Носферату

Как только последний щуп полиморфа отцепился от слизистой моего немаленького носа, Санек насел, как гестаповец. И я продемонстрировал, насколько хорошо умею сотрудничать со следствием.

Я честно поведал о нашем импровизированном спектакле в библиотеке моей матери и о том, как заподозрил, что Насяев подставил коллегу. Как подтвердил свои подозрения, порасспросив Евстафьева в космопорту.

Санек сосредоточенно тер пальцами виски. Урос попытался забраться обратно в пасть собаки, но фокс взвизгнул и забился в угол. Полиморф Уроса выдвинул длинные паучьи ноги, догнал пса и втянулся ему в ухо.

— Муравьев стрелял ниже, — пояснил я Саньку, оторвавшись от зрелища в момент присмиревшего Экзи. — След от первой пули должен быть не в голове, а в теле Раранны.

— Наши анатомы не нашли второго отверстия, — парировал он. — И второй пули при осмотре кабинета Насяева не нашли.

— Пусть осмотрят еще раз, только ищут не выше полуметра над уровнем пола. Если Муравьев сказал правду и размеры кабинета приблизительно такие же, как у нашей библиотеки, пуля вошла в стену где-нибудь на уровне сиденья стула или чуть ниже.

Санек взял со стола какую-то папку, бросил ее мне и жестом разрешил ознакомиться. А сам набрал номер на мобильном и выслал группу на квартиру Насяева.

Я открыл папку. В ней были фотографии тела саломарца: пулевое отверстие в голове, рваная рана от моего перочинного ножа на горле. Результаты вскрытия меня не удивили. Никакого следа от пули в теле.

Санек закончил разговор, обернулся ко мне и покачал головой:

— Не получается, Шатов. Сами видите, нет раневого канала, нет пули. Она могла пройти насквозь, но не бесследно. Наши эксперты ничего не нашли.

— Скорее всего, нашли, но не поняли, что это оно, — не уступал я.

Понимая, что слова нужно подкрепить фактами, я вынул из кармана мамину карту с фотографиями, включил ноутбук и запустил просмотр, отыскивая то, что мне нужно.

— Откуда у вас это? — строго спросил Санек.

— Мы с дядей нашли тело, — напомнил я, — считате, я не додумался сделать снимки? — И добавил: — И нет, я не собирался их обнародовать. Я же не совсем чудовище. Во всяком случае, не из тех, кто печатает фото изуродованных трупов.

Я быстро листал кадры и, внутренне торжествуя, ткнул пальцем в фотографию консульского туловища. Под брюхом было заметно небольшое, почти заросшее отверстие.

— Ваши эксперты наверняка не поняли, что это след от пули. Рана сквозная — пуля прошла через тело Раранны, как сквозь масло. И консул был жив еще достаточно долгое время, чтобы рана начала зарастать.

— Вы можете это доказать? — Санек впился в фотографию взглядом.

— Профессор Муравьев, думаю, поможет доказать с точки зрения академической науки. Господин Урос может подтвердить. Но и я могу, — торжествующе ответил я. — Для этого и принес туфли. Видите, царапины от асфальта.

Риета Урос пробурчал, что консул и правда мог отрастить себе за пару часов новое щупальце. Мы с Саньком уставились на стеклопластовый каблук, иссеченный мелкими штрихами царапин.

— Такие же есть на щупальцах у консула. — Я открыл еще несколько фотографий, приблизил изображение ороговевших участков на ногах Раранны. — Обратите внимание, царапины идут как бы в два слоя. Под одним углом и под другим. На туфлях моей матери только под одним. Саломарцы очень быстро регенерируют. Поэтому первый слой царапин успел почти зарасти, а второй остался свежим, так как Раранна был убит и регенерация остановилась. Понятно?

Санек кивнул, но как-то не слишком уверенно, и я продолжил:

— Два комплекта царапин говорят о том, что Раранна сначала пришел к Насяеву — и об этом мы знаем. А потом сам от него ушел. Причем провел в помещении какое-то время, так что успели зарасти первые следы от асфальта на его конечностях! После выстрела Муравьева Раранна был жив. Насяев проводил его в космопорт, погрузил в аквариум, а потом убил. Причем я уверен, что ваши эксперты нашли след пороховых газов в тканях на лбу консула. Ему в голову стреляли в упор, а не с расстояния в полтора-два метра, как описывает Муравьев.

— Насяев отдал нам пистолет, из которого был убит консул. В обойме не хватает только одной пули. К тому же на оружии отпечатки только Муравьева, — продолжая подкармливать мою фантазию, подсказал Санек.

— Элементарно, — воскликнул я, ловя кураж от беспредела собственного воображения. — Насяев стрелял в перчатках, а обойму заменил. Консул ничего не подозревал до последнего момента и не мог сопротивляться.

— Но зачем Насяеву понадобилось убивать консула? К тому же сваливать вину на коллегу?

Я задумался, выбирая, с чего начать. Но собраться с мыслями мне не дали. В дверях появилась торжествующая Анна. За ней два оперативника ввели Павла Александровича Насяева. Следом еще двое внесли пару плоских темных чемоданов. Замыкали процессию сразу четыре молодых человека в форме, что тащили на руках Ирину Муравьеву. Пиджак ее был в пыли, шарфик сбился на сторону.

— Помогите Ирине Алексеевне, — скомандовала Анна, — положите ее на диван. Уважаемый Павел Александрович попытался усыпить ее хлороформом.

Едва Муравьеву опустили на диванные подушки, она чихнула, потерла глаза под очками и села.

— Что такое? Паша? — Она протянула руку к профессору, тот хотел подать ей свою, но наручники не позволили ему поступить по-джентльменски. Руку даме подал я.

— Ничего, Ирина Алексеевна, — проговорила Анна. — Ваш друг, профессор Насяев, усыпил вас, а потом забрал из запасника гобелены, которые завтра должны отправиться на экспертизу. Доза была рассчитана так, что вы пришли бы в себя через пять-десять минут, и профессор убедил бы вас, что вы всего лишь упали в обморок. Не так ли, Павел Александрович?

Насяев выдержал прямой и тяжелый взгляд Анны, но отвернулся, наткнувшись на полный слез взор Ирины Муравьевой.

— Я буду говорить только в присутствии своего адвоката, — заявил профессор.

— У вас будет возможность позвонить ему по дороге в отдел. К нам или к вам? — обратилась Анна к Саньку.

— К нам, Анна Моисеевна, к нам.

* * *

Ребята из отдела межпланетной разведки сработали быстро и на совесть. Уже через час мы были в отделе. За ночные допросы моих новых коллег едва ли погладили бы по голове, учитывая статус подозреваемого в научном сообществе планет Договора. Поэтому разговор с задержанными решили отложить на семь утра и по возможности придать ему полуофициальный характер. В допросной находились, вопреки правилам, не только следователь и подозреваемый. Учитывая, насколько запутанное попалось дело, одним следователем было не обойтись. Кроме Санька присутствовали мы с Анной, пара очень серьезных товарищей из числа «соответствующих органов». Прибежал и адвокат Насяева — сдержанный молодой человек с маленькой серебряной серьгой в правом ухе.

Возможно, мне, гнусному репортеришке из желтого журнальчика, эти суровые, закаленные на невидимых фронтах бойцы и не поторопились бы пойти навстречу, но у меня имелось мощное оружие массового поражения — следователь по делам о преступлениях в области искусства Анна Моисеевна Берг. Именно под ее честное слово мне разрешено было в первый и, возможно, единственный раз в жизни с космическим размахом строить из себя Эркюля Пуаро. Санек не стал закладывать голову, обещая, что я буду вести себя хорошо. Но и не возражал против того, чтобы я присутствовал на этом предварительном допросе и даже изредка открывал рот. Правда, мои маленькие серые клеточки вряд ли могли конкурировать с мозгом великого бельгийца, а скорее, напоминали жидкую манную кашу. Поспать удалось часа полтора, и то — на кушетке в каком-то пыльном кабинете. Но — на никотиновых пластырях и благодаря неустанной заботе Уроса — держался я неплохо.

Мне не только позволили слушать и смотреть на все происходящее, но и не запретили высказываться, что было с их стороны очень мило. Ребята из органов всегда проявляли чрезвычайную щепетильность в отношении фактов. Поэтому я мог оказаться полезен: делать предположения на пустом месте, собирать вероятную картину происшедшего по кускам и обрывкам. Какой спрос с журналюги? И то, что для сотрудника органов большая саперская ошибка, для работника прессы всего лишь неосторожный вираж профессиональной фантазии.

Несмотря на все улики, факты и даже то, что Насяев был пойман за руку при попытке выкрасть ценнейшие произведения искусства, в деле оставалось полно дыр. И шустрый лакей-профессор мог в любой момент шмыгнуть в одну из них как ящерица, оставив в руках следствия лишь свой склизкий хвост.

Пока мы рассаживались за столом, Санек подписал бумаги на освобождение Муравьева, а приятная молодая дама в таком же костюме и перчатках, как у Анны Моисеевны, привела госпожу Муравьеву.

— Скажите, Ирина Алексеевна, — обратилась к ней Анна, игнорируя Насяева. — Что в этих футлярах?

— В этом — два этюда Гарра из коллекции профессора. — Муравьева дотронулась дрожащей рукой до большого плоского чемодана. — А здесь, — она всхлипнула и с укором посмотрела на Насяева, — гобелены из коллекции академика Штоффе.

— Это так, Павел Александрович?

— Нет, — заявил тот уверенно. — В одном футляре действительно находится мой Гарр, а в другом — пусто. Я не брал гобеленов Штоффе.

Анна открыла футляр. Я не видел, что в нем, но знал, что гобелены там. Гобелены, созданные Мэё. Зато я прекрасно видел, как изменилось лицо профессора. Он до последнего мгновения был уверен, что в чемодане полиморфы, которые по его приказу, данному еще в музее, давно превратились в тонкую сеть черных нитей под подкладкой футляра.

— Брали, профессор, — проговорила следователь Берг, и в ее голосе зазвенела сталь. — Только это не гобелены из коллекции Отто Юльевича. Те семь шедевров погибли в огне.

— Гобелены все-таки сгорели?! — Ирина Алексеевна вскочила со своего места, не веря своим ушам. — Я же сама держала в руках те, что были спасены из огня! Вы не уберегли их?! Все семь риммианских гобеленов утрачены?! Вы хоть понимаете, что это значит для искусства, для мировой истории культуры?! Они же неповторимы! Они бесценны!

И мадам Муравьева обессиленно рухнула на стул.

— Успокойтесь, уважаемая Ирина Алексеевна. Вот ваши драгоценные гобелены, — сказала Анна, а Санек жестом пригласил ее открыть второй футляр. Ирина Алексеевна Муравьева бросилась к нему, но в футляре оказались только этюды Гарра. Анна Моисеевна взяла со стола нож для бумаг и вспорола бархатную подкладку. Муравьева восторженно вскрикнула и принялась осторожно вынимать оттуда семь гобеленов великого мастера.

— Вы, как эксперт, подтверждаете, что перед нами действительно гобелены Суо? — спросил Санек.

— Безусловно, — едва сдерживая слезы радости и прижимая к груди шедевры, ответила Муравьева. — Их невозможно подделать, это же риммианские гобелены! А рисунок этих семи мне известен до мельчайших деталей.

— Ирина Алексеевна, — Санек осторожно взял даму за руку, — сейчас нам понадобится ваша помощь в небольшом следственном эксперименте. Для этого выберите наиболее изученный вами гобелен и на несколько секунд встаньте лицом к стене.

— Это же унизительно. Что за детские игры? — попытался возмутиться адвокат Насяева, но Анна неслышно встала за его стулом и положила руку на рукав пиджака. Молодой человек замолчал и засопел обиженно и шумно.

В этот момент за дверью допросной раздались голоса, топот и возня. После чего дверь отворилась, за ней показался растрепанный опер, который тотчас отлетел в сторону, и на его месте выросла мощная фигура профессора Муравьева.

— Что здесь происходит? По какому праву вы задержали мою жену? Ира, с кем остались девочки? — прогремел он. — Я требую, чтобы мне разрешили присутствовать при допросе супруги!

— С ними моя мама, — стала оправдываться перед мужем Муравьева.

Санек поднялся и вышел за дверь. Там чьи-то взволнованные голоса начали объяснять ему, что профессор заметил сумочку жены в кабинете следователя, когда его — со всеми положенными извинениями — освободили и предложили поехать домой. Где находится допросная, он уже знал, так что остановить его без кровопролития не удалось.

Санек ничего не говорил, только выслушал этот лепет, закрыл двери и запер их.

— Присоединяйтесь, Валерий Петрович, — проговорил он спокойно. — Ваша жена согласилась оказать помощь следствию, за что мы ей очень благодарны. Ну что, Ирина Алексеевна, вы готовы продолжить следственный эксперимент?

Муравьева удивленно посмотрела на Санька, потом растерянно и недоуменно взглянула на мужа, но в конце концов справилась с волнением, отдала оперативникам небесно-голубой гобелен в светлых разводах, напоминающих летящих лебедей, и отвернулась к стене. Во всей ее позе чувствовалась такая обреченность, что у меня непроизвольно вырвалось:

— Ирина Алексеевна, ну мы же вас не на расстрел ведем. Это только эксперимент. Причем совершенно безболезненный.

Опера развернули гобелен на столе, на некоторое время загородив широкими спинами все, что происходило на поверхности. Когда же они расступились, на столе оказался не только гобелен, но и точная его копия. Ни Анну, ни меня самого, как спонсора волшебного умножения гобеленов, этот факт ничуть не удивил. Риета Урос уже несколько раз копировал для нас различные произведения искусства, и Анна, как ни старалась, не смогла найти отличия. Однако остальные были удивлены до крайней степени.

Повинуясь безмолвному приказу Санька, я с шулерским видом несколько раз поменял оригинал и копию местами, после чего гражданке Муравьевой разрешено было повернуться.

— Теперь вы можете сказать, какой из гобеленов, лежащих на столе, работа мастера Суо?

Муравьева подошла к столу, осмотрела гобелены, тщательно сравнивая рисунки, потом недоуменно пожала плечами и ответила:

— Нет, не могу. Но этого не может быть! С них невозможно сделать столь совершенную копию. Вероятно, если бы я могла исследовать оба гобелена в нашей лаборатории, я сумела бы дать точный ответ, где подлинник. Но так, визуально… Как такое возможно?

Она была совершенно растеряна.

— Достаточно, — прервал ее Санек. — Еще один вопрос. Вы были ответственной за транспортировку гобеленов после выставки?

— Да.

— Вы лично проверили гобелены при передаче хозяину?

— Да.

— Отто Юльевич Штоффе показал, что не мог сопровождать гобелены Суо с выставки.

— Да.

— Вы позволите, мы вместе посмотрим сейчас запись показаний академика Штоффе и вы подтвердите или опровергнете его слова?

Муравьева покорно кивнула, еще сильнее стиснув руку мужа. Адвокат Насяева начал что-то говорить о том, что эта клоунада не имеет никакого отношения к его клиенту, но сам Павел Александрович попросил его остановиться и не мешать следствию. Адвокат смутился, и сразу стало видно, что он еще совсем мальчик.

Анна развернула стоящий на столе монитор к Ирине Муравьевой и запустила запись. Отто по своей привычке не смотрел в камеру, того, кто с ним разговаривал, видно не было. Он оставался за кадром, но по голосу я легко узнал следователя Берг. Значит, пока я пытался отоспаться в кабинете одного из коллег Санька, моя фея так и не ложилась.

— Отто Юльевич, будьте добры, вспомните, пожалуйста, когда последний раз гобелены забирали на экспозицию в Эрмитаж и когда они были возвращены?

Отто, сдвинув указательным пальцем очки на лоб, почесал переносицу:

— Ровно три недели назад гобелены забрали сотрудники Эрмитажа. А вернули через десять дней, сразу по окончании выставки. У меня есть документы со всеми подписями и печатями.

Санек достал из папки и передал адвокату документы. Тот мельком пробежал их взглядом.

— Вы сами принимали гобелены после выставки?

— Не совсем. Раньше я сам приезжал на снятие экспозиции в музей, но в этот раз, к сожалению, не смог вовремя вернуться из командировки. Заканчивал один проект, совместно с нереитами. Это могут подтвердить мои коллеги по проекту. Поэтому гобелены я, к сожалению, встречал уже дома.

Отто виновато улыбнулся.

— И с тех пор никто к гобеленам не прикасался?

Отто отрицательно помотал головой. Но потом, словно спохватившись, добавил: «Кроме него…» — и выразительно посмотрел на невидимого собеседника, ожидая подсказки. Похоже, мой друг весьма увлекся игрой в разведчиков и не знал, можно ли говорить о том, что несостоявшийся покупатель гобеленов оказался андроидом.

* * *

Анна остановила запись. Отто замер на мониторе с приоткрытым ртом. Эта картинка не добавила беседе серьезности.

— Значит, хозяина коллекции при ее транспортировке с вами не было? — спросила Анна у Муравьевой. Та кивнула и подтвердила все, сказанное Отто.

— Вы находились в кузове с коллекцией?

Муравьева кивнула, но совсем неуверенно.

— А ваш шофер припомнил, что вы ехали в кабине. И с вами — ваш приятель, профессор Насяев. Именно тогда и произошла подмена гобеленов Суо.

— Вы совсем меня запутали, — воскликнула Ирина Алексеевна, всплеснув руками. — То вы говорите, что гобелены сгорели, а потом достаете из-под подкладки, то утверждаете, что их подменили. Устраиваете какие-то фокусы с копированием. Я ничего уже не понимаю. Риммианские гобелены невозможно скопировать, поэтому невозможно подменить. Мне неизвестно, что вы сделали с ним. — Она указала на копию голубого полотна. — Но я уверена в том, что это какой-то фокус. Может быть, психотроника, но никак не точная копия гобеленов Суо. Вам любой искусствовед скажет, что риммианские гобелены — единственная во вселенной форма искусства, которую ни при каких условиях нельзя повторить. Поэтому они такие ценные!

Анна пожала плечами, показывая, что согласна с каждым словом, но факты говорят об обратном. Риммианские шедевры не поддавались копированию до тех пор, пока в огромной, но не бескрайней вселенной не встретились два уникума — скульптор Мэё Гокхэ со своей странной болезнью и Ферро Шатов с его беспардонной журналистской смекалкой.

Я похлопал по поддельной картине ладонью, от чего она стала вдруг сжиматься, стремительно и некрасиво, как сворачивается при кипячении скисшее молоко, пока наконец не обрела форму маленького черного кубика. Потом кубик, стремительно скользя по поверхности стола, бесшумно вплыл в подставленный футляр и, вытянув длинную черную ложноножку, притянул к себе крышку. После чего футляр с бумажным шорохом закрылся.

— Если бы вы находились во время перевозки в бронированном кузове рядом с гобеленами, вы наверняка наблюдали бы именно такой процесс, — произнес я, пристально глядя на Муравьеву. — Скажите, почему же вас там не было?

— Я… — потерянно проговорила Муравьева, до чьего источенного гармонией и эстетикой мозга тяжело доходил дикий смысл происходящего, — я ехала в автомобиле рядом с шофером. Но… что это такое?

— Почему вы нарушили инструкцию? — грозно отозвался перехвативший кормило допроса Санек.

Ирина Алексеевна смутилась настолько, что не смогла подобрать слов. За нее вступился Насяев. Профессор был все-таки очень слаб в отношении женского пола и не смог устоять перед желанием помочь женщине, даже в том случае, если тем самым копал себе глубокую и очень вместительную яму.

— Это я попросил Ирину Алексеевну подбросить меня, поскольку нам было по пути, и во время дороги продолжить разговор о новинках моей коллекции, которую я предполагал в скором времени предоставить музею для экспонирования.

Ирина Алексеевна посмотрела на профессора полным благодарности взглядом, в ответ цепкие глазки Насяева увлажнились и сделались елейными. Старичок был чрезвычайно чувствителен к знакам внимания.