Как вольный ветер

Вальде, как и любой порядочной девушке, разумеется, не доводилось посещать Фоли-Бержер, Казино-де-Пари и прочие подобные заведения. Зато она частенько видела их афиши. На них полуобнаженные красотки высоко задирали ноги, лихо отплясывая канкан, или бросали через плечо кокетливо-бесстыдные взгляды.

Как далеко все это было от понятий добродетельной семейной жизни! Мужчине, который способен находить удовольствие в развлечениях такого рода, она, Вальда, покажется столь же докучной, как и ей он сам.

— Ни за что! — громко произнесла Вальда. — Что бы там ни говорили мама и отчим, не стану я выходить невесть за кого!

Но тут ей вспомнились слова отчима о ее житейской беспомощности. Увы, в этих не льстящих самолюбию словах заключалась правда: и впрямь, сколько Вальда себя помнила, ее всегда опекала и обслуживала целая армия слуг, учителей, гувернанток. С раннего утра и до самого вечера при ней постоянно находились люди, обхаживая ее, исполняя все до мелочей. А уж когда семья отправлялась куда-то, по удобству и роскоши их путешествие напоминало королевский выезд.

— Однако все это вовсе не значит, что я не смогу действовать самостоятельно! — сердито сказала себе Вальда, и в памяти девушки возник покойный отец.

Обычно об отце она вспоминала нечасто. Он погиб во время экспедиции в Анды, когда девочке было лет двенадцать. Впрочем, и при жизни, будучи заядлым путешественником, он бывал дома так редко, что дочь видела его лишь урывками. Вот уж ему-то, вероятно, не понравилось бы, какой неженкой растет его единственная дочь, как безропотно мирится она с полным отсутствием опасностей и приключений!

Сам он был истинным искателем приключений, прирожденным исследователем и первопроходцем. Он избрал своим призванием достигать недостижимого, добиваться невозможного: путешествовал по Персии — и обнаружил древние развалины, которые потрясли археологический мир; провел несколько лет в Индии — и не только сколотил громадное состояние, но и собрал уникальный материал о верованиях тамошних народов, открыв в том числе неизвестную ранее религию. Он побывал в Вавилоне и Самарканде, достиг Китая и едва не лишился жизни, пытаясь проникнуть в Мекку под видом мусульманского паломника.

Всякий раз, думая об отце, Вальда поражалась, какой неукротимой энергией веяло от этого человека, даже когда он просто находился рядом. Ни в ком и никогда с тех пор не встречала она столь заразительной жажды жизни.

Слушая отцовские рассказы о дальних странах, Вальда так живо воображала услышанное, словно сама испытывала все захватывающие приключения, преодолевала многочисленные трудности. Рассказчиком отец был непревзойденным.

Однако леди Берк тяжело переживала частые отлучки мужа, и покуда сэр Эдвард носился по свету, с неиссякаемым энтузиазмом изучая самые отдаленные его уголки, его жена непритворно страдала.

Не спасали и окружавшие ее роскошь и комфорт. Леди Берк была из тех женщин, кому в жизни необходимо опираться на крепкое мужское плечо. Но можно ли было опереться на сэра Эдварда, если она видела его так редко? Мать Вальды любила мужа и восхищалась им, но теперь девушка понимала, что именно одиночество и отсутствие душевного тепла побудили вдову лорда Берка спустя менее года после его смерти с готовностью отозваться на предложение графа де Марлимона.

Впрочем, ее дочери ни разу не пришлось пожалеть об этом. Ее французский отчим был не просто неизменно добр к ней, но и выказывал искреннюю привязанность. Он и сам не раз говорил, что относится к ней, как к родной дочери.

Но сейчас Вальде, как никогда, недоставало именно покойного отца. Уж он бы не стал требовать, чтобы она послушно позволяла другим распоряжаться своей судьбой. Чтобы смиренно дала вовлечь себя в такой брачный союз, который мог, конечно, оказаться счастливым, но гораздо вероятнее — обернуться полным крахом.

Вот, к примеру, она никогда не сумеет терпимо отнестись к ухаживаниям мужа за другой женщиной. А ведь считалось почти хорошим тоном, если мужчина, практически в открытую, на глазах жены, расточал знаки внимания любовнице или заводил содержанку сомнительной репутации где-нибудь на окраине Парижа.

Что ж, быть может, такой стиль жизни и хорош для французов, но она-то родом из Англии, и ей он чужд и унизителен. Ей нужен не просто титул, а искреннее расположение мужа, его дружба и желание быть рядом. Ей нужна любовь, и ее избранник должен принадлежать ей одной, а она — только ему.

Но как отличались эти идеальные мечты от обычая и самих француженок после замужества заводить романы на стороне. Это тоже почиталось почти хорошим тоном. Хитрости, уловки, обман, как видно, придавали остроту и занимательность их жизни. Вальда же видела во всем этом лишь низость, грязь да убожество. Нет, не об этом грезила она, зачитываясь любовной поэзией прекрасных рыцарей Ле Бо.

— Я не могу сделать то, чего ждет от меня отчим, — вновь твердо сказала Вальда.

Резко поднявшись с постели, она подошла к окну и, отодвинув штору, в сильнейшем волнении стала глядеть в ночь.

На темном небе горели яркие, крупные звезды. Вставала луна. В ее мягком сиянии раскинулась внизу земля — наполненная тенями и шорохами, таинственная и прекрасная.

«Где-то на свете, — думала Вальда, — живет человек, которому я предназначена судьбой, которому суждено любить меня не ради денег».

Впервые в жизни она почувствовала, что ненавидит завещанное ей отцом богатство. До сих пор она смотрела на свое наследство как на преимущество, дающее независимость и безопасность. Оно и впредь должно было обеспечивать ей привычный образ жизни.

Теперь же в ее глазах крупное состояние начало превращаться в недостаток. За богатством соискатели ее руки не разглядят да и не пожелают разглядывать саму невесту. Возможно, они и оценят ее личные качества, но, окажись она даже скучной, пустоголовой дурнушкой, деньги сделают свое дело, превратя тысячу недостатков в достоинства.

— Ужасно! Нестерпимо! — как от боли, выкрикнула Вальда в тишину ночи.

Но что ей делать? Где выход? Как противостоять воле опекуна? За его старомодной обходительностью скрывались решительность и сильная воля. Он привык повелевать и добиваться желаемого.

Граф никогда не гневался, не выходил из себя, не бушевал, подобно ее отцу. Но, однажды приняв решение, бывал безжалостен и непреклонен, твердо гнул свою линию, и, рано или поздно, как бы сами собой бастионы сопротивления рушились, и победа оставалась за ним.

«Он сломит, перехитрит меня, — напряженно думала Вальда. — Пригласит намеченного претендента в дом, так или иначе я буду вынуждена с ним общаться и не успею опомниться, как окажусь помолвлена».

При этой мысли девушка содрогнулась. Образ воображаемого жениха, ненавистного, несмотря на все его достоинства, угрожающе замаячил в ее сознании, точно изготовившийся к прыжку хищник, от которого нет спасения.

Вальда мрачно отошла от окна и зажгла свечу на ночном столике, комната озарилась мерцающим светом. В Париже их дом был оснащен электрическим освещением, но здесь, в провинции, по старинке пользовались свечами и керосиновыми лампами, что вполне соответствовало романтической обстановке древнего провансальского замка.

Освещаемая пламенем свечи, Вальда медленно опустилась на кровать и постаралась сосредоточиться.

— Как мне противостоять отчиму? — вслух проговорила она, вновь и вновь убеждаясь в необыкновенной сложности этой задачи.

Граф был человеком долга и не отступал от того, что считал правильным. Спорить с его убеждениями бесполезно и неразумно. Но как разубедить его?

Девушка растерянно обвела взглядом комнату, словно прося помощи и совета у родных и привычных вещей, окружавших ее почти с самого детства.

Нарядно отделанная, легкая и изящная мебель была под стать облику своей хозяйки: безделушки севрского фарфора, подаренные ей матерью к Рождеству или на именины; картины в резных золоченых рамах — те, что особенно понравились Вальде и были перенесены по ее просьбе из других покоев замка.

Вот кушетка в стиле Людовика XIV, украшенная прихотливой резьбой. На кушетке — кукла, которую Вальда некогда привезла из Англии. Сколько нарядов было сшито на эту маленькую принцессу многочисленными нянюшками, горничными да и самой графиней! В конце концов у куклы собралось целое приданое, причем каждое платьице было отделано подлинным драгоценным кружевом!

За куклой, чуть подальше, — черный ящичек. В этом ящичке — одна замечательная вещь, подарок Вальды самой себе. Она приобрела его прошлой осенью в Лондоне.

И вот девушке показалось, что она нашла ключ. Тот самый ключ, которым, возможно, отпирались двери ее свободы.

В ящике хранилась фотокамера.

История этой вещи была такова. Когда Вальда гостила у своих английских родственников, один из двоюродных братьев показал ей сделанные им фотоснимки, а позже сфотографировал и саму кузину.

Результат поразил девушку. На получившемся портрете она выглядела как живая! Тогда Вальда убедила брата позволить ей самой воспользоваться этим чудесным приспособлением и в свою очередь сфотографировала мать и улицу перед домом и проезжавшие по ней экипажи.

Вначале у нее выходило не очень хорошо. Но через некоторое время кузен Джордж повел ее на выставку в Королевское фотографическое общество, и там они увидели снимки, сделанные человеком по имени Пол Мартин, который, пользуясь первым из изобретенных аппаратов марки «Facile», продемонстрировал столь высокое искусство, что удостоился золотой медали. Работы его поражали достоверностью и были в то же время так прекрасны, что Вальда буквально «заболела» фотографией.

Сперва она хотела купить за гинею ту самую камеру «Facile», но кузен убедил ее приобрести лучше «Кодак», который снимал не на фотопластинки, а на специальную мягкую пленку, намотанную на катушки. Такую светочувствительную пленку, объяснил Джордж, изобрели совсем недавно — всего лишь лет восемь назад.

— Это огромное достижение по сравнению с прежней техникой, — важно прибавил он.

— А как эта пленка действует?

— Она намотана на деревянную катушку, находящуюся внутри специального светозащищенного футляра. К обеим ее концам приделаны черные матерчатые поводки, с помощью которых она перематывается.

— И ты утверждаешь, что с этой камерой обращаться удобнее?

— Да. На пленке помещается сто кадров. Все, что потребуется от тебя, — это подбирать экспозицию да щелкать затвором. А затем — просто отослать отснятую пленку в фотомастерскую компании «Кодак» для проявки и получения готовых фотографий. Это гораздо легче, чем проявлять и печатать самостоятельно.

Вальда вполне оценила это преимущество.

Снаружи камера выглядела не слишком внушительно, и, когда довольная девушка привезла ее домой, во Францию, отчим поначалу отнесся к приобретению иронически.

Однако, увидев первые снимки, он переменил отношение и даже позировал верхом на одной из своих любимых лошадей.

Но вскоре выяснилось, что таскать за собой громоздкий четырехфунтовый аппарат довольно тяжело и неудобно, и энтузиазм Вальды понемногу остыл. Не раз во время верховой прогулки красота сельских просторов так восхищала наездницу, что возникало горячее желание запечатлеть ее на пленке. Но скакать на лошади с камерой неудобно, закладывать же по возвращении коляску, чтобы вновь объехать понравившиеся места, тоже оказывалось чересчур хлопотно. И чаще всего замыслы эти оставались неосуществленными.

Тем не менее, специально на случай переноски, для камеры был заказан футляр из черной кожи с удобной ручкой, и Вальда не теряла надежды всерьез заняться фотопейзажами, мечтала сделать снимки живописных видов Прованса, провансальских крестьян, а затем представить свои работы на парижской выставке.

Своими честолюбивыми планами своенравная девушка не делилась ни с матерью, ни с приемным отцом, лелея сладкую мечту в потайных уголках сознания. И вот теперь у нее мелькнула мысль, что, если бы все же удалось добиться столь ощутимого успеха, старшие перестали бы относиться к ней, как к несмышленышу, не способному на значительные поступки. Быть может, тогда они бы по-другому взглянули и на ее стремление самой выбрать себе мужа?

И тут юная аристократка вспомнила, что в графских владениях как раз стоит цыганский табор.

Каждый раз, в одно и то же время года, в здешних местах гостили цыгане, делая передышку на своем пути в городок Сент-Мари-де-ля-Мер, где 24 мая праздновался день горячо почитаемой ими святой Сары.

Для Вальды же прибытие в имение цыган тоже каждый раз было праздником. И сами цыгане, и весь их пестрый быт, и своеобразный уклад жизни казались ей так привлекательны и живописны, что, взяв с собой няньку или гувернантку, девочка спешила нанести им визит. Как завороженная, глядела она во все глаза на странные походные домики на колесах, на экзотические наряды и смуглых, черноглазых цыганят.

Ежегодный цыганский фестиваль в Сент-Мари-де-ля-Мер, куда съезжались племена из разных мест, будил воображение многих провансальцев. Однако большинство людей относились к кочевникам настороженно и с подозрением. Графские арендаторы не раз жаловались, что после отъезда табора они то не досчитаются кур, то захворает от «дурного глаза» скотина.

И все же люди относились к цыганам не так уж плохо, даже с интересом. Молодые девушки бежали к цыганкам узнать судьбу по руке, получить «заговор на красоту», а то и приворотное зелье.

— Завтра же иду фотографировать цыган! — решила Вальда. — Вот это получатся снимки! Ах, если бы еще заснять церемонию в Сент-Мари-де-ля-Мер! Говорят, прибыв туда, цыганские паломники проводят всю ночь в молитвах в подземном святилище церкви Святой Сары. Они верят, что таким образом на них снисходит особая благодать. Какие изумительные снимки могли бы получиться! — мечтательно подумала девушка и вдруг застыла как вкопанная.

Ей пришла в голову одна идея. Идея столь необычная и потрясающая, что в первый момент ее трудно было осознать.

В замешательстве устремила Вальда взгляд на фотокамеру, потом поднялась, опять подошла к окну и окунулась в ласковую темноту. Безмолвная, бархатистая ночь обнимала весь мир.

— Так я и сделаю, — медленно и торжественно произнесла она, точно обращаясь к этой величественной тишине. — Я — дочь своего отца, а значит, не побоюсь. — Она умолкла, вслушиваясь в тишину, словно в надежде получить отклик на свой порыв.

Сначала казалось, что все вокруг безмолвствует, и вдруг откуда-то издалека донесся приглушенный крик ночной птицы.

Звук этот был Вальде не в диковинку — в окрестностях замка обитало много сов и филинов. Но теперь он обрел для нее совершенно новый, особый смысл. Он явился как послание свыше, как благословение.

— Песнь любви! — взволнованно воскликнула девушка. — Птицы теперь соединяются в пары, и это филин зовет свою подругу.

Да, на своем птичьем языке птица пела о любви. Она делала это вдохновенно, но своей воле, без принуждения. Она была свободна, и ответный крик также принадлежал свободному существу — дама сердца вольна была выбирать: откликнуться ей или хранить молчание.

— Вот к чему я стремлюсь, вот о чем мечтаю! Да, я хочу, чтобы за мной ухаживали, чтобы меня обольщали, но только не ради моих денег! Если не начать теперь бороться за свободу своего выбора, то впредь всю жизнь придется прожить по чужой воле. — Девушка взволнованно перевела дыхание. — Пускай я даже совершу ошибку, но то будет моя собственная ошибка, а не чья-то еще. Но нет, какой бы неопытной ни считал меня отчим, я знаю: есть во мне природное чутье, которое не подведет меня и поможет разобраться в людях.

Ей радостно подумалось, что вырваться из мягкого, разнеживающего, обволакивающего плена привычной жизни — всего лишь вопрос некоторого мужества и отваги. И этими качествами в полной мере был наделен ее отец — бесстрашный путешественник, неутомимый первопроходец, стремившийся к поставленной цели, не щадя даже собственной жизни.

«Папа и не пожелал бы себе иной смерти, — думала Вальда. — Для него не было ничего страшнее и отвратительнее, чем сидеть без дела, транжиря деньги да обрастая жиром».

Однако же получается, что именно этого требуют от нее, и только на том основании, что она родилась девочкой. Родись она мужчиной, могла бы, подобно отцу, посвятить жизнь странствиям. Теперь же, по прихоти родителей, она вынуждена жить в золотой клетке, ключ от которой находится у какого-то неведомого человека, того самого достойного жениха, которого назначит ей опекун.

— Возможно ли при этом вообще узнать счастье? — вновь и вновь горячо вопрошала Вальда.

И опять, словно в ответ, раздалось уханье сов; только сейчас, пожалуй, птицы находились совсем близко друг к другу.

Девушка подняла глаза к звездам.

Где-нибудь, далеко или близко, в эту минуту те же самые звезды светят и тому единственному, который желает ее так же сильно, как она его. Тому суженому, что предназначен ей от сотворения мира!

— Но если я буду просто сидеть сложа руки, — нахмурилась Вальда, — он может найти меня слишком поздно, когда я буду уже отдана за другого. И мы не сможем принадлежать друг другу, разве что тайком, обманывая весь свет.

Девушка зажмурилась, как от боли, величайшее счастье грозило обернуться чем-то нечистым.

Бессмысленный флирт, бесконечные любовные похождения, измены… Зачем люди вообще стремятся к подобным отношениям? Почему замужней женщине положено иметь любовника? Это, похоже, просто дань моде, светский способ времяпрепровождения. Штатный воздыхатель уподобляется чему-то вроде предмета туалета. Он сопровождает даму на балах и приемах, ухаживает с преувеличенной любезностью, точно напоказ. Все это выглядит искусственно и нарочито. А тем временем другая женщина, быть может, страдает и терзается ревностью. В сущности, такой кавалер похож на кукушонка, подкинутого в чужое гнездо.

— Как это ужасно! Отвратительно! — возмущенно топнула ногой Вальда. — Я не хочу с этим мириться!

И вновь мысли ее перескочили на гостящий в графских угодьях табор. Пестрые повозки и шатры — как они всегда занимали ее воображение! Интерес к необычному племени побуждал Вальду разузнать о нем побольше. В одной книге из библиотеки отчима говорилось, что цыгане вышли некогда из Азии и с тех пор проводили время в вечных скитаниях. Во все века бродячий народ встречали настороженно. В христианской Европе к ним относились с подозрением, часто гнали и преследовали. Причиной всему был страх людей перед неведомым, непривычным. Цыган считали варварами, язычниками, врагами католической веры и всех добрых христиан. Их обвиняли в колдовстве и черной магии.

Однако ежегодное паломничество цыган в Сент-Мари-де-ля-Мер как будто не противоречило христианству. Христианским был и храм, в котором цыгане, молясь, проводили всю ночь, а во время торжественной процессии при свете факелов цыгане несли по городу образы святых.

Вот, должно быть, незабываемое зрелище!

Исподволь, незаметно, будто сам собою, все яснее и четче складывался в голове Вальды замысел.

Если бы она добралась вместе с цыганами до Сент-Мари, это послужило бы прекрасным ответом отчиму, утверждавшему, что она может путешествовать только под присмотром. Мало того, можно было бы получить великолепные снимки цыган, да и не только их! Ведь путь в Сент-Мари-де-ля-Мер лежал через Камарг — край, славящийся своей живописной неповторимостью. Край, где водилась замечательная порода коней — белых, длиннохвостых и длинногривых, знаменитых на весь Прованс. Почитатели лошадей дивились им, словно выходцам с другой планеты.

Уж эти-то фотографии непременно завоюют приз на выставке!

До сих пор Вальда встречала лишь прирученных камаргских лошадей. Одна даже имелась в графской конюшне. Но разве сравниться им с теми, что на воле! С несущимися в стремительном галопе по безлюдным степям и песчаным дюнам! Кто-то говорил, что в этот момент они так прекрасны, точно скачут на них невидимые древние боги.

— Я запечатлею эту красоту и вернусь домой с фотографиями. Тогда отчим поймет, что его воспитанница — не просто хорошенькая кукла, не безвольное существо, покорно идущее, куда прикажут! Я докажу, что могу о себе позаботиться, могу совершить в жизни что-то важное! — охваченная воодушевлением, произносила Вальда слова, похожие на клятву. — Мои фотографии будут выставлены в Париже и, быть может, получат там золотую медаль!

От таких перспектив у нее захватило дух. Блестящими, широко распахнутыми глазами девушка глядела на звезды. Свет их, казалось, вливал в нее уверенность и вдохновение.

— Спасибо, — с улыбкой на устах прошептала им она.

В ночной вышине упоенно перекликалась пара ночных птиц.

Глава вторая

В ту ночь Вальде долго не спалось. Она составляла план своего будущего предприятия. Следовало учесть каждую мелочь, продумать каждую деталь, чтобы обезопасить себя от возможных неожиданностей.

Вальда помнила, как еще в Англии, когда ей было лет десять, она забрела однажды в отцовский кабинет и увидела, что отец энергично выкладывает на пол груды карт, книги, бинокли и прочие любопытные предметы. В руке сэр Эдвард держал длинный список, с которым то и дело сверялся. Поймав заинтересованный взгляд дочери, он с улыбкой сказал:

— Входи, Вальда. Будешь мне помогать.

— А что ты делаешь, папа? — спросила девочка.

— Забочусь об успехе моего будущего путешествия в Афганистан.

Но дочь продолжала удивленно взирать на беспорядок в комнате, и тогда он пояснил:

— При подготовке серьезной экспедиции важна любая мелочь. Если заранее тщательно не продумать мельчайшие подробности, то потом все пойдет вкривь и вкось, и даже самый грандиозный план потерпит фиаско.

Он вручил Вальде список.

— Ты будешь зачитывать мне по очереди каждый пункт, а я — проверять, все ли на месте.

Эта проверка оснащения будущей экспедиции заняла несколько часов. Однако Вальде запомнилось главное — как скрупулезно относится отец к подготовке того, что она называла для себя «папиным приключением».

— Вот и мне теперь нужно быть такой же внимательной и дотошной, — сказала себе девушка.