустистые брови воинственно топорщились, а глаза сверкали. — А вы занимаетесь тем, что пугаете беззащитных женщин, строите возмутительные догадки и показываете фокусы с инопланетными приспособлениями. Как биолог, уж извините, не поверю, что это может быть живое существо. Я не вижу логики в вашем рассказе. Какая может быть связь между смертью саломарца и этим делом о подмене гобеленов, даже если Паша действительно замешан в этом? Возможно, он по ошибке взял не тот футляр, забирая свои картины из музея. В чем вы его обвиняете? В чем связь этих двух преступлений? Разве только в том, что и камни, и мертвый дипломат прибыли с одной планеты.

Я посмотрел на профессора с некоторым удивлением. Только что ему рассказали о том, как его друг и коллега подставил его жену, совершил кражу и отдал журналистам на растерзание его самого, а несчастный наивный Муравьев все еще защищает товарища. Я невольно подумал, что не зря газеты делают из Валерия Петровича ангела. Человек с такой наивной и чистой душой не мог дожить до своих лет и не попасть в лапы какому-нибудь Насяеву. Да он взмахнет своими кустистыми бровями и полетит, настолько он прост.

— Я отвечу вам, мой дорогой профессор, — заметил я, пристально глядя в центр его широкого, изрытого крупными порами лба. Кто-то говорил мне, что от этого человек чувствует себя неуютно. Пусть уж лучше Валерий Петрович смутится, чем продолжит оправдывать этого Иуду-Насяева. Стоило мне об этом подумать, как Муравьев заерзал на стуле. — Прежде всего, необходимо отметить самое важное, а именно: что смерть саломарского дипломата не была несчастным случаем и трагическим стечением обстоятельств. Это было давно и хорошо спланированное убийство.

— Кто же, интересно, по-вашему, убил консула? — Профессор Насяев держался очень неплохо и даже казался уверенным в себе. Однако мне предстояло разочаровать его.

— Вы, профессор, — воскликнул я, словно экзаменатор, добившийся от недалекого ректорского сынка какого-то невразумительного, но слегка похожего на правду ответа, за который можно наконец нарисовать трояк и отпустить страдальца с миром. — Вы. И сделали все, чтобы и мы, и пресса, и все заинтересованные в этом деле поверили, что убийство совершил ваш друг, профессор Муравьев.

— Паша?! — Муравьев поднял глаза на друга. Он выглядел таким униженным и раздавленным, что я пожалел, что Санек не отправил его домой. Насяев не ответил ему, только отвернулся и поджал губы.

— Они говорят правду? — прошептала Ирина Алексеевна и, тоже не дождавшись ответа, прижала к губам платок. — Мы считали тебя другом, мы доверяли тебе, Пашенька. Что же мы такого сделали, что ты так поступил?

— Вы доверяли ему, — отозвалась вместо Насяева Анна. — Вы впускали его в дом, а он скопировал вашу музейную карту, Ирина Алексеевна, и воспользовался ею, чтобы попасть в отделение запасника, где хранились гобелены. Он попросил о дружеской услуге вашего мужа и манипулировал им, заставив выстрелить в саломарского дипломата.

Насяев наконец повернулся к собравшимся и отрицательно покачал головой.

— Я не подстрекал Валеру, — проговорил он. — Как бы вы ни пытались оклеветать меня перед моими друзьями, я ничего этого не делал. Я просто попросил друга о помощи.

— Тогда почему вы оставили ему переводчик со второй саломарской версией, ведь на тот момент у вас уже стояла восьмая? Вы сами упомянули об этом. Мой дядя Катон Шатов подтвердил, что подарил вам эту разработку, как только закончил. Вы сделали это для того, чтобы Валерий Петрович не смог получить адекватный перевод вашего разговора с Раранной. Услышав о покушении на президента, он, и без того взвинченный вашими рассказами о саломарцах, выстрелил в консула. Но не убил его — консул остался жив и даже просидел некоторое время в вашем доме, пока вы отвозили Валерия Петровича к нему домой и уговаривали ничего не рассказывать.

— Пусть, — воскликнул Муравьев, — пусть Паша подстрекал меня. Он знал, что я считаю негуманоидов опасными, и заставил бояться саломарцев. Пусть он вынудил меня выстрелить, но стрелял-то я! И Раранну убил я! Я убийца!

— Не торопитесь, Валерий Петрович. Я расскажу вам, господа, как все произошло на самом деле. Поправьте меня, Павел Александрович, если я ошибаюсь. Вы действительно подружились с консулом. Но не он придумал инсценировку покушения. На такие вещи не слишком интеллектуально одаренные саломарцы неспособны. Консул не отличался особенным умом, поэтому не заметил нестыковок в вашем плане. Вы уверили его, что напуганный и мучимый совестью Муравьев станет пешкой, которой вы пожертвуете, чтобы убрать с политической доски консула Аграву. Раранна разыграл собственную смерть, дождался, пока вы отправите профессора Муравьева домой, а после вы вместе двинулись в космопорт, где консул, ничего не подозревая, загрузился обратно в аквариум. А вы приложили пистолет к его голове и выстрелили.

Я говорил все быстрее и быстрее, опасаясь, что в любой момент Санек или Анна могут счесть, что я слишком заврался, и прекратить мою речь. Но я видел! Видел в глазах Насяева, что все произошло именно так. У меня была только журналистская интуиция, но отсутствовали доказательства. Лишь оставалась надежда, что группа, выехавшая на квартиру профессора, найдет пулю, а анатомы в лаборатории уже отправили анализ тканей вокруг раны на голове консула на почту Санька, и в этом отчете черным по белому указано наличие пороховых газов.

Санек бросил на меня строгий взгляд. Я замер, ожидая худшего, но он, словно прочитав мои мысли, лишь невозмутимо подключил свой карманный компьютер к монитору на столе и вывел на экран результаты судебно-медицинской экспертизы.

— Наши специалисты нашли второй раневой канал, — вполголоса подтвердил он мои догадки. — Пуля прошла насквозь, не задев жизненно важных органов саломарского посла. Он оставался жив еще тридцать-сорок минут после этого ранения, и регенерация тканей шла на максимальной скорости. Экспертиза также подтверждает, что выстрел в голову был сделан в упор.

— Вы убили инопланетное существо, доверившееся вам как другу, и спокойно смотрели, как ваш земной друг Валерий Петрович Муравьев мучается от осознания собственной вины, — продолжил я.

— Вы очень хорошо рассказываете, Носферату Александрович, — отечески улыбнулся Насяев, — сразу видно творческого человека. Но позвольте спросить, зачем мне нужен был этот спектакль? Ах да, — тотчас махнул он рукой, будто припоминая, — я собирался получить от Раранны обещание снабжать меня саломарскими, — он добродушно усмехнулся, — подельниками. Тогда скажите, зачем я убил Раранну? Ведь это лишало меня возможности пользоваться благами этой планеты.

Тот же вопрос читался на лицах присутствующих. Только Санек невозмутимо рассматривал всех своим тяжелым рентгеновским взглядом.

— Все просто, Павел Александрович, — продолжил я. Адвокат Насяева давно перестал предпринимать даже слабые попытки включиться в этот диалог и понял, что его дело изначально было проигрышным. — Убийство саломарского дипломата и история с подготовкой покушения на главу государства должны были привлечь внимание СМИ, и мои коллеги-журналисты не упустили бы шанс сделать из консула инопланетное чудовище, а из Валерия Петровича — бесстрашного защитника родины. Заставить всех поверить в то, что саломарцы — монстры, вам было необходимо как воздух. Ведь тогда мало кто радовался бы дружбе Земли и Саломары, отношения разрушились бы и никто из земных ученых и политиков не узнал, что представляют собой саломарские камешки. Но со смертью Раранны вы не теряли возможности сами пользоваться полиморфами. Вы договорились не только с Раранной, но и со вторым консулом, Агравой, ярым сторонником закрытости Саломары и разрыва любых связей с Землей. Скорее всего, вы обещали ему, что землян никогда не будет на Саломаре, если он согласится вовремя поставлять вам небольшие партии камешков. Именно нуждами второй части вашего плана и было продиктовано внезапное желание консула Агравы присоединиться к делегации на Землю.

Насяев всплеснул руками, прижав их к сердцу:

— Носферату Александрович, талантище же вы, мой дорогой. Удивительный талант! Вы говорите так, словно сами побывали на Саломаре и побеседовали с ее жителями. Все это вполне в духе саломарцев. Но как это доказать? Не будете же вы допрашивать консула Аграву?

Я покачал головой, собираясь ответить земляничному профессору что-нибудь едкое. Но меня опередил Санек.

— У нас есть другой свидетель, — заметил он и подвинул на середину стола футляр, где остался полиморф Риеты. Открыл его. Урос правильно понял сигнал. Камень растекся в широкий блин, в мгновение ока съежившись, начал комкаться, сжимаясь, втягиваясь сам в себя, превратился сначала в неровный шар, не больше теннисного мяча.

— Это же просто камень… Точнее, имеющий вид камня организм-полиморф… — суетливо хихикнул Насяев. — Все равно он неспособен быть свидетелем. Возможно, вы, Носферату Александрович, совершили переворот в науке и открыли язык саломарских камней?

— Нет, профессор. — Я подвинул камень на середину стола и достал из верхнего ящика «переводчик Касаткина», графический редактор телепатем первого и второго уровня. — Это вы открыли «язык» этих камней и быстро смекнули, о чем и с кем на этом языке стоит договориться.

Санек еще раз постучал по мирно лежащему на столе футляру: каменный мяч вытянулся вверх тонкой колонной, которая на глазах начала разбухать, пульсируя, и скоро приняла вид огромной головы с высоким лбом и тяжелыми, как мрамор, челюстями.

— Разрешите представить вам Риету Уроса, — отрекомендовал я, — он хорошо знаком с политической ситуацией на Саломаре и долгое время был ближайшим советником консула Раранны.

Бесцветные глаза камня открылись, рот несколько раз дернулся в странных гримасах. Мне эта мимическая абракадабра напомнила сумбурные и нелепые звуки настраивающегося оркестра. Мой странный друг проверял, в достаточной ли степени может пользоваться вновь принятой формой для нормального земного общения.

— Здравствуйте, уважаемые… — прозвучало в моей голове приветствие саломарского свидетеля. Ирина Алексеевна Муравьева вскрикнула и схватилась за лоб. Оперативники начали опасливо озираться, но невозмутимость Санька, Анны и вашего покорного слуги подействовала на всех успокаивающе.

— Наш свидетель в силу некоторой специфики своей оболочки будет общаться с нами при помощи телепатем, — обратилась ко всем Анна. — Его слова будут записаны. После окончания общения со свидетелем мы попросим вас прочесть и подтвердить точность записи.

Муравьева кивнула. Мужчины на просьбу не отреагировали, слишком занятые разглядыванием головы.

— Но вы не можете всерьез считать это существо свидетелем?! Его показания не могут быть действительны на Земле, — возмущенно воскликнул вновь обретший дар речи адвокат.

— Мы же даже не знаем, является ли это существо в достаточной степени разумным! — осторожно, с удивлением в голосе поддержал Насяев.

Я был рад их вопросам, потому что честно приготовился к ним. Как-никак, между задержанием Насяева и началом этого странного допроса прошло часов шесть. Пожалуй, мне было бы даже жаль, если бы никто так и не удосужился поинтересоваться, как на подобного рода свидетельские показания реагирует изрядно пополневший за последние восемьдесят лет Уголовный кодекс Российской Федерации. У меня, как у каждого порядочного фокусника (пожалуй, эта роль была мне более к лицу, чем роль карающего меча правосудия), имелся свой цилиндр для вытаскивания кроликов, голубей и прочей цирковой фауны. В качестве такого цилиндра я решил использовать верхний ящик стола, за которым помещались мы с молчаливым Саньком. И вот теперь я извлек из этого ящика указанный документ, который снабдил несколькими закладками, открыл и сунул под нос Павлу Александровичу Насяеву, сидевшему ко мне несколько ближе своего адвоката.

— Поправка вторая, уважаемый профессор. Негуманоид может свидетельствовать в любом российском суде в том случае, если успешно прошел необходимые медицинские осмотры. А наш свидетель, по словам собиравшейся три часа назад медкомиссии, является существом одушевленным, разумным и вменяемым.

Насяев тупо всматривался в мелкие буквы, но я резко перевернул страницу.

— Поправка восьмая. Телепатема является предусмотренной законом формой дачи свидетельских показаний в том случае, если ее прием и распечатка производятся в присутствии двух и более понятых. У нас тут с вами за дверью полвзвода отменных вооруженных понятых, но никогда не вредно перестраховаться.

Я махнул рукой в сторону ребят из отдела межпланетной разведки. Все присутствующие, повинуясь моему жесту, бросили взгляд на запертую дверь. «Переводчик Касаткина» защелкал и замигал интенсивнее. По глазам адвоката я прочел, что шутка с понятыми не встретила у него понимания и от напоминания о том, что сотрудники органов понятыми быть не могут, его удерживал лишь тяжелый взгляд Санька, направленный бедняге в середину лба.

— Да, вам не слишком повезло, профессор, — продолжил я. — Ваши камни оказались из тех, что не вполне сохранили разум. Поверьте, консулы оказались не настолько глупы, чтобы отдать вам одного из «невидимых богов». За покровительство такого мудрого хозяина саломарцы готовы драться. Но на планете еще миллионы камешков-полиморфов, где заперты те, кому не повезло в Великой лотерее Огу Уроса. Они-то уже сотни лет как никому на своей планете не нужны. Однако тот, кто все это время висел на шее у Раранны, оказался не в пример более разумным и готовым к контакту с землянами. Господин Урос, вы готовы?

Риета Урос говорил долго, хотя и более гладко, чем при нашей первой встрече. Позаимствованный у пса словарный запас он добрал, проштудировав сеть, и время от времени выдавал перлы, которых не постыдился бы и сам Санек, а порой изъяснялся так, словно его учителем был старик Карамзин или летописец Нестор. На фразу «И первые наделенные разумом властители земли саломарской погибоша аки обри» Ирина Алексеевна Муравьева всплакнула и растроганно обратилась к мужу.

— Жалко их, Валера, — прошептала она. Супруг не ответил ей, горящим взором следя за движениями головы. Казалось, он внутренне укорял себя за то, что просмотрел такое сокровище, когда изучал флору и фауну Саломары. Разум, равный человеческому, но заключенный в невзрачный камешек. Древняя цивилизация, лежащая под ногами. Профессор наверняка думал о том, что прохлопал как минимум Нобелевскую премию. Шлимана из Валерия Петровича не вышло. Слишком он брезговал общением с инопланетными осьминогами, чтобы отыскать жемчуг в куче мусора.

— Столько лет без общения, зависеть от собственных домашних любимцев… — пораженно прошептала Муравьева, все еще надеясь на ответ супруга.

— Горе от ума, — заметил Насяев ей в ответ, но госпожа Муравьева не удостоила его взглядом, только крепче прижалась к мужу. Павел Александрович разочарованно отвернулся. Я уже слышал рассказ саломарца, поэтому занял себя наблюдениями за подозреваемым и теперь был действительно удивлен: как будто Насяев не ожидал того, что женщина, чьего любимого мужа он едва не сделал убийцей, не захочет больше иметь с ним дела. Загадочные люди эти ученые. Как будто «все обошлось» при правильных лабораторных условиях можно превратить в «ничего и не было».

Каменная голова сомкнула челюсти. И без того невыразительный взгляд ее подслеповатых глаз стал рассеянным. На краю стола защелкал и зашипел «переводчик Касаткина» — гость настраивался перед второй фазой допроса.

Санек задал ему несколько вопросов о консулах, контактах Раранны с землянами и особенно с профессором Насяевым, осторожно избегая расспросов о роковом вечере смерти консула. Не стоило давать профессору понять, что наш свидетель не может назвать убийцу по имени, потому что ушел в спящий режим из-за недостатка энергии.

Но громадный Муравьев не удержался от того, чтобы оказать следствию медвежью услугу. Его можно было понять: узнав, что есть некто, способный подтвердить твою невиновность, поневоле захочешь это подтверждение получить.

— Значит, вы видели, что после моего выстрела консул был жив? — с надеждой спросил Муравьев.

— Увы, — отозвался Урос, — я не могу этого утверждать. Консул Раранна заблокировал мои каналы питания раньше, чем нанес визит вечером восьмого июня.

Насяев усмехнулся, разгадав наши уловки. В наступившей тишине было слышно, как вибрирует телефон Санька. Он посмотрел на экран и передал телефон Анне, та тоже бросила взгляд на пришедшее сообщение и протянула мобильник мне. Капитан с непроизносимой фамилией сообщал, что при повторном обыске в квартире Насяева обнаружена пуля, застрявшая в сиденье стула. При первом обыске ее не удалось найти, так как стул перенесли в гостиную.

Ай да профессор. Не удивлюсь, если он сидел на этом самом стуле, когда встречал нас с дядей Брутей.

Санек объявил о результатах обыска и еще раз поздравил Валерия Петровича с тем, что с него снято обвинение в убийстве, и заметил, что подсказка, где искать пулю, исходила от меня. Муравьев и его замученная супруга с благодарностью заулыбались, так что мне стало неловко.

— Поздравляю вас, Носферату Александрович, и ваших коллег, если можно так сказать, — задушевно произнес Насяев, заметно раздраженный этим обменом взглядов и улыбок, — вы доказали, что Валера не убивал консула. Но ваш свидетель не сказал ничего, позволяющего предположить, что я убил Раранну. Он был моим другом. Это подтвердит все окружение консула на Саломаре.

Санек методично перечислил все улики, указывающие на лакея-физика, но его адвокат тотчас объявил, что все они косвенные и суд только рассмеется в лицо обвинению, если не отыщется какой-нибудь серьезной улики против его подзащитного.

— Значит, пока вы не можете доказать ни то, что я убил саломарского консула, ни то, что я использовал жителей Саломары и их полиморфные компьютерные тела для… — Он с заговорщическим видом едва заметно подмигнул мне, мол, не переживайте, я не глупее вас, а может, и понаблюдательнее. — Собственных низменных и даже преступных целей?

Как я в тот момент ненавидел умников. Любой преступник среднего ума только обозвал бы меня да пару раз попытался въехать за проницательность по уху. Но профессор был для этого слишком интеллектуален и так и норовил пнуть своей ученостью по моей логике, навесив для верности остроумием.

Ответил ему не я, а Санек.

— Мы не станем доказывать, — заверил он спокойно. — Мы посадим вас за кражу. Банальный и убогий финал для такой сложной комбинации, не находите? Замах-то был на рубль, а пшик на ничего.

Я попытался запомнить этот новый вариант поговорки, но языковая логика Санька так и осталась для меня загадкой.

— Свидетели могут быть свободны, но до завершения процесса не уезжайте из города, — обратился Санек к Муравьевым. Ирина то и дело поглаживала руку супруга, но тот казался полностью погруженным в свои мысли. В дверях он бросил долгий и тревожный взгляд на Насяева. Видимо, все никак не мог принять предательство друга. Жена, напротив, держалась увереннее, чем раньше. Видимо, перспектива того, что мужа могут осудить за убийство консула дружественного государства, отравляла ей жизнь уже не первый день. Но теперь, когда Валерий Петрович был оправдан, а Насяев заверил следствие, что она ни в чем не виновата, тревога и горькая усталость в одно мгновение исчезли из глаз госпожи Муравьевой. Выходя из допросной, она уже успела уверить себя, что теперь непременно все будет хорошо и все произошедшее никак не аукнется в ее жизни и карьере. Блаженны верящие в правосудие и слуг его, ибо лишь им легок груз бытия, насмешливо подсказал мне внутренний голос. Только такая наивная пастушка и ее муж могли выбраться из этого грязного и запутанного дела, не замарав веры в торжество справедливости.

— Ирина Алексеевна, — обратилась к ней Анна, — разрешите попросить вас и вашего мужа подписать некоторые бумаги, связанные с вашим освобождением, а также поставить свои подписи под показаниями господина Уроса.

Муравьева улыбнулась ей в ответ и двинулась вслед за Анной, едва заметно потянув за собой мужа. За ними вышли остальные. Один из оперативников забрал футляр, в котором, снова свернувшись в кубик, лежал полиморф Риета. Так что в допросной остались только я, Санек, профессор Зло и его бедняга адвокат. Насяев сокрушенно сложил лапки на груди, стараясь выглядеть расстроенным.