Как вольный ветер

Она поднялась в шестом часу, когда солнце еще только выплывало из-за горизонта, и, не вызывая горничной, быстро оделась. Выбор ею облегченной амазонки был не случаен: несмотря на утреннюю прохладу, чувствовалось, что день предстоит жаркий. Лето установилось на редкость теплое, и крестьяне уже поговаривали о раннем урожае.

Одевшись, Вальда поспешила к черной лестнице в дальнем конце замка, ведущей в кухонные покои. Вся младшая прислуга была уже на ногах: горничные в чепчиках, с тряпками и метлами, кухонные мальчишки, ливрейные лакеи, деловито снующие из буфетной в столовую.

Девушка постаралась по возможности не попадаться им на глаза, однако один-двое слуг все же заметили молодую хозяйку и приветствовали ее поклоном:

— Доброе утро, мадемуазель.

Пройдя длинные, мощенные каменными плитами коридоры, Вальда миновала кухню и очутилась в просторной и прохладной кладовой. Массивные столы с мраморными столешницами были уставлены широкими мисками, полными сливок, — результат вечерней дойки. Окна плотно заслонялись ставнями, и оттого в кладовой всегда стоял полумрак. Но, несмотря на это, Вальда отлично разглядела ряд выстроенных у дверей плетеных корзин и ухватила одну из них.

Держа корзину в одной руке, она другой проворно наполнила ее яйцами и двумя увесистыми кружочками свежесбитого масла. Затем, перейдя в соседнее отделение, где с потолка свисало с дюжину петушиных тушек, сняла с крюка крупного, жирного кочета.

С корзиной в руке и петухом под мышкой через заднюю дверь Вальда осторожно выскользнула на хозяйственный двор.

Древний старик старательно подметал каменные плиты. Увидев Вальду, он почтительно дотронулся до седого чуба.

— Доброе утро, Пьер, — приветливо улыбнулась девушка и поспешила к конюшням.

Ей хотелось как можно скорее пуститься в путь, чтобы ее отсутствие прошло для родителей незамеченным. Обычно они с отчимом вместе выезжали на верховую прогулку после завтрака. Придется выдумывать какое-то объяснение, почему нынче она уехала без него.

В конюшне к Вальде тотчас услужливо подбежал конюх, ожидая распоряжений. Она приказала оседлать для себя лошадь и велела одному из грумов сопровождать ее. Для изнывающей от нетерпения Вальды время тянулось томительно медленно. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем подвели лошадей. Однако на самом деле уже через несколько минут всадница выехала со двора конюшни и галопом помчалась через парк. Следом за ней поспешал провожатый, везя петуха и корзину с провизией.

За густой изумрудно-зеленой рощицей, как и предполагала Вальда, развернулся табор.

Каждый год, в мае, перекатывались через Прованс обозы цыганских кочевников, и многие из них останавливались в имении графа. Одни цыгане уезжали, другие прибывали на их место, задерживаясь на день или два, но все держали путь в городок Сент-Мари-де-ля-Мер. И все они традиционно встречали в графских землях добрый прием, впрочем, как и в большинстве поместий между Ле-Бо и Арлем.

Вальде с детства нравилось отыскивать особые письмена, с помощью которых цыгане обменивались сообщениями. Они оставляли свои знаки где-нибудь в неприметных местах — на стене, дереве, ограде. Впрочем, для непосвященных эти символы казались чистейшей тарабарщиной. Однако приезжавшие на место соплеменников новые цыгане черпали из них бесценные сведения.

К примеру: там и сям за пределами замка, приглядевшись, можно было обнаружить знак в виде кружка с точкой посередине. На цыганском языке это означало: «здесь живут люди щедрые и дружелюбные по отношению к цыганам». Кружок без точки переводился просто как «щедрые люди». Крест, прямой или косой, в виде скрещенных палочек, начертанный перед въездом в поместье, говорил: «Здесь не подают ничего». А две линии, пересекающие третью, читались как «просителей гонят прочь».

Граф де Марлимон, сам знавший цыган с детства, рассказывал падчерице, что существует множество других подобных знаков, помогающих предприимчивым цыганам добиваться своего.

— Случается, что цыганка зайдет на ферму продать корзины или другие изделия. Искусно вызовет хозяйку на откровенность и выпытает незаметно все семейные тайны: дочь засиделась в девушках, хворает младший ребенок и тому подобное.

Вальда жадно слушала, а граф продолжал:

— Покинув словоохотливую фермершу, цыганка с помощью гвоздя, угля или мела оставляет в условленном месте свои иероглифы.

— А потом?

— А потом на ту же ферму заходит другая цыганка, предлагая погадать. И жена фермера не устает удивляться, до чего же хорошо разбирается цыганка в ее сокровенных чаяниях.

Вальда от души смеялась, дивясь простодушию местных женщин и наивному хитроумию цыган. Сама она, хотя и наносила визиты в табор, повинуясь какому-то неясному внутреннему предостережению, никогда не позволяла гадать для себя.

Этим утром, достигнув цыганского лагеря, Вальда насчитала там не менее двадцати пестрорасцвеченных кибиток и узнала многочисленный клан, носящий имя Дельгаддес, что гостил в их окрестностях уже третий год подряд.

Дельгаддес принадлежали к известному в тех краях цыганскому племени кальдераш, а их вожак, так называемый «цыганский барон», пользовался среди прочих родов известностью и уважением.

Не успела графская падчерица явиться в табор, как он предстал перед ней собственной персоной. Его колоритную фигуру невозможно было спутать ни с какой другой. Барон был одет в короткую черную куртку с блестящими пуговицами, между карманами которой тянулась массивная золотая цепь, увешанная крупными золотыми подвесками. Голову его украшала широкополая шляпа, а в руке он торжественно, точно жезл, держал высокий посох с серебряным набалдашником.

— Здравствуйте, господин барон! — почтительно приветствовала его Вальда. — Приятно вновь видеть вас в наших краях. Надеюсь, вы в добром здравии?

— Мы чрезвычайно польщены и признательны, мадемуазель, вновь пользоваться гостеприимством и щедростью господина графа, — ответствовал старый цыган со старомодной учтивостью, уже недоступной его более молодым собратьям.

— Я привезла гостинцы для госпожи Пхури-Дай. Она здесь?

Барон утвердительно склонил голову.

— Она почтет за большую честь повидать вас, мадемуазель, но разыгравшийся ревматизм, к несчастью, не позволяет ей выйти к вам навстречу.

— Я сама навещу ее, — живо отозвалась Вальда.

Грум, спешившись, взял ее лошадь под уздцы, и девушка легко и грациозно спрыгнула наземь. Забрав у своего пажа приготовленные подарки, она вручила петуха барону.

— С поклоном от обитателей замка Марлимон!

Тот в ответ почтительно склонился, а затем повел гостью через весь табор, туда, где чуть в стороне от остальных повозок стояла в тени раскидистого дерева кибитка наряднее и привлекательнее прочих.

Этот домик на колесах и принадлежал Пхури-Дай. Сия почтенная цыганка представляла собой женскую ипостась главы рода, так сказать, «барона в юбке».

Обычно такую роль играла очень пожилая женщина — жена либо мать царствующего барона, которая пользовалась непререкаемыми авторитетом и властью среди женщин и детей клана и входила в совет его старейшин.

Ее называли ласково и по-родственному «Биби», что означало «тетушка». Барон же еще носил уважительное прозвище Како, или «дядька».

«Тетушка» клана Дельгаддес восседала на пороге своей кибитки. При виде Вальды лицо ее осветила широкая улыбка. Вид у Пхури-Дай был торжественный и экзотический одновременно: широкая, великолепно расцвеченная юбка, богато вышитая белая блуза, а на плечах — роскошная шаль с длинной бахромой. «Настоящая царица племени», — подумала Вальда. Волосы женщины, почти не тронутые сединой, несмотря на возраст, были покрыты ярко-красной косынкой. Довершали наряд многочисленные украшения — ведь люди племени кальдераш, славившиеся как искусные кузнецы и золотых дел мастера, обожали ювелирные изделия.

Вальду уже давно перестало удивлять, что запястья цыганских женщин отягощало непомерное количество браслетов, а некоторые носили их даже на лодыжках. В ушах у цыганок висели крупные кольца, преимущественно золотые, а порой и драгоценные камни. Оттого каждый шаг, каждое движение цыганки сопровождались довольно мелодичным позвякиванием, действовавшим на окружающих завораживающе.

Почтительно поздоровавшись с графской падчерицей, Пхури-Дай извинилась за то, что больная нога вынуждает ее приветствовать гостью сидя. Наполненную гостинцами корзинку она приняла с истинно королевским степенством.

Цыганки из других кибиток тоже заметили Вальду и, побросав дела, уставились на нее со смесью любопытства и наивного восхищения, держась, однако, в почтительном отдалении. Шустрые ребятишки, сгрудившись вокруг лошадей, забрасывали конюха вопросами. Но никто из цыган не осмеливался приблизиться к беседующим высоким особам настолько, чтобы слышать их разговор.

— Вы едете в Сент-Мари-де-ля-Мер? — спросила девушка.

— Да. Думаю, это мое последнее паломничество. Едем мы издалека, а я уже не так молода и здорова, как прежде.

— Мы следуем от самой Нормандии, — пояснил барон.

— Да, это не близко, — согласилась Вальда.

— Молодые женщины во что бы то ни стало хотят поклониться гробнице святой Сары и провести ночь в подземной часовне, — прибавил барон. — Они верят, что это даст счастье и удачу на весь последующий год и благополучие их детям — и ныне живущим, и тем, что еще народятся.

— Далековато для меня, — снова вздохнула Пхури-Дай.

— Женщинам бы только жаловаться, — усмехнулся барон. — А я вот и сам не прочь коснуться одеяний нашей благословенной Сары.

О старинном селении Сент-Мари-де-ля-Мер ходило много легенд. Одну из них Вальда некогда слышала именно от Дельгаддес.

Это они поведали ей, что в действительности жили когда-то не одна, а две Сары. Первая, христианка, прислуживала трем Мариям — свидетельницам смерти Иисуса, которые некогда, в стародавние времена, путешествуя морем, прибились к берегам здешнего селения. Та Сара позже была похоронена в подземной часовне церкви, но не была канонизирована.

Другая же Сара, по прозвищу Кали, была известной цыганкой, кочевала со своим племенем по берегам Роны и первой оказала гостеприимство трем Мариям.

Она была цыганкой не простой, а знатного рода и главой племени. Слово же «кали» на цыганском наречии означает «черная женщина». Так прозвали ее за то, что, происходя из Египта, она была очень темна лицом.

Этой-то Саре-Кали было видение, что три благословенные Марии прибудут к берегам Прованса по морю. Так оно и случилось.

Невдалеке от берега суденышко начало тонуть. Тогда Сара бросила на волны свой широкий плащ, тот обратился в плот, и на нем Кали бросилась на выручку путешественницам, которые благодаря ей благополучно достигли суши.

За это Марии обратили Сару в христианство, а вслед за ней распространили учение Христа и на других местных жителей: и цыган, и «гадже» — европейцев.

С тех пор Сару по прозвищу Кали стали называть Черной Мадонной.

Таково было цыганское предание.

Видимо, со временем в сознании людей образы обеих Сар слились воедино.

Вспоминая легенду, Вальда несколько минут сидела в задумчивости. Безмолвствовали и Пхури-Дай с бароном.

— У меня есть к вам одна просьба, — нарушила наконец молчание гостья.

— Все, что в наших силах, к вашим услугам, мадемуазель, — ответил барон.

— Одной моей подруге, — начала девушка, — очень нужно попасть в Сент-Мари. А так как она собирается к тому же сделать фотографии цыган, то желала бы путешествовать вместе с вами.

Наступило минутное замешательство, затем прозвучал голос барона:

— Ваша подруга «гадже»?

— Да, но она очень симпатизирует цыганам.

Барон вопросительно посмотрел на Пхури-Дай, как бы полагаясь на ее мнение там, где дело касалось женщин. Видимо, последнее слово было за ней.

Тогда, прежде чем цыгане успели бы отказать, Вальда поспешно проговорила:

— Разумеется, за позволение ехать с вами моя подруга хорошо заплатит. Она полагает, что задаток в двести франков компенсирует вам неудобства, связанные с ее пребыванием в таборе, а далее намерена платить по пятьдесят франков за каждый день вашего гостеприимства.

Выражение лица барона не изменилось, но Вальда почувствовала, что эта сумма произвела на него впечатление. Двести франков были для цыган огромными деньгами. Чтобы заработать их с помощью своей переносной кузни, им пришлось бы трудиться долгие дни.

Искусные медники, лудильщики и ювелиры, цыгане повсюду возили за собой походную мастерскую: переносной горн с миниатюрной наковальней длиной примерно дюймов в восемь и шириной — в пять, а в качестве кузнечных мехов — шкуру козленка. С таким незатейливым инвентарем странствующие умельцы ухитрялись чинить и даже изготавливать множество предметов домашнего и сельскохозяйственного обихода.

После упоминания Вальды о деньгах снова воцарилось продолжительное молчание. Таборный вожак явно прикидывал, сколько дней займет их путешествие и стоят ли вырученные деньги тех неудобств, а быть может, и опасностей, которым они подвергнутся, принимая к себе «гадже».

Угадав его сомнения, Вальда снова быстро произнесла:

— Обещаю, что у вас не будет никаких неприятностей, месье!

— А знает ли ваша подруга, что ей не разрешат войти в подземное святилище вместе с цыганами?

Девушка вспомнила, что в газетах писали о возникших прошлым летом волнениях, когда какие-то репортеры порывались проникнуть в часовню. Доступ к цыганской святыне традиционно был открыт только членам племени, а их ночное бдение окружено покровом тайны.

— Да, все это ей хорошо известно, — твердо заявила Вальда. — Она не станет фотографировать ничего запретного и во всем будет полагаться на ваши советы.

— Что ж, в таком случае мы будем рады принять вашу подругу, — заключила Биби. — Возможно, ей покажется у нас не слишком удобно, но она может ехать в кибитке моей вдовствующей дочери, а дочь поедет со мной.

— Не знаю, захочет ли моя подруга стеснять вас, — неуверенно молвила девушка и тотчас подумала, как было бы хорошо иметь для ночлега отдельную кибитку, не деля ее с цыганкой.

— Ваши друзья, мадемуазель, — поклонился барон, — всегда могут рассчитывать у нас на самый лучший прием.

— Спасибо! Я так вам признательна! Подруга присоединится к вам на рассвете, часа в четыре.

— Мы трогаемся в путь в пятом часу, — сказал предводитель. — Дорога не близкая, а если не удается сделать привал до полудня, Биби сильно устает.

— Стара я уже ездить в такую даль, — подтвердила цыганка. — Этот раз будет последним, разве что произойдет чудо и Благословенная Сара вернет мне молодость! — засмеялась она.

Но Вальда отнеслась к ее словам необычайно серьезно.

— В Сент-Мари-де-ля-Мер не раз случались чудеса.

— Это верно, — согласно кивнула «тетушка». — Два года назад один из моих внуков был чудесным образом спасен из воды. А все потому, что носил на шее медальон, освященный прикосновением к ногам святой Сары.

Вальда знала, что цыгане не только сами стремятся дотронуться до изваяния святой, но и берут в паломничество разнообразные предметы у тех своих родственников и соплеменников, которые почему-либо сами не могут приехать и припасть к ее ногам. Цыгане привозили в Сент-Мари медальоны, амулеты, даже клочки белья и одежды больных, чтобы потереть их о статую Черной Мадонны, покуда целовали подол ее священных одежд. Наряды святой отличались яркостью, разнообразием и любовно обновлялись к каждому празднику.

— Будем надеяться, что в этом году произойдет еще большее чудо. — Девушка протянула руку и благодарно сжала сухие, обтянутые темной, похожей на пергамент кожей пальцы старой цыганки. — До свидания, госпожа Биби.

Она простилась и с бароном, а цыганкам, что продолжали пялиться на нее издали, помахала рукой. Грум подсадил свою госпожу в седло, и они галопом помчались назад.

Однако Вальда избрала кружной путь — через парк, чтобы вернуться в замок с противоположной стороны и избежать нежелательных вопросов.

— Не стоит рассказывать, куда мы ездили, — уже возле самых замковых стен обронила она груму. — Ты ведь знаешь, что большинство слуг сторонятся цыган и опасаются.

— Что верно, то верно, мадемуазель, — согласился тот. — Горничные, те нипочем не выйдут в парк, когда стоит табор. Боятся повстречать цыган. Говорят: те служат-де самому дьяволу — оттого и такие черные.

Вальда усмехнулась. Да, нынче жители Прованса именовали цыган словом «караке», то есть «воры». А в средние века кочевое племя носило здесь прозвище «рабуэн», что означало нечистую силу. Конечно, в новые времена простой народ стал гораздо просвещеннее и не так суеверен. Но страх перед цыганами остался, и в целом люди глядели на пришельцев с недоверием и подозрительностью, а едва завидев табор, принимались неистово креститься, призывая всех святых.

— Вот поэтому, — проворковала Вальда, — пусть эта поездка останется нашим маленьким секретом. Пожалуй, лучше не говорить о ней даже господину графу.

— Можете на меня положиться, мадемуазель.

Парень служил в замке с самого детства. Конюхом он был превосходным, а юную хозяйку за любовь к лошадям и талант наездницы просто обожал.

— Вот и хорошо, — с чарующей улыбкой промолвила Вальда.

Оставив лошадь в конюшне, она пробралась в дом так же, как и вышла, — через заднюю дверь.

Сбросив одежду для верховой езды и появившись за завтраком в прелестном утреннем платьице, юная авантюристка поняла, что родители ни сном, ни духом не догадываются об ее прогулке. Очень довольная, девушка принялась беззаботно болтать о планах на сегодняшний день и с облегчением узнала, что сразу после завтрака отчим уезжает по делам в Арль, а следовательно, верховая езда на сегодня отменяется.

— Боюсь, мне не удастся вернуться раньше обеда, — сказал он.

— Разумно ли ехать в город в столь жаркий день? — недовольно покачала головой графиня. — Я думала, что мы приехали в Прованс отдохнуть и ты не будешь уезжать по делам так часто, как в Париже.