Атаман А.И. Дутов

На создание этого учебного заведения было выделено 25.000 руб. Открытие Высшей вольной школы в октябре 1918 г. было весьма своевременным и позволило оренбургскому атаману отвлечь внимание населения от всё ухудшавшегося положения на фронте. 26 ноября атаман посетил юбилейный вечер в честь 50-летия 1-й Оренбургской мужской гимназии[1810].

Отделы народного образования функционировали как в Войсковом правительстве, так и при правлениях военных округов. Казалось бы, даже в конце XIX в. в войске существовала практически всеобщая грамотность населения, что было уникальным показателем для России, к 1917 г. грамотность казачьего населения составляла 77% (неграмотными оставались дети и часть стариков). И тем не менее Войсковое правительство не думало останавливаться на достигнутом.

На 1917 г. в войске функционировало 650 начальных училищ с 1200 учащимися, 30 двухклассных и 30 высших начальных училищ, 3 прогимназии[1811]. На 1918 г. в 1-м военном округе было намечено открытие 5 высших начальных и 15 двухклассных училищ, 7 библиотек-читален[1812]. Эти планы были нарушены Гражданской войной. Однако частично их удалось реализовать. В 1918 г. правительство выделило войску кредит в размере 587.400 руб. на народное образование[1813]. Только в 1918 г. на казачьей территории было открыто 40 новых школ, в том числе десять одноклассных училищ, двенадцать добавочных комплектов из существовавших школ, четыре четырёхклассных войсковых гимназии в станицах Великопетровской, Еткульской, Звериноголовской и Усть-Уйской. В последней гимназия формировалась по типу реального училища[1814]. В станице Кулевчинской было открыто высшее начальное училище. Высшее начальное училище открылось осенью 1918 г. и в станице Урлядинской, причём один из вождей антибольшевистского движения оренбургского казачества уроженец этой станицы Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин писал в родные места: «Поздравляю дорогих станичников [с] открытием Высшего училища. Радуюсь новому рассаднику света и знания. В просвещении молодого поколения наше будущее»[1815]. К сентябрю 1918 г. в войске было 33, а в 1919 г. — уже 36 высших начальных училищ[1816]. Бюджет войска по народному образованию на 1919 г. составил 4.195.000 руб.[1817] На 1919 г. было намечено открытие ни много ни мало трёх реальных училищ (в станицах Городищенской, Уйской и Кизильской), двух гимназий (в станицах Кваркенской и Нижнеувельской), двенадцати высших начальных училищ (в станицах Кардаиловской, Гирьяльской, Нижнеозерной, Гумбейской, Таналыкской, Кособродской, Лейпцигской, Верхнеувельской, Еманжелинской, Долгодеревенской и Чебаркульской), двух учительских семинарий (в Орске и станице Татищевской) и тюрко-татарской учительской семинарии в Орске, трёх ремесленных школ (в Оренбурге, станицах Магнитной и Кичигинской), двух школ для взрослых (в станицах Островской и Полтавской), казачьего учительского института и двух мусульманских библиотек.

В общей сложности на территории войска в 1918 г. в русских школах училось до 56.000 детей, в мусульманских — до 5000[1818]. В высшем начальном училище станицы Степной родительским комитетом было постановлено ввести обязательное обучение французскому и немецкому языкам[1819].

В конце 1917 г. оклад учителя казачьей школы составлял 600 руб. в год, кроме того, ежемесячно к окладу добавлялось 20 руб. пособия. 492 учителя имели квартиры при школах, 628 — не имели, но получали квартирное пособие[1820]. Подготовка офицерских кадров осуществлялась в Оренбургском военном училище. В связи с нехваткой офицеров специальных частей и отсутствием базы для создания специализированных учебных заведений училище из казачьего было преобразовано в универсальное, в котором помимо подготовки казачьих офицеров были сформированы пехотная рота, кавалерийский эскадрон, артиллерийский взвод и инженерное отделение. Таким образом, отпала нужда в сохранении Оренбургской школы прапорщиков[1821]. В различные периоды 1917–1919 гг. в училище постоянно обучалось около 150–320 юнкеров. В начале 1919 г. училище было эвакуировано на восток России и позднее разместилось в Иркутске[1822]. К июлю 1919 г. оно выпустило 285 офицеров, по данным на 18 июля в нём обучалось 100 юнкеров (по штату полагалось 320)[1823]. В 1917–1918 гг. был поднят вопрос об открытии в Оренбурге Казачьего университета, однако в связи с Гражданской войной этот проект осуществлён не был. В сентябре 1918 г. Войсковым правительством было принято решение об открытии в Оренбурге войскового учительского института, однако проект осуществить не удалось. В том же году в Верхнеуральске и Троицке открылись две учительские семинарии. В учительскую семинарию, в которую без экзаменов принимали лиц, окончивших высшие начальные и двухклассные училища, была преобразована и Оренбургская русско-киргизская учительская школа[1824]. На предстоявшие рождественские каникулы в Оренбурге, Верхнеуральске и Троицке в сентябре 1918 г. было намечено открытие творческо-наглядно-показательных курсов для учителей начальных школ, причём только на это Войсковой Круг выделил до 40.000 руб.[1825] В ведение войска в 1918 г. был принят Оренбургский женский институт[1826]. При нём осенью 1918 г. было открыто трёхклассное начальное училище с обучением английскому и французскому языкам, рисованию, лепке, пению и музыке. Плата за обучение составляла 150 руб. в год с казаков и 210 руб. — с неказаков[1827].

На август 1918 г. было намечено открытие в Оренбурге смешанной четырёхклассной гимназии для взрослых (прообраз вечерних школ, возникших в советское время). Первые три класса должны были быть 5-месячными, последний — 7-месячным. Ежемесячная плата за обучение должна была составить 40–55 руб.[1828] Предполагалось открыть в городе в 1919 г. и сельскохозяйственную школу[1829]. В 1918 г. был объявлен конкурс на написание и издание учебника по истории войска, однако осуществить этот проект не удалось, и конкурс продлили на 1919 г., причём первая премия составляла 6000 руб.

Нельзя не отметить, что прибыль от продажи вышедшей в 1919 г. официальной биографии Дутова шла на создание стипендий в оренбургских учебных заведениях[1830]. Розничная цена книги была определена в 10 руб.[1831], затраты на издание составили 35.000 руб.[1832], и прибыль, скорее всего, должна была быть значительно больше этой суммы. По случаю годовщины начала борьбы с большевиками в ноябре 1918 г. было постановлено открыть в оренбургских учебных заведениях 10 стипендий[1833]. Специальные стипендии учреждались для детей казаков, пострадавших в борьбе с большевиками. Осенью 1918 г. для улучшения учебных помещений был учреждён школьно-строительный фонд Оренбургского казачьего войска. Учителя-казаки, прослужившие свыше 15 лет, по постановлению Войскового правительства от 18 ноября 1918 г. приравнивались к полноправным учителям и подлежали освобождению от мобилизации[1834]. 6 декабря 1918 г. от мобилизации были освобождены учителя и библиотекари казачьего сословия в 4-м военном округе[1835]. В 1919 г. на время летних каникул предполагалось призвать на военную службу учителей (казаков) средних учебных заведений. От призыва в это время освобождались лишь директора (казаки) средних учебных заведений и инспектора (казаки) высших начальных училищ[1836].

Белое командование уделяло внимание и пропаганде среди населения. Конечно, масштабы этой пропаганды несопоставимы с агитацией красных и носили лишь локальный характер. В Войсковом правительстве функционировал Осведомительный отдел, ведавший вопросами пропаганды. Осведомительный отдел «Осведстепь» существовал и при Военно-административном управлении района Оренбургской армии осенью 1919 г.[1837] Кроме того, в войске существовало собственное издательство с информационным бюро, типография и электротипография, в которых печатались приказы, листовки и газета «Оренбургский казачий вестник». Для башкирского населения листовки и воззвания выпускались на национальном языке[1838]. 25 декабря 1918 г. при управлении генерал-квартирмейстера штаба Юго-Западной армии было образовано особое отделение, задачей которого являлась культурно-просветительская работа. Силами этого отделения издавалась газета «Вестник штаба Юго-Западной армии»[1839]. На широкую ногу было поставлено издание официального органа войсковой администрации — газеты «Оренбургский казачий вестник», подлежавшей обязательной рассылке по станицам в целях взаимной передачи информации (до 5 октября 1918 г. рассылка была бесплатной[1840], причём в каждую станицу рассылалось по 5 экземпляров газеты). В конце 1918 г. возникла идея издания еженедельного казачьего журнала[1841], однако в связи с событиями на фронте и нехваткой средств осуществлена она не была (для сравнения в соседнем Сибирском казачьем войске издавался еженедельник «Иртыш»). В июле 1919 г. Войсковое правительство выпустило циркуляр об организации культурно-просветительских кружков на местах[1842].

Тем не менее жажда информации в населении не удовлетворялась инициативами сверху. В результате казаки сами предпринимали меры для удовлетворения любопытства. Конечно, на первом месте по широте распространения были слухи. Частично новости узнавали из газет, частично от возвращавшихся с позиций казаков. Однако существовали и другие способы узнавания новостей. В частности, в станице Гирьяльской 27 ноября 1917 г. было организовано общество просвещения, организовывавшее дважды в неделю чтения в помещении станичной школы[1843]. Такие же общества были созданы в станицах Городищенской[1844] и Урлядинской, причём в состав последнего был принят сам Дутов[1845]. Другие станицы также образовывали культурно-просветительские кружки и общества. Аналогичный кружок существовал в Троицке при железной дороге. Войсковое правительство считало необходимым оказывать таким обществам материальную поддержку.

Дутов, безусловно, понимал значимость просвещения для будущего России. 11 декабря 1918 г. при посещении станицы Бердской он заявил о необходимости «иметь сознательных казаков и казачек и легко будет жить им, ибо три четверти современной разрухи падает на долю невежества и безграмотности»[1846].

Местная интеллигенция с выгодой для себя беззастенчиво пользовалась этой «слабостью» оренбургского атамана. Наиболее яркий пример — вопиющее по своему цинизму в условиях тяжелейшей Гражданской войны прошение казака Миасской станицы, 33-летнего инженера П.В. Анфалова от 20 октября 1918 г.: «Благодаря всеобщему развалу и разрухе в промышленности я не имею возможности применить свои молодые теоретически-технические познания на практике и, таким образом, не имею возможности накоплять практически-технический опыт, который мог бы послужить на пользу развития промышленности в РОДНОМ ВОЙСКЕ (здесь и далее — стиль документа. — А.Г.), — поэтому покорнейше ПРОШУ ВОЙСКОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО РАЗРЕШИТЬ МНЕ ДВУХГОДИЧНУЮ ПОЕЗДКУ В АМЕРИКАНСКИЕ СОЕДИНЁННЫЕ ШТАТЫ для практического совершенствования моих инженерных познаний. Я задыхаюсь в атмосфере бессмысленной всёразрушительной борьбы здесь без возможности приложить свою выработанную научную дисциплину в практике жизни и твёрдо верю, что ПРАВИТЕЛЬСТВО РОДНОГО ВОЙСКА поймёт меня и пойдёт мне навстречу, имея в виду не один только мой личный интерес, но и интерес родного войска. Смею заверить ВОЙСКОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО, что, если смерть прежде времени не унесёт меня, я, вернувшись через два года из Америки, сумею приложить свои познания в области промышленности на пользу РОДНОГО ВОЙСКА… Я военнообязанный, но никогда не служил в войсках. Во время войны по ходатайству Директора Ревельского Судостроительного, механического и снарядного завода через Оренбургского Наказного Атамана я главным Генеральным Штабом был оставлен при заводе. И теперь, как рядовой в кровавой бойне, я вряд ли принесу пользы РОДНОМУ ВОЙСКУ больше, чем как практик инженер, вооружённый знаниями, для пополнения которых я и прошу разрешение на поездку в Америку… В средствах я не нуждаюсь, но в валюте (долларах), которую мне не пришлось бы покупать у спекулянтов по бешеным ценам, — я нуждаюсь… я прошу… Способствовать мне для получения в обмен на русские деньги необходимого количества Американской валюты в долларах через Американского Посла при Российском Правительстве или Американского Консула во Владивостоке…»[1847] Анфалов собирался отправиться в Америку с женой, ребёнком и даже няней ребёнка. Дутов наложил резолюцию, что не встречает возражений, и ходатайство было удовлетворено. На мой взгляд, это ещё раз свидетельствует об излишней мягкости Дутова. Ведь через два года, когда Анфалов должен был возвратиться в Россию, чтобы применять свои познания на благо Оренбургского казачьего войска, не было уже не только самого войска, но даже и страны с таким названием.

Значительное внимание казачья администрация уделяла открытию библиотек и совершенствованию их работы на войсковой территории. По данным на 1917 г., в войске действовало 100 больших библиотек-читален[1848]. В самом Оренбурге функционировала войсковая библиотека. По смете от 25 сентября 1918 г. на каждую библиотеку-читальню войско выделяло по 1800 руб.[1849] В одном из документов, датированном 16 декабря 1918 г., отмечалось, что в 1-м военном округе в 1918 г. «хозяйничанье большевиков… помешало правлению своевременно открыть все 15 библиотек, предположенных к открытию по сметам 1917 и 1918 года. В настоящее время они спешно открываются. В Сибири специально командированными агентами закуплены большие партии книг, и здесь, в Оренбурге, усиленно скупаются книги для пополнения и составления библиотек… библиотеки-читальни усиленно работают»[1850]. Библиотеки комплектовались в основном духовно-нравственной литературой, беллетристикой, философскими и медицинскими сочинениями и т.д.[1851] Войсковой Круг в сентябре 1918 г. обратил внимание на необходимость издания произведений русских классиков для нужд образования в связи с нехваткой литературы[1852]. Отделом народного образования были изданы отдельными брошюрами избранные сочинения А.С. Пушкина, И.С. Тургенева, Н.В. Гоголя («Тарас Бульба») с краткими биографическими очерками писателей и вопросниками для сознательного чтения и правильного понимания прочитанного[1853]. В 1919 г. планировалось, если позволят обстоятельства, начать выпуск в войске специализированного педагогического журнала для казачьих школ.

Сам Дутов в 1919 г. опубликовал на страницах газеты «Оренбургский казачий вестник» свою статью «Очерки по истории казачества»[1854]. Предполагалось, что это будет серия статей, однако вышел только первый очерк.

В ноябре 1918 г. читальню станицы Сакмарской, по которой имеются статистические данные, посетил 2021 человек, газеты за сутки зачитывались до полной непригодности, в связи с чем желательно было присылать их в 3–4 экземплярах. Книжный фонд во многих библиотеках был сравнительно обширным. В станице Сакмарской — 1700 томов, Бердской — 1500, Краснохолмской — 1270, Воздвиженской и Миасской — по 1200, Челябинской — 900[1855].

Постановлением Войскового правительства от 17 октября 1918 г. было утверждено Положение о Войсковом горном музее при горном отделе Войскового правительства. Музей являлся хранилищем всех геологических, минералогических и рудных материалов, коллекций и документов, относящихся к территории Оренбургского казачьего войска, а также «проводником прикладных знаний для всех интересующихся лиц»[1856]. Предполагалось издание «Ежегодника Войскового Горного Музея». Несмотря на Гражданскую войну, в 1918 г. в войске под руководством геолога Д.Н. Соколова велась геологическая разведка. В ходе этой работы был открыт Тугайкульский причелябинский буро-угольный район с расчётным запасом угля не менее 10 миллиардов пудов[1857].

Как уже упоминалось, в войске в период Гражданской войны функционировала почвенная экспедиция под руководством выдающегося отечественного почвоведа профессора С.С. Неуструева (1874–1928), обследовавшая к осени 1918 г. половину территории войска. К слову сказать, именно в 1918 г. в Оренбурге Неуструев опубликовал свою работу «Естественные районы Оренбургской губернии», внёсшую значительный вклад в отечественное ландшафтоведение и являющуюся одним из лучших образцов региональной физико-географической характеристики[1858].

При Войсковом штабе, даже в период Гражданской войны, существовал оркестр. Кроме того, в войске действовал Войсковой музыкантский хор, дававший благотворительные концерты. На 1918 г. было намечено преобразование хора в музыкальное училище. Численность хора в 1918 г. была увеличена до 62 человек[1859]. Смета хора в войсковом бюджете на 1918 г. составляла 70.000 руб. В период пребывания Дутова в Оренбурге в 1918 г. выступал с концертами (в качестве дирижера) известный виолончелист, профессор саратовской консерватории С.М. Козолупов — один из основателей российской виолончельной школы и учитель М.Л. Ростроповича — сам выходец из оренбургских казаков и воспитанник Войскового хора (25 октября 1918 г. Козолупов был назначен капельмейстером хора[1860]). Благодаря Козолупову в 1918 г. был возрождён Войсковой оркестр[1861], давший 17 декабря симфонический концерт. Помимо этого, в Оренбурге и других центрах работали многочисленные увеселительные заведения, в том числе четыре кинематографа («Фурор», «Люкс», «Чары» и «Аполло»). Порой происходящее напоминало пир во время чумы. Так, например, 7 января 1918 г., когда вопрос о том, быть или не быть войску, стоял ребром, в 1-й женской гимназии Оренбурга был проведён концерт классической музыки[1862].

Функционировал и Оренбургский городской театр. В 1918 г. в нём ставились спектакли, как классические, так и современные на актуальные темы, как, например, комедии «Спекулянты» и «Вова приспособился»[1863]. Ставились и «представления эротического пошиба»[1864]. Сам Дутов 22 декабря 1918 г. организовал в городском театре детский спектакль «Стёпка Растрёпка» для детей из станиц 1-го округа[1865]. Позднее он говорил, что «нация, любящая своих детей, берегущая их, — не может быть плохой и недолговечной»[1866]. В Троицке по инициативе коменданта города поручика Зиновьева организовывались бесплатные гарнизонные спектакли, чтения и беседы для частей гарнизона[1867]. Торговля спиртными напитками, однако, была запрещена и каралась штрафами.

Таким образом, при Дутове, несмотря на всю остроту Гражданской войны, культурная жизнь подвластного ему региона имела, пожалуй, даже более активный характер, чем до установления его власти и чем после ухода белых с территории войска. Оренбуржье в этом отношении явно выделялось в лучшую сторону на общем фоне Урала периода 1917–1922 гг.[1868] Данный факт никак не вяжется с утверждениями некоторых авторов о кровавой диктатуре и тотальном страхе, который якобы охватил Южный Урал под властью Дутова. Дутову и его администрации удалось, несмотря на разруху и социально-экономический кризис, не только сохранить, но даже и усовершенствовать, насколько это возможно в условиях войны, войсковую систему просвещения. В то же время активная политика в сфере культуры явно отвлекала казачью администрацию от решения более существенных в тот период военно-политических вопросов.

Глава 9

Сановник

Наступление

В конце февраля — начале марта 1919 г. Генштаба генерал-майор И.Г. Акулинин запрашивал штаб соседней Западной армии: «Считаю долгом осведомить Вас [с] положением Оренбургской армии. Положение серьёзное. Многие части после падения Орска потеряли боеспособность и катятся назад, не оказывая никакого сопротивления. Некоторые полки не существуют, разбежались или перешли на сторону красных с оружием в руках. Необходима присылка какой-либо свежей пехотной части для восстановления фронта, иначе создаётся серьёзная угроза Вашему флангу и даже тылу. В районе Троицка сосредоточено пополнения из казаков старших возрастов, но вооружить их нечем — винтовок больше в запасе нет. На что может рассчитывать Оренбургская армия в смысле помощи с Вашей стороны живой силой и оружием?»[1869]

Акулинину в ответ было сказано, что вопрос о помощи решает Ставка.

Между тем в канун весеннего наступления Восточного фронта белых, 2 марта 1919 г., командующий Западной армией генерал-лейтенант М.В. Ханжин направил в Ставку шифрованную телеграмму:

«Вверенная моему командованию Западная Армия накануне перехода в решительное наступление, которое должно повлиять в лучшую сторону на обстановку всего фронта и создать залог успеха для ведения военных операций. Западная Армия, наносящая главный удар, вправе рассчитывать не только на полную связь с её действиями операций соседних армий, но и на полную поддержку с их стороны, даже поступаясь частными интересами этих Армий в пользу главного удара.

Ниже я кратко излагаю обстановку на фронте соседних Армий к моменту общего наступления, дабы ясно было, всё ли из указанных мной условий были учтены перед началом решительных действий. Сибирская Армия составила свой план действий и вчера перешла к его выполнению, не заняв указанного ей исходного положения — до сих пор левофланговый участок этой армии от железной дороги Сарапул — Красноуфимск до разграничительной линии с Западной Армией не занят войсками Сибирской Армией, и этот разрыв фронта я должен прикрывать полутора полками моего Уфимского корпуса, отвлекая эти силы на неопределённое время от выполнения поставленной корпусу задачи.

ОРЕНБУРГСКАЯ АРМИЯ находится в том же состоянии полного разложения казачьих частей, как было под Оренбургом; разложение грозит перейти и на приданные этой Армии пехотные части — сегодня мне доложено, что Самарский кавалерийский полк с оружием в руках оставил фронт и двигается на станицу Полтавскую с грабежом местного населения и разрушая военную дорогу Армии. Командование Оренбургской Армии бессильно, как и под Оренбургом, восстановить порядок в своих рядах, ибо вчера один из командиров корпусов этой Армии просил меня прислать надёжный карательный отряд. Ясно, что такая Армия не только не выполнит возложенной на неё общей директивой Ставки задачи, она не только не способна [к] наступлению, но у неё даже нет сил удержать фронт и остановить стихийный отход и обнажение фланга и тыла ударной Армии. По долгу Генерала русской службы, поставленного во главе Армии и накануне выполнения важной задачи, по долгу русского человека, болеющего за судьбу Родины, докладываю — в такой критический момент нужны решительные меры, чтоб выйти с честью. Совершенно не входя в рассмотрение ни военной, ни политической деятельности Генерала Дутова, я полагаю, что одной из главнейших причин поражения и разложения Оренбургской Армии является совмещение деятельностей (так в документе. — А.Г.) КОМАНДАРМА и Войскового Атамана. Катастрофа под Орском могла бы быть предотвращена, если бы КОМАНДАРМ в критический момент не покинул Армию ради интересов Круга. Должность Войскового Атамана, во-первых, поглощает время у КОМАНДАРМА и отвлекает его от Армии, во-вторых, как выбранного ставит его в зависимость во всех отношениях от Войскового круга. Необходимо передать командование Оренбургской Армией лицу вполне независимому и не обременённому посторонними обязанностями. Только эта мера может спасти положение на фронте Оренбургской Армии, только при этом условии я могу быть спокоен если не за свой левый фланг, то хотя бы за свой тыл; кроме того, только при точном соблюдении моим соседом справа общих и обязательных для всех Армий военных директив и, в частности, директивы о разграничительных линиях я буду считать, что мне даны все средства для выполнения возложенной на меня задачи»[1870].

В данном документе имеет значение, быть может, даже не столько правота слов Ханжина, хотя высказывались, во многом, справедливые упрёки, сколько его резко отрицательное отношение к соседней армии и её командующему перед решающим наступлением.

Впрочем, основания для сомнений в боеспособности оренбуржцев у Ханжина были. Помимо информации от генерала Акулинина, в конце февраля — начале марта штабом Западной армии от одного из оренбургских офицеров было получено душераздирающее сообщение о состоянии армии Дутова: «Оренбургская армия разрушается окончательно, виною неумелого управления ею также неспособность учесть обстановку. Картина под Орском разыгрывается типично [для] Оренбургской, но в более сгущенных красках, пресловутая операция взятия Актюбинской окончательно губит дело. Но дай Бог вывести наши пехотные части в целом виде, которых собраны под Актюбинском три четверти всей Армии, ст. Сары оставлена, и на ней брошена масса вооружения, снаряжения, огнестрельных припасов и интендантского имущества, то же по всей вероятности случится и с Орском. Части окончательно деморализованы бесконечным отступлением, можно сказать, что бегут от первого выстрела, в довершение всего контрразведка поставлена отвратительно, масса большевицких шпионов безнаказанно снуют здесь и делают своё дело, вчера наши потеряли 2 пушки, сегодня с утра в городе идёт провокационная стрельба, завтра со штармом выезжаю в Троицк, на телеграфной линии Орск — Троицк тоже есть шпионы, которые задерживают наши депеши, или же совсем прячут, или перевирают шифровки — нужно принять меры — одну радиостанцию путём усиленной работы привёл в надлежащий вид и связал с Картолой[1871], как передавал Комрад[1872] 1, и очень плохо с ним не придётся говорить по прямому проводу…»[1873]

В результате в штабе Западной армии сложилось впечатление, что «штарм Оренбургской сам не знает, что у него делается»[1874].

Несмотря на крайне низкий уровень стратегического планирования в Ставке Колчака, в начале марта на фронте Западной армии началось наступление, конечной целью которого должно было стать взятие Москвы. Намеченный план взаимодействия армий при наступлении был сорван практически сразу. Плана действий за Волгой не существовало вовсе[1875].

Генерального штаба генерал-лейтенант В.Г. Болдырев, бывший главнокомандующий войсками уфимской Директории (Временного Всероссийского правительства), писал, что «при успехе операции… получилась бы огромная охватывающая красных дуга, сжимание концов которой сулило самые решительные результаты. Москва, кроме того, лишилась бы запасов богатого юга, лишилась бы угля и столь необходимого ей жидкого топлива»[1876]. Военный министр правительства адмирала Колчака, Генерального штаба генерал-лейтенант А.П. Будберг отмечал, что наступление в южном направлении «создавало, по соединении с Деникиным, общий фронт, усиливало обе ныне разъединённые стороны, давало возможность распределить более целесообразно личный состав обоих фронтов.

Наступление в этом направлении прикрывало верные нам районы Уральских и Оренбургских казаков, создавало спокойный тыл, давало возможность использования богатств Троицко-Орского района (зерно, фураж и скот), открывалась возможность навигации по Каспийскому морю и подвоза через Кавказ»[1877]. По мнению известного русского военного теоретика, Генерального штаба генерал-лейтенанта Н.Н. Головина, «это наступление выводило сначала в район, заселённый поволжскими немецкими колонистами (Саратов — Красный Кут — Камышин), представляющих (так в документе. — А.Г.) собою противобольшевицки настроенных крестьян, а затем приводило к соединению с Донским казачеством… В случае удачи этого наступления создалась бы обширная неразрывная противобольшевицкая территория, включавшая в себя все казачества, а также наиболее противобольшевицки настроенных крестьян»[1878].

Весной 1919 г. белое наступление могло развиваться в двух направлениях: 1) Казань — Вятка — Котлас на соединение с войсками Северного фронта Генерального штаба генерал-лейтенанта Е.К. Миллера и союзниками и 2) Самара (Саратов) — Царицын на соединение с войсками Генерального штаба генерал-лейтенанта А.И. Деникина, действовавшими на Юге России. Разумеется, неверно считать северное направление приоритетным в стратегии Ставки адмирала А.В. Колчака[1879], главный удар вдоль линии Самаро-Златоустовской железной дороги, стремясь прорваться к Волге, наносила Западная армия, однако по разным причинам сконцентрировать все первоначально намеченные для нанесения удара войска этой армии, не растягивая их по фронту, и скоординировать наступление с соседними армейскими объединениями не удалось[1880]. При этом наиболее близко к действительности высказывание Генерального штаба генерал-лейтенанта Д.В. Филатьева, позднее служившего в Ставке Колчака: «Был ещё один, третий вариант, кроме двух указанных: двинуться одновременно и на Вятку и на Самару. Он приводил к эксцентрическому движению армий, действиям враздробь и к оголению фронта в промежутке между армиями. Такой образ действий мог бы позволить себе полководец, уверенный в самом себе и в своих войсках и располагающий превосходством сил, стратегическим резервом и широко развитою сетью железных дорог для переброски войск по фронту и в глубину. При этом одно из направлений выбирается как главное, а прочие — суть демонстрации для введения противника в заблуждение. Ни одного из перечисленных условий налицо в Сибирской армии не было, исключая уверенности в себе полководца, поэтому такой вариант должен был быть отброшен из обсуждения, как ведущий неумолимо к полному неуспеху. Между тем он именно и был избран для сокрушения большевиков, что и привело Сибирские армии в конечном результате к краху. Положение большевиков весною 1919 года было таково, что только чудо могло спасти их. Оно и случилось в виде принятия в Сибири самого абсурдного плана для действий»[1881]. Ответственность за выработку плана весеннего наступления и за последующий его провал лежит на начальнике штаба Ставки Верховного главнокомандующего Генерального штаба генерал-майоре Д.А. Лебедеве. Как писал о Лебедеве С.А. Щепихин, «у него в голове трудно докопаться до мыслей о благе России: здесь только честолюбие»[1882]. В другом месте Щепихин писал, что Лебедева в годы Первой мировой войны в штабе 3-й армии называли Митькой, «он на наших глазах превратился в Митьку и в Митяя. А Митяй он был действительно форменный: заносчивый, фанфаронистый и крест Георгиевский вырвал зубами у Цурикова[1883]; очень недалёкий и отменно ленивый, т.е. непривычный к тому тяжкому труду, который сопровождает офицера Генерального штаба на всех видах его поприща»[1884]. Лебедев, по мнению Щепихина, имел лишь один служебный талант — быстро разбираться в людях и бить по их слабым местам.

Представляется справедливым утверждение генерала для поручений при Верховном Правителе и Верховном главнокомандующем, а позднее (с сентября 1919 г.) генерал-квартирмейстера Ставки Генерального штаба генерал-лейтенанта М.А. Иностранцева, по убеждению которого «главнейшей причиной (здесь и далее выделено Иностранцевым. — А.Г.) неудачи всего Сибирского движения было именно крайне неудачное, невежественное в научном смысле и легкомысленное управление армией, за которое ответственен, конечно, не Колчак, как не военный специалист, а моряк, а прежде всего и только генерал Лебедев»[1885]. По свидетельству генерала Р. Гайды, Дутов, находясь в Омске, дважды докладывал Колчаку о плохой работе Ставки и в особенности генерала Д.А. Лебедева[1886].

Небезынтересно, что осенью 1919 г. точно так же растопыренными пальцами наступали на Москву Вооружённые силы Юга России. В условиях маневренной войны только наступление являлось залогом победы, едва потеряв наступательный порыв и начав топтаться на месте, войска переходили к отступлению. Добавлю, что численности белых армий явно не хватало для того, чтобы наступать по всем направлениям.

Уже 13 марта частями Западной армии была взята Уфа, причём первыми в город с боем вошли части 18-го Оренбургского казачьего полка[1887], по некоторым данным, в плен тогда едва не попал сам Л.Д. Троцкий[1888]. Успехи на фронте армии Ханжина со второй половины марта стали сказываться и на положении всего левого фланга белого Восточного фронта. 18 марта началось одновременное наступление частей Южной группы Западной армии и Отдельной Оренбургской армии. Испуганные красные даже посчитали, что на фронт прибыли свежие части белых[1889]. От Колчака Дутову пришла благодарственная телеграмма: «Благодарю Вас и прошу передать всем начальникам и войскам, проявившим мужество и сознание долга в тяжёлый период наступления большевиков, мою благодарность. Благодарю части, не павшие духом и ныне перешедшие в наступление. Жду от казаков прежней доблести»[1890].

С.А. Щепихин писал, что «…по существу, Дутов со своей псевдоармией — мыльный пузырь и левый фланг Западной армии на весу»[1891]. Тем не менее в результате военных преобразований Дутову удалось добиться усиления армии, и в середине марта 1919 г. казаки перешли в наступление. 4 апреля Западная армия заняла Стерлитамак, 7 апреля — Белебей, 10 апреля — Бугульму и 15 апреля — Бугуруслан. В сложившейся ситуации белым важно было, не теряя соприкосновения с противником, энергично преследовать его, чтобы до вскрытия рек овладеть стратегически важными пунктами. На Южном Урале таким пунктом был Оренбург. Не случайно в директиве от 12 апреля 1919 г. Колчак предписал Отдельной Оренбургской армии овладеть районом Оренбург — Илецк — Актюбинск. По овладении Оренбургом армию предполагалось расформировать.

Для казачьей психологии было важно, кто в данный момент контролирует центр того или иного военного округа, в чьих руках находится войсковая столица. Во многом, в зависимости от этого, казаки решали, участвовать им в борьбе с большевиками или нет. Так, Оренбургский губернский комитет РКП(б) и губисполком сообщали в ЦК в апреле 1919 г., что «более года участвуя в борьбе с казачеством, губком должен засвидетельствовать, что мы имеем дело с противником сильным, ловким, дисциплинированным, прекрасно действующим оружием, способным, благодаря образцовой коннице, к быстрым массовым переброскам сил. Падение Оренбурга создаёт сплошную контрреволюционную стену, тесно объединившуюся из оренбургского, уральского казачества, тем более что преданное советской власти казачество уже ушло при продвижении противника в наши ряды на Уфимский фронт. Губкомитету известно, что один только усердно распускаемый нашими врагами ложный слух о падении Оренбурга вызывает приток свежих сил колеблющейся части казачества, которая поголовно уйдёт к Колчаку в случае падения Оренбурга»[1892]. Несмотря на некоторую долю преувеличения в отношении боеспособности казачьей конницы, данное свидетельство, очевидно, в целом отражает реальное положение вещей.

В Оренбурге, являвшемся столицей войска, центром 1-го военного округа и важнейшим узлом железных дорог, было свыше 100 фабрик и заводов, население города к 1912 г. составляло 146.000 человек[1893] (в 1918 г. — 155.000[1894]). Гражданская война в Оренбуржье для казаков во многом была борьбой за Оренбург. В одних случаях эта борьба велась за удержание города (осень — зима 1917 и 1918 гг.), в других — за овладение им (весна — лето 1918 и 1919 г.). По мнению советского военного историка полковника В.Ф. Воробьёва, в случае падения города крупные конные массы уральских и оренбургских казаков, выйдя на простор севернее реки Урал, могли совершить глубокий рейд по тылам Южной группы армий советского Восточного фронта[1895].

8 апреля в 5 часов утра налётом 2-й Оренбургской казачьей дивизии Отдельной Оренбургской армии был занят город Орск. Начиная с 9 апреля усиленными переходами по 60–70 вёрст в сутки двигался к казачьей столице II Оренбургский казачий корпус Генерального штаба генерал-майора И.Г. Акулинина, командир которого пришёл к убеждению о необходимости ворваться в Оренбург на плечах красных, не дав противнику возможности опомниться[1896]. Для белых в той ситуации подобное решение являлось единственно верным. 16 апреля войска Дутова с налёта взяли Актюбинск. В начале мая был освобождён Илецкий городок. Кольцо полуокружения вокруг Оренбурга сжималось. Из разведсводок поступали сведения о возможном оставлении города красными без боя[1897]. В рядах самих красных велись разговоры, что их сейчас погонят до самой Волги[1898]. 17 апреля Акулинин отдал оперативный приказ № 9 (б) о занятии Оренбурга к Светлой Заутрене — 23 часам 50 минутам 19 апреля и о сборе всех частей на пасхальную молитву вокруг войскового собора[1899]. Оренбургские большевики и командование 1-й армии паниковали[1900].

Однако форсированное наступление белых привело к отставанию пехоты, артиллерии и тылов, а также к переутомлению войск. Первый удар получился слабым, и занять Оренбург до разлива рек весной 1919 г. белым не удалось, в результате чего левый фланг белого Восточного фронта прочно увяз в боях за город фактически до конца лета 1919 г., когда стратегическая инициатива перешла к красным[1901]. Как образно написал С.А. Щепихин, Дутов двинулся на Оренбург — «разбивать свой лоб во фронтальных атаках»[1902].

М.В. Фрунзе справедливо полагал, что распутица должна будет стать союзником красных[1903]. В дальнейшем красные, действуя по внутренним операционным направлениям, быстро перебрасывали подкрепления на угрожаемые участки и тем самым не позволяли белым достичь где-либо решающей победы. Как вспоминал живший тогда в Оренбурге Б.Б. Пиотровский, «…казаки отступили за Урал и держались там очень долго. С крыши гимназии были хорошо видны степь, появление казачьих отрядов и перестрелка с красноармейцами»[1904]. Противники даже перекликались друг с другом через Урал[1905]. К сожалению, белые в мае — июле 1919 г. не проявили достаточной активности в набегах на красные тылы и в разрушении линии Ташкентской железной дороги — единственной связи Оренбурга с советским центром, при более решительных действиях под Оренбургом вполне возможно было добиться успеха[1906].

Новые хозяева Оренбурга сполна продемонстрировали свою сущность. Оренбургские чекисты, как и в 1918 г., реквизировали у бежавших белогвардейцев и буржуазии вещи и ценности в пользу ГубЧК, руководители которой одевались «самым шикарным образом», содержали на казённые деньги любовниц и пьянствовали[1907]. Похожая ситуация происходила и в армейском командовании[1908]. Не кто иной, как сам председатель Оренбургской ГубЧК товарищ Бояршинов с братом и ещё двумя компаньонами Ерёминым и Фокиным, «будучи эвакуированы с ценностями на ст. Платовка напились там одеколону (конфискованного), как говорят, до свинства, устроили скандал, последствием чего было у них хищение из вагона на несколько десятков тысяч рублей золотых вещей…»[1909]. С оренбургскими рабочими, надеявшимися на приход пролетарской власти, большевики не считались, причём в духе идеализма, присущем первым большевикам, в одном из документов с негодованием отмечалось, что «диктатура пролетариата не может быть над пролетариатом»[1910].

Несмотря на то что операция белых под Оренбургом приобрела для них затяжной характер, Ленина активность оренбургских и уральских казаков крайне беспокоила. 11 июня он телеграфировал в Симбирск: «Нельзя ли аэропланами побить повстанцев, ликвидация необходима немедленно и полная»[1911]. В глубоком тылу красных участились случаи крестьянских выступлений, способствовавших (возможно, преднамеренно) действиям белых на Восточном фронте. В одной из сводок отмечалось, что в Симбирской губернии «крестьяне озверели, с вилами, кольями и ружьями в одиночку и толпами лезут на пулемёты, несмотря на груды трупов, и их ярость не поддаётся описанию»[1912].

Ликвидация оренбургского направления и выход к Самаре весной — летом 1919 г. могли дать белым огромное высвобождение сил за счёт значительного сокращения протяжённости фронта, существенно упрощали снабжение (появлялась возможность подвоза по железной дороге), срывали готовившийся красными контрудар из района Бузулук — Сорочинская — Михайловское (Шарлык) и давали возможность соединиться с Деникиным, после чего победа большевиков была бы уже невозможна. Дальнейшая борьба в случае успеха белых на Южном Урале становилась для них гораздо легче, положение красных при таких обстоятельствах делалось угрожающим.

Всё это свидетельствует о том, что борьба за Оренбург имела решающее значение для обеих воюющих сторон, однако Ставка с конца октября 1918 г. и вплоть до их расформирования не выделила ни Юго-Западной, ни её преемнице — Отдельной Оренбургской армии ни одной боеготовой части (за исключением 42-го Троицкого стрелкового полка, сформированного из переселенцев Кустанайского уезда и перешедшего на сторону красных), даже, наоборот, забрав в начале 1919 г. из армии Дутова наиболее боеспособный IV Оренбургский армейский корпус (переподчинён Южной армейской группе Западной армии 4 марта 1919 г.), сильный столь необходимой Дутову пехотой, 9-ю Башкирскую стрелковую дивизию (передана в Западную армию), 4-ю Оренбургскую кадровую бригаду, дислоцировавшуюся в Кустанае, 33-й Оренбургский казачий полк, 10-й авиационный отряд сотника Р.А. Батурина (придан III Уральскому армейскому корпусу Западной армии[1913]). Кроме того, в результате перехода башкир на сторону красных Дутов лишился также и башкирских частей (в основном пехотных).

Таким образом, Отдельная Оренбургская армия весной 1919 г., даже несмотря на попытку Дутова усилить её путём частичного реформирования, была крайне ослаблена. Но и при столь неблагоприятных условиях она во второй половине марта 1919 г. перешла в наступление, что свидетельствует как об успехах преобразований Дутова, так и о высокой боеспособности и стремлении оренбургских казаков продолжать борьбу с большевиками.

Об этом свидетельствует и Генерального штаба генерал-майор П.П. Петров, который писал, что ещё в феврале 1919 г., в наиболее тяжёлый период для оренбуржцев, «оренбургские казаки на южном фланге в горах целым рядом удачных мелких действий не только расстраивали противника, но заставляли его тащить туда резервы с участков, которые намечались для удара весной»[1914].

Пожалуй, можно согласиться и с Г.Х. Эйхе, по мнению которого передача стратегического резерва Ставки — Волжского корпуса Генерального штаба генерал-майора В.О. Каппеля в Западную армию и введение его в бой по частям были серьёзным просчётом командования. В составе Отдельной Оренбургской армии корпус Каппеля мог бы полностью изменить всю стратегическую обстановку[1915]. Самое интересное, что в штабе Западной армии тоже считали необходимым после уфимской победы усилить Южную группу П.А. Белова для разгрома 24-й Симбирской Железной и 20-й Пензенской стрелковых дивизий 1-й советской армии и занятия Стерлитамака, причём такое усиление, считалось, пробудит в оренбуржцах уверенность в своих силах[1916]. Однако армия Дутова в наиболее ответственный момент, по сути, оказалась действиями Ставки предоставлена своей собственной участи. Разумеется, нельзя снимать с оренбуржцев ответственность за неудачи, но при анализе обстановки необходимо учитывать особую сложность их положения.

Штаб Западной армии весной 1919 г. интересовало: «Будет обеспечен наш левый фланг [при] продвижении нашем на Бузулук, или же мы сами должны обеспечивать себя, не надеясь на Оренбургскую армию, т.е. нам нужно решить, направлять ли генерала Белова кулаком на Оренбург, кулаком на Бузулук или ввиду невыясненности положения на фронте Оренбургской армии держать этот кулак между двумя направлениями»[1917]. За выяснением этого вопроса белое командование своевременно не оценило опасность сосредоточения в районе Бузулука крупных сил красных. Уже 10 апреля 1919 г. красными из состава 1-й, 4-й, 5-й и Туркестанской армий была создана Южная группа Восточного фронта под командованием М.В. Фрунзе, которая с 28 апреля перешла в контрнаступление, лишившее Колчака шансов на победу.

Главный начальник Оренбургского края

Территория Оренбургской губернии и казачьего войска в границах 1917 г. была огромна, причём это обстоятельство затрудняло управление этой территорией. Неудивительно, что в годы Гражданской войны реальный практический опыт управления регионом в чрезвычайных условиях привёл к его раздроблению на две части, подчинённые разным властям: 1) Оренбургский и Орский уезды; 2) Верхнеуральский, Троицкий и Челябинский уезды. Разумеется, амбициозного Дутова такое положение вещей не устраивало. Атаман боролся за возвращение в своё ведение северных уездов губернии и округов войска.

13 февраля 1919 г. на заседании Совета министров в Омске было постановлено учредить должность главного начальника Оренбургского края с подчинением ему Оренбургской губернии (без Троицкого и Челябинского уездов), а также Кустанайского и Актюбинского уездов Тургайской области. Вопрос о включении в край Троицкого и Челябинского уездов был предоставлен на усмотрение командования[1918]. Гражданская администрация была подчинена военной власти. Начальником края с правами генерал-губернатора был назначен Дутов. Учитывая отступление его армии, подчинённая Дутову территория Оренбургской губернии была минимальной (фактически только Верхнеуральский уезд и часть Орского). Добавлю, что в октябре 1918 г. во исполнение постановления 1-го Войскового Круга 1917 г. был, наконец, образован 4-й (Челябинский) военный округ Оренбургского казачьего войска. Это нововведение объективно усиливало позиции Дутова в удалённых от войсковой столицы уездах Оренбургской губернии, находившихся фактически вне его ведения — Троицком и Челябинском. Такое положение сохранялось и в 1919 г.

Ещё 2 декабря 1918 г. в письме помощнику военно-морского министра по казачьим делам генерал-майору Б.И. Хорошхину Дутов просил подчинить Оренбургскому, а не Курганскому военному округу Троицкий и Челябинский уезды Оренбургской губернии. По мнению Дутова, «оба уезда казачьи — значит дробить войска на две части и подчинять разным начальникам вредно в политическом и в др[угих] отношениях»[1919]. 5 декабря аналогичное представление, касавшееся помимо вышеперечисленных ещё и Верхнеуральского уезда, было направлено министру внутренних дел представителем войска при Всероссийском Временном правительстве Н.С. Анисимовым. «…выделение этих уездов, — писал он, — дробит Оренбургское Казачье Войско, перечисляя главную его массу в другую область и в ведение других центров, когда именно необходимо сохранить единство центра — Оренбург, с его, во всяком случае, удовлетворительно уже налаженным аппаратом. На обстоятельство это уже обращено внимание и по Военному Ведомству и сделаны соответствующие представления. Отторжение этих уездов, может быть, было необходимо тогда, когда было только Сибирское Правительство и когда Оренбург являлся самостоятельным Государственным центром, ныне же, когда народилась общая власть, признанная Оренбургским Правительством, надобность эта миновала…»[1920] Впрочем, успех Дутова был лишь частичным — 4 января 1919 г. постановлением управляющего МВД в состав Оренбургской губернии был возвращён Верхнеуральский уезд[1921]. Комиссия при МВД в декабре 1918 г. также постановила подчинить Дутову все уезды Оренбургской губернии, вошедшие в Приуральский округ[1922], однако это решение, по всей видимости, не осуществилось, поскольку вопрос затрагивал не только гражданскую администрацию, но и военную, влияя на военно-окружную систему, что уже могло отразиться и на положении фронта.

Противники передачи Дутову этих уездов полагали, что они неотделимы, т.к. имеют общее земство (Верхнеуральский и Троицкий уезды), кроме того, летом 1918 г. в них была осуществлена мобилизация в Сибирскую армию, и переподчинять их Дутову было бы нецелесообразно[1923]. Более того, уже в 1918 г. возникла идея организации особой Челябинской губернии с включением в неё Челябинского, Троицкого и Златоустовского уездов. Однако вопрос о её подчинённости был крайне сложным в связи с тем, что дробились ранее существовавшие Оренбургская губерния и Оренбургское казачье войско.

Не вполне определённой была ситуация с подчинённостью Кустанайского уезда Тургайской области. На управление уездом в военном отношении претендовали сразу три военных округа: Курганский, Оренбургский и Тюменский[1924].

21 февраля, не будучи должным образом проинструктирован относительно своего нового назначения, атаман телеграфировал в Омск председателю Совета министров, а также в МВД: «Согласно телеграммы Верховного правителя я назначен начальником Оренбургского края, прошу указаний границ края, прав, обязанностей, штатов, инструкций. 853. Ген[ерал-]лейт[енант] Дутов»[1925]. На Дутова было возложено и без того слишком много обязанностей, в связи с чем он в течение месяца так и не смог приступить к работе на своём новом посту. 18 марта он писал министру внутренних дел А.Н. Гаттенбергеру:

«Докладываю Вашему Превосходительству, что к фактическому исполнению должности Главного Начальника края я ещё не приступил, ибо совершенно не могу (здесь и далее — подчёркнуто карандашом в МВД. — А.Г.) найти людей, знакомых с краем и знающих соответствующие законоположения. Принимаю самые энергичные меры к скорейшему созданию аппарата и донесу Вам незамедлительно о сформировании канцелярии. До этого времени прошу Вас, Ваше Превосходительство, не считать меня причастным к тем или иным промахам и недочётам гражданского строительства края, ибо все начальствующие лица в уездах и городах, а также милиция, назначены не мною, и при страшной запутанности дел управления, ввиду нахождения края между бывшим Сибирским правительством и Комучем, невозможно в короткий срок привести всё в ясность. До сего времени руководящими данными служат как прежние законы, так и законы Временного Правительства, законы Сибирского Правительства, законы Комуча и законоположения ныне существующей Власти. Население очень охотно использует эту неразбериху и применяет к себе то распоряжение, которое выгодно ему. Близость фронта и влияние Западной армии, Оренбургской армии, Курганского и Оренбургского военного округов ещё более увеличивают путаницу. Каждый Командарм и каждый Главначокр[1926] выпускает свои обязательные постановления, назначает реквизиции, и исполнение их возлагается на различные аппараты, начиная от милиции, кончая карательным отрядом.

Население задёргано, запуталось и не знает, кого слушаться. В такой атмосфере работать сейчас очень трудно. Я приступил к точному и определённому выяснению границ и прав каждого начальника. Настаиваю на выделении гражданских дел в ведение управляющих губернией и краем. Думаю реорганизовать милицию и выделить казачью милицию из общекраевой и предоставить ей право работать только на казачьей земле, а для городов и уездов иметь общую милицию, непосредственно подчинённую через Управляющих губерниями, Начальнику края, а значит, и Вам, господин Министр. Все попытки земств и городов влиять на милицию я категорически отстраняю и думаю, что мне удастся всё привести в ясность и представить Вашему Превосходительству подробный доклад»[1927].

Ответ А.Н. Гаттенбергера последовал 25 марта: «Я вполне согласен с высказанным Вашим Превосходительством взглядом и считаю, что Вы изволите стоять на вполне закономерной и государственной точке зрения, что является залогом возможности совместной плодотворной работы. Затронутые Вашим Превосходительством вопросы требуют обстоятельного ответа, на который я, к сожалению, не имею времени ввиду краткости пребывания в Омске Вашего курьера…»[1928] Уже в начале апреля Дутов хвастался перед сибирским журналистом: «Гражданское управление в настоящее время мною вполне сформировано… При его организации я был очень осторожен и приглашал лиц со строгим выбором. Между прочим, даже самые незначительные должности управления занимают лица с законченным университетским образованием…»[1929] Любил Дутов и подчеркнуть свою суровость. В частности, он заявлял, что в отношении сбора налогов «мы действуем весьма энергично… Назначаем срок, и если он пропущен, то сейчас же неуклонно и безжалостно приводим в действие некоторые меры… И поверьте мне, отлично выходит!.. Иначе нельзя»[1930]. Дутов любил бравировать своей твёрдостью, которой в действительности ему всегда не хватало.

Деятельность Дутова на новом посту нашла своё отражение в нескольких документах по национальному вопросу — относительно башкир и киргизов, анализ которых был приведён в разделе о национальной политике оренбургского атамана. Как писал лично знавший Дутова Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин, «помимо должностей — Войскового атамана Оренбургского Войска и командующего оренбургской армией, он (Дутов. — А.Г.) занимал ещё два ответственных поста: уполномоченного Временного Правительства по продовольственной части и главного начальника Оренбургского края. Благодаря такому сочетанию получилось единоначалие и устранились ведомственные трения. Таким образом, А.И. Дутов — с одной стороны, как выбранный Атаман, опирался на волю народа, а с другой стороны, как начальник края, явился представителем центральной власти, получив назначение — сначала от Временного Правительства из Петрограда, потом от Сибирского Правительства. В этом были его сила и авторитет. Власть А.И. Дутова — как военная, так и гражданская, — кроме Оренбургского войска, распространялась на громадную территорию, со включением части губерний — Оренбургской, Уфимской и Самарской, а также Тургайской области. Управляя краем и командуя армией, он обнаружил большие военные дарования и организаторские способности: особенно поразительно было его умение выходить с честью из самых трудных положений. У него был правильный глазомер и верный взгляд военный: на дело он смотрел в целом, не увлекаясь частностями и не разбиваясь по мелочам»[1931].

Подобная характеристика рисует идеализированную картину, реальность же была несколько иной. Должность Главного начальника Оренбургского края (не позднее апреля переименована в Главного начальника Южно-Уральского края) просуществовала лишь с 13 февраля по 23 мая 1919 г., вызвав недоумение общественности. В положении о краевых управлениях предусматривался временный характер их деятельности, однако фактический срок их существования оказался ещё более коротким — в частности, управление Главного начальника Оренбургского края даже не успело толком сформироваться. Впустую были потрачены средства, которые могли бы быть использованы для других целей, ещё более усугубилась дезорганизация тыла. Подобными просчётами власти пользовались её противники в целях дискредитации омского правительства, указывая на его неспособность вывести страну из кризиса. Получила распространение поговорка: «От генерал-губернатора и диктатора один шаг до императора».

Переименование Оренбургского края в Южно-Уральский повлекло неимоверную путаницу — «многие пакеты наши направлялись в Екатеринбург и даже Златоуст, несмотря на то что на конвертах была ясная надпись «г. Троицк»; и, наоборот, несколько пакетов, а один даже с надписью «срочный», адресованные Уральскому краю, доставлялись в наш. Есть основание предполагать, что часть направленной к нам переписки отправлена даже в Уральск»[1932]. Помимо адресов аналогичная путаница происходила с определением сферы компетенции того или иного начальника края. Возникали противоречия между военной и гражданской властями и между представителями власти разных уровней. Несмотря на это, высказывались предложения объединить под властью начальника края Уральскую область и освобождаемые местности Туркестана[1933].

В лабиринтах омской политики

С первых чисел апреля Дутов фактически уже не командовал Отдельной Оренбургской армией, а уехал в Омск и занимался там политической деятельностью. С 7 апреля до самого расформирования армии Дутова замещал с небольшим недельным перерывом с 18 по 25 апреля его начальник штаба Генерального штаба генерал-майор А.Н. Вагин[1934]. Таким образом, атамана Дутова вряд ли уместно обвинять в каких-то боевых неудачах этого периода или ставить ему в заслугу успехи — он к ним уже не имел никакого отношения. По должности Войскового атамана Дутова замещал главный начальник Оренбургского военного округа на театре военных действий и помощник Войскового атамана Генерального штаба генерал-лейтенант Л.П. Тимашев.

9 апреля Дутов приехал в Омск и был принят Верховным Правителем. В своём официальном интервью атаман указал несколько целей приезда: 1) военные вопросы; 2) вопрос о новых границах Оренбургского края; 3) национальный вопрос — взаимоотношения с башкирами и киргизами; 4) вопрос об обсеменении полей в связи с неурожаем в 1918 г.[1935]

Уже на следующий день Дутов встретился с Председателем Совета министров П.В. Вологодским, управляющим делами Верховного Правителя и Совета министров Г.Г. Тельбергом. Разговор касался информирования населения о решениях правительства и судьбы института главных начальников края[1936].

С целью заручиться поддержкой союзников Дутов в тот же день встретился с командующим союзными войсками в Сибири французским генералом М. Жаненом, который записал в своём дневнике: «Дутов явился к завтраку в сопровождении киргизской охраны, одетой в меховые шапки и малиновые мундиры. Это любопытная физиономия: средний рост, бритый, круглая фигура, волосы острижены под гребёнку, хитрые живые глаза, умеет держать себя, прозорливый ум. Я не знаю, насколько он сведущ в военной тактике, но он должен уметь захватывать своих людей на сходах, дорогих сердцу казаков. Этим я объясняю себе его влияние. Он рассказывает нам о своих битвах во время революции, о своих партизанских операциях и о своём обратном наступлении после того, как большевики отбросили его в пустыню. Он просит у меня поддержки, чтобы обезопасить дальнейшую судьбу своей армии, так как думает, что его снимут с командования. Он говорит, что это ему безразлично, но важно, чтобы его казаки остались вместе и отдельным корпусом дошли до Москвы. Он рассказывает нам, между прочим, о своих расправах с железнодорожниками, более или менее сочувствующими большевикам. Он не колебался в таких случаях. Когда саботажник-кочегар заморозил паровоз, то он приказал привязать кочегара к паровозу, и тот замёрз тут же. За подобный же проступок машинист был повешен на трубе паровоза»[1937]. Если верить Жанену, Дутов уже в начале апреля догадывался или имел сведения о своей возможной отставке с поста командующего армией. В конце этого весьма насыщенного встречами дня Дутов совместно с Колчаком и чинами штаба Верховного главнокомандующего посетили благотворительный вечер в пользу оренбуржцев, проводившийся в гарнизонном собрании[1938].

11 апреля в 11 часов утра Дутов посетил Войсковую управу и Войсковой штаб Сибирского казачьего войска[1939]. В этот же день состоялось долгожданное причисление атамана к Генеральному штабу[1940], произошедшее спустя десять с лишним лет после окончания им академии. Несмотря на то что это причисление было не чем иным, как своеобразным поощрением атамана со стороны верховной власти и не было связано с какими-либо его заслугами на военном поприще, Дутов всё же получил некоторую моральную компенсацию за унижения академического периода. По всей видимости, это был политический ход самого Верховного Правителя, стремившегося укрепить свои доверительные отношения с атаманом.

12 апреля в 19 часов ответный визит атаману нанесли исполнявший должность Войскового атамана Сибирского казачьего войска полковник Е.П. Березовский (Войсковой атаман генерал-майор П.П. Иванов-Ринов в этот период состоял командующим войсками Приамурского военного округа и находился на Дальнем Востоке) и начальник Войскового штаба полковник В.С. Михайлов. По всей вероятности, на этих встречах речь шла в том числе и о помощи сибирских казаков оренбуржцам. К слову сказать, просьба об этом была направлена оренбургским Войсковым Кругом сибирцам ещё в феврале 1919 г.[1941] Между тем Березовский не считал себя полномочным распорядиться призывом сибирцев, соответствующее представление было направлено войсковой администрацией в правительство. Уже готовые формирования сибирских казаков в этот решающий момент находились в резерве Верховного главнокомандующего на отдыхе и доукомплектовании, а также участвовали в обеспечении порядка и борьбе с восстаниями на территории Сибири[1942]. В итоге в ходе весеннего наступления оренбуржцы так и не дождались ни одной шашки от соседнего Сибирского казачьего войска. Лишь во второй половине мая сибирские казаки были отправлены на фронт, однако момент был упущен — Восточный фронт белых уже стремительно катился на восток. Если бы Сибирская казачья дивизия к середине апреля 1919 г. оказалась под Оренбургом рядом с наступавшими частями Отдельной Оренбургской армии, Оренбург был бы взят белыми, а готовившийся красными контрудар — сорван. Не менее эффективно было бы использовать сибирцев и на направлении главного удара — на подступах к Самаре, где белые особенно остро нуждались в свежей коннице.

13 апреля Дутов, Колчак, члены правительства и представители союзников присутствовали на панихиде по генералу Л.Г. Корнилову, причём, по свидетельству очевидца, на оренбургском атамане были погоны с литерой «Ат.», якобы обозначавшей его атаманскую должность. На самом деле погоны с такой шифровкой были установлены для Атаманской казачьей сотни Оренбургского казачьего войска[1943], по всей видимости, сотня была позднее переформирована в двухсотенный Атаманский дивизион, погоны которого и носил Дутов. В тот же день прошла ещё одна панихида по случаю сорокового дня со смерти супруги генерала Б.И. Хорошхина, на которой также присутствовал Дутов[1944].

Можно предположить, что в Омске Дутов в своих целях широко использовал доверительное отношение к нему со стороны Верховного Правителя и Верховного главнокомандующего адмирала А.В. Колчака. Однако омский период жизни Дутова был далеко не безоблачным. У атамана нашлись свои недоброжелатели. За активное участие в омской политической жизни Дутов был охарактеризован помощником начальника штаба Верховного главнокомандующего Генерального штаба генерал-лейтенантом бароном А.П. Будбергом как человек, «везде сующий свой нос»[1945].

В эти дни в омских газетах писали: «Вот уж год с лишком имя атамана Дутова не сходит со страниц газет. Его жизнь — причудливая сказка, не укладывающаяся ни в одну из рамок жизненной логики»[1946]. По мнению корреспондента газеты «Сибирская речь», беседовавшего с Дутовым в первый раз ещё летом 1918 г., за прошедшие месяцы «генерал заметно изменился. Усталость, утомление разлиты в его чертах. Морщины вокруг губ наметились глубже и резче. Только глаза — чёрные и блестящие по-прежнему горят железной волей и удалью»[1947].

Вызывают по меньшей мере удивление суждения Дутова о положении на фронте Отдельной Оренбургской армии и в целом на Восточном фронте белых: «Теперь наше положение в военном смысле безусловно прочное, устойчивое. Нами уже пережиты тяжёлые мгновения, они не повторятся теперь!.. Сейчас мои части (начало апреля 1919 г. — А.Г.) находятся в соприкосновении с красными уже в пяти — десяти верстах за Орском… Красные бегут как только могут и успевают бежать… Нет сомнения… в том, что большевистское царствование заканчивается… с каждым шагом вперёд нашей армии, крепнет положение нашего правительства, и растёт к нему доверие… А доверие к нему и сейчас огромное в населении!

— Когда же будем в Москве, генерал? — спрашиваю я, прощаясь с ним. — В августе? <…>

— Да, в августе мы будем в Москве! — твёрдо повторяет генерал А.И. Дутов»[1948]. Подобные безответственные заявления, сделанные в обстановке эйфории от незначительных успехов весеннего наступления белого Восточного фронта, даже несмотря на провокационные вопросы со стороны журналистов, недопустимы для крупных политических и военных деятелей. Разумеется, в период наступления можно было быть оптимистом, но Дутов, несомненно, знал и истинное положение на фронте и в тылу, знал о нехватке способных военачальников, проблемах с подготовленными резервами, снабжением. Почему же он позволил себе такое высказывание?! Это не может объясняться только лишь стремлением успокоить население или провокационной постановкой вопроса журналиста. Ведь уже через два месяца после интервью ответ Дутова казался откровенно смехотворным. Если этот ответ не был преднамеренно искажён журналистом, что маловероятно, то приходится склониться к мысли о том, что оренбургский атаман в данном случае проявил крайнюю недальновидность. К сожалению, это был далеко не единичный случай в его политической карьере.

Можно предположить, что 18 апреля (день сдачи Генерального штаба генерал-майором А.Н. Вагиным Дутову временного командования Отдельной Оренбургской армией[1949]) Дутов вернулся из Омска в Троицк, ставший пристанищем Войскового правительства и, таким образом, временно превратившийся в столицу войска. Переехать в Оренбург правительство предполагало лишь по освобождении от красных Самары[1950].

Из Троицка атаман писал Колчаку 24 апреля: «Пользуясь неизменно Вашим внимательным ко мне отношением, я позволяю себе вновь беспокоить Вас своими письмами и своими впечатлениями. Заранее извиняюсь, если я отнимаю дорогое у Вас время… Агентура армии даёт ещё и следующие сведения — интеллигенция и особливо купечество страшно недовольны мобилизацией их и реквизицией белья. Начинаются просто разговоры, что Верховный Правитель не нужен, пора поставить царя и разогнать Омское пр[авительст]во. Вот и сбываются мои предположения, что большевики слева и Монархисты — справа соединились и начинают работу совместно. Я, конечно, принимаю все меры к прекращению всего безобразия и жестоко караю за сокрытие белья, лошадей и проч. У нас здесь очень слабо поставлена агитация и печать, нет бумаги, нет типографий. Я пишу Вашему Высокопревосходительству м. б. без соблюдения этикета, но общность всех к стремлению поскорее создать Русь, заставляет меня быть подчас не совсем дисциплинированным… Теперь считаю долгом доложить Вам, что в связи с передачей моей армии генералу Белову (Витекопф), я фактически устраняюсь от военных операций, а потому излагаю кратко своё последнее мнение. В настоящее время мне кажется, что большевики в районе Сызрань — Самара сосредотачивают значительные силы и собирают кулак. Наши победоносные войска растянулись и действуют на широком фронте. Войска утомлены трудными переходами в распутицу и поредели в рядах. Мне думается, что корпус Каппеля было бы своевременно подтянуть в Уфу и район Белебей — Бугульма. Наша армия сильна победой, и она не должна иметь неудач, а потому на Самару необходимо смотреть со вниманием. Этим я заканчиваю своё повествование и ещё раз прошу меня извинить за вмешательство, может быть, не в своё дело. Относительно должности Пох[одного] Атамана буду иметь честь доложить Вам по прибытии в Ставку. Последнее время очень скверно себя чувствую — с приезда в Троицк опять начались приступы моей контузии, и я пережил вновь несколько неприятных обмороков. В связи с принятием новой должности Пох[одного] Атамана, меня озабочивает судьба Края, коего я являюсь начальником, я не успел испросить Ваших указаний в Омске, м. б. возможно это будет узнать теперь? Не откажите принять мои уверения в совершенном и глубоком почтении, преданности и уважении А. Дутов»[1951].

Это пространное письмо Дутова наиболее ярко выражает его политические взгляды и свидетельствует о том, что оренбургский атаман не являлся монархистом, хотя в советской историографии подобная точка зрения была господствующей. Более близка к действительности оценка И.Ф. Плотникова, по мнению которого Дутов был настроен умеренно-демократически[1952]. Как я уже отмечал, по своим политическим взглядам Дутов был наиболее близок к кадетам. 22 марта 1919 г. он писал Колчаку: «Ваше же официальное заявление, что Вы мыслите новую Россию, построенную лишь на демократических началах, даёт мне право быть с Вами вполне откровенным»[1953]. Столь однозначные оценки свидетельствуют о точном знании оренбургским атаманом политических взглядов Верховного Правителя. Вряд ли Дутов позволил бы себе критиковать монархистов, если бы хоть немного сомневался в том, что Колчак таковым не является.

Вообще письма Дутова Колчаку весьма интересны. Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о характере этой переписки. Известны пять писем Дутова Верховному Правителю, все они относятся к 1919 г. и датированы: 21 февраля, 9 и 22 марта, 24 апреля и 31 октября. Значительный полугодичный перерыв в письмах с конца апреля по конец октября обусловлен тем, что в этот период Дутов с некоторыми перерывами находился в Омске и имел возможность непосредственно общаться с Колчаком. Судя по всему, личное знакомство Дутова с Колчаком состоялось в Челябинске 11 февраля 1919 г. во время поездки последнего на фронт. Первое и самое короткое письмо Дутова было написано по горячим следам этой встречи, видимо, с целью закрепить существовавшее с ноября 1918 г. заочное, а с февраля 1919 г. уже личное доверительное отношение к Дутову со стороны Верховного Правителя. В марте — апреле объём писем увеличивался — Дутов чувствовал, что Колчаку интересно его мнение, и позволил себе писать подробнее. При этом оренбургский атаман в письмах постоянно извиняется за то, что осмеливается беспокоить Колчака, всячески выражает своё почтение, постоянно пишет о единстве взглядов с Колчаком. Посредством писем Колчаку Дутов пытался проводить интриги, бороться со своими оппонентами в войске. В то же время письма Дутова содержат и рациональное зерно — в них освещается видение Дутовым целей и задач государственного и военного строительства, борьбы с разрухой и т.д., затронут широкий спектр проблем. Все письма, за исключением третьего от 22 марта (машинописного), написаны самим Дутовым от руки, что предполагает доверительное отношение между корреспондентами. И действительно, отношения Колчака и Дутова, несмотря на неудачи на фронте Отдельной Оренбургской армии, носили именно такой характер. Показательно, что письма Дутова хранились Колчаком в одной папке вместе с письмами наиболее близкого ему человека — гражданской жены А.В. Тимиревой и другими важными для него документами. Не исключено, что идеи, изложенные Дутовым в письмах Верховному Правителю, оказали непосредственное влияние на политику Колчака. Судя по этим письмам, оренбургский атаман был одним из основных советников Колчака. Интересно высказывание Дутова о Колчаке и о себе самом: «Верховный Главнокомандующий работает не покладая рук. За короткий срок создано многое. Может быть, и там существуют ошибки. Но сейчас… не время судить за них. Всякий русский гражданин должен беречь этот драгоценный хрустальный сосуд — Всероссийскую власть, возглавляемую адмиралом Колчаком… Мне предлагали неоднократно большую власть, но я не хотел принимать её, опасаясь, что вручение мне власти может быть понято как стремление казаков захватить в свои руки власть. Когда я первый признал власть Колчака, у меня было 42 полка. Я счастлив, что главнокомандующий армиями Юга России генерал Деникин признал адмирала Колчака. Теперь в освобождённой от большевиков России нет такого уголка, где бы эта власть не была признана. Есть колеблющиеся умы, говорящие, что правительство не признано пока союзниками. Но не беспокойтесь, дорогие граждане, — придёт день, когда русский народ везде заставит признать эту власть»[1954].

Из писем Дутова Колчаку становится ясно, что Дутов знал заранее (по всей видимости, более чем за месяц) о предполагавшейся реорганизации его армии и дальнейшем его назначении на должность Походного атамана всех казачьих войск. Белое командование предполагало расформировать Отдельную Оренбургскую армию после взятия Оренбурга[1955], на практике же случилось иначе. Скорее всего, эти вопросы обсуждались ещё во время апрельского визита Дутова в Омск.

23 апреля Дутов как командующий армией составляет своеобразное командное «завещание» — аттестации некоторым высшим офицерам своей армии. На основе аттестаций Дутова можно получить представление о том, каким виделось атаману руководство армией после его ухода.

Командир I Оренбургского казачьего корпуса генерал-лейтенант Г.П. Жуков: «Здоров. Вынослив. Храбр. Решителен. Настойчив. С железной волей. Отличный кавалерийский начальник. В боях спокоен. Обладает большой инициативой. Военное дело знает отлично и любит его. Прекрасный семьянин. Трезв и высоконравственен. Честен. Патриот. Убеждений твёрдо-непреклонных. Опытный генерал. Пользуется огромным уважением. Прямолинейно-правдив. Враг зависти и интриг. Справедлив. Выдающийся. Вполне достоин выдвижения на должность командарма или Глав[ного] нач[альника] округа»[1956].

Командир IV Оренбургского армейского корпуса генерал-майор А.С. Бакич: «Вполне здоров. Вынослив. Отлично храбр. В среде солдат и офицеров сильно популярен и пользуется огромным уважением. Прекрасный администратор и хозяин. Вполне дисциплинирован, строг и настойчив в требованиях. Убеждений твёрдых. Решителен в бою и отважен в задачах. Начитан. В бою абсолютно спокоен и умно руководит войсками. Пользуется расположением всего населения, где проживал. В боях с большевиками всё время. Формировал Сызранскую стрелковую дивизию и всё время с ней в боях. Трезв. Выдающийся. Вполне может командовать корпусом и в боях на этой роли незаменим»[1957].

Генштаба генерал-майор В.Н. Шишкин: «Здоров. Энергичен. Безупречно честен. Начитан. Всесторонне развит. Отлично разбирается в вопросах общественных и политических, твёрдых убеждений, готов на самопожертвование. В бою спокоен, распорядителен, пользуется уважением подчинённых, особенно среди офицеров. Выдающийся. Достоин выдвижения на должность комкора или крупный административный пост»[1958].

Начальник окружного и Войскового штабов генерал-майор В.Н. Половников: «Прекрасных душевных качеств: прям, честен до щепетильности, аккуратен, строг и прямолинеен с подчинёнными. Враг интриг. Отличный семьянин. Совершенно не пьёт. Пользуется огромным уважением, как среди казаков, так и офицеров. Справедлив и беспристрастен. Дело знает. Начитан. В бою совершенно спокоен, умело руководит. Прекрасный кавалерийский начальник. Знает лошадь и любит её. Настойчив, обладает сильной волей. В борьбе с большевиками с октября 1917 года. Много сделал по создании русской армии, особенно казачьей. Хороший хозяин. Убеждений вполне твёрдых. Выдающийся. Достоин командовать корпусом (конным). Вполне подготовлен к должности наштаба округа и войска»[1959].

Как видно, своим преемником на посту командарма Дутов хотел видеть Г.П. Жукова, корпус которого должен был в этом случае принять В.Н. Половников. Непонятно зачем Дутов дал аттестацию А.С. Бакичу, который формально находился на службе в соседней Западной армии. Также неясно, в какой роли атаман видел своего бывшего помощника Генштаба генерал-майора И.Г. Акулинина.

Уже 25 апреля Дутов из-за неотложных дел и по состоянию здоровья сдал командование армией генералу Вагину[1960]. Штаб армии переехал в Орск. Вскоре атаман вновь покинул Троицк и выехал в Омск. В те победоносные для белых дни атаман едва ли мог подумать о том, что, уехав теперь, он больше никогда не вернётся в родное войско. Вероятнее всего, очередная поездка в Омск была связана с необходимостью подготовки грядущей реорганизации армии. Не подлежит сомнению и то, что Дутов хотел играть более значительную роль на Востоке России и оказывать непосредственное влияние на политику правительства.

Сохранилось описание отъезда атамана: «Провожала небольшая группа военных — представителей войсковых частей в городе, иностранцев и казаков. Небольшого роста, в форме Генерального Штаба, крепкая фигура, с глазами, которые светятся внутренним огнём… Атаман тихо беседует с провожающими, стоя у своего вагона… Приходит на мысль: будь у него соответствующие силы — давно мы могли быть в Саратове и связать наш фронт с югом России, где, быть может, не было бы последних неудач»[1961].

6 мая (23 апреля) 1919 г. с помпой был отпразднован войсковой праздник Оренбургского казачьего войска. На празднование в Троицке были приглашены французские офицеры, принятые в почётные казаки войска: полковник Ю.Л. Пишон, войсковой старшина Л.Л. Гильоми, есаул Ф.Э. Парис и хорунжий Ш. Беллада. Присутствовали члены Войскового правительства, управляющий Оренбургской губернией Генерального штаба генерал-майор В.Н. Шишкин, члены правления 3-го военного округа и т.д.[1962] Для казаков были организованы призовые скачки, джигитовка и рубка. В качестве призов выдавались папиросы и мануфактура[1963].

Дутов обратился к казакам с поздравлением: «Войско ОРЕНБУРГСКОЕ! Твоё Войсковое выборное Правительство после долгой разрухи наконец имеет возможность день 23-го Апреля, день Войскового Праздника, отпраздновать согласно обычая. Оглядываясь назад, Войсковое Правительство видит, какое напряжение дало войско за эти годы. Вспоминая прошлое, войско Оренбургское не могло забыть седой славы своей и не посрамило земли русской. Казачье синее знамя высоко веяло на берегах Урала, и руки, его державшие, были тверды и крепки. Всё кругом рушилось, горело, кровь лилась рекой, стоны и ужас были на войсковой земле. Но не погнулся и не погиб казак — степняк, Оренбуржец. Весь в крови, обожжённый и в лохмотьях, но вышел казак из этого ада и только твёрже стал духом. Родина Мать — твой сын сделал всё, что мог. Благослови же и Ты его в день Войскового Праздника. Мы же, призвав на помощь Святого Великомученика и Победоносца Георгия, опять будем биться за тебя, великая мать Россия. В день нашего праздника всё войско Оренбургское вознесёт молитвы за павших честно в бою, на живых испросит силы и удачи. Войско ОРЕНБУРГСКОЕ. Крепись, недалёк час великого праздника всея Руси, все Кремлёвские колокола дадут свободный трезвон и возвестят Миру о целости Руси православной. Великий подвиг твой, Казачество Оренбургское, не будет забыт — он вечно напомнит твоему потомству о славных днях героической борьбы за честь и достоинство Родины нашей. От имени Войскового Правительства приказываю праздновать этот день с великой торжественностью и вспомнить наш обычай — собрать войска, назначить парады, отслужить молебны, устроить казачью потеху — рубку, скачку, джигитовку. Пусть день 23-го Апреля лишний раз напомнит Вам, родные, что живы мы, сильны мы и что удаль казачья ещё крепка в нас. С праздником Родное Войско поздравляет Ваше Войсковое Правительство»[1964].

Приказ был издан в период, когда ещё не выдохлось весеннее наступление белых, и, разумеется, он проникнут большими надеждами на скорую победу.

Поздравительные телеграммы были получены Дутовым и правительством от многих видных военных и политических деятелей. Адмирал Колчак телеграфировал: «В день Войскового праздника славного Оренбургского казачьего войска шлю доблестным казакам Оренбуржцам свой привет в Твёрдой уверенности, что казачество как исконный оплот Государственности и порядка будет служить впредь ратными трудами и подвигами делу возрождения России»[1965]. Командующий Западной армией генерал от артиллерии М.В. Ханжин писал из Уфы: «Вас и лихое Оренбургское казачье войско поздравляем с войсковым праздником. Я и вверенная мне армия да поможет Вам Георгий Победоносец в святом деле освобождения родины»[1966]. Представитель войска в Омске Н.С. Анисимов писал: «Горячо помолясь Богу в день Войскового праздника, приветствуем Тебя, батько Атаман, и всё родное казачество, уверены, что скоро враг освободит родные поля и грозные казачьи полки встанут в передних рядах освободителей матушки Москвы и всей России. Да будет единая великая Россия, вечная слава Оренбургскому казачьему войску и его лихому Атаману»[1967]. В телеграмме временно командовавшего Отдельной Оренбургской армией Генерального штаба генерал-майора А.Н. Вагина из Орска говорилось: «Я и чины штаба армии офицеры и станичники казаки сердечно поздравляем Вас с войсковым праздником молим патрона Нашего войска Св. Георгия Победоносца [о] ниспослании Вам сил на создание объединяющего казачества управления походного Атамана»[1968]. Свои поздравления прислали и союзники: адмирал Танака и генерал А. Нокс[1969].

Дутов решил воспользоваться праздником, чтобы поднять боевой дух войск. В частности, Атаманскому дивизиону было пожаловано старинное знамя Тысячного полка Оренбургского казачьего войска 1756 г., побывавшее вместе с казаками в Германии, Франции и Турции, а также серебряные Георгиевские трубы Оренбургского войска[1970].

Не исключено, что именно при давлении со стороны Дутова 1 мая 1919 г. омское правительство выпустило Грамоту казачьим войскам, в которой, отметив заслуги казачества перед Россией, подтвердило незыблемость устоев казачьей службы, поземельных отношений, военного и гражданского управления казачьих войск. В этом же документе правительство торжественно объявило своей ближайшей задачей подготовку закона, гарантирующего сохранение войскового самоуправления, автономию казачьих областей и неприкосновенность казачьих земель[1971].

6 мая по распоряжению Колчака для полевых работ были уволены со службы казаки Оренбургского войска присяги 1898 г. и старше[1972]. Эта мера получила неоднозначную оценку современников и историков, поскольку вела к значительному сокращению состава казачьих частей. В Западной армии было разрешено отпустить домой 10% казаков на срок в 20 дней. Увольнению подлежали только те, кому к 1 апреля 1919 г. было больше 40 лет[1973]. Небезынтересно, что случайно или нет, но при передаче этого сообщения телеграфом было приказано уволить казаков присяги 1918 г. и старше, что означало увольнение наиболее боеспособной молодёжи[1974]. Как вскоре выяснилось, это была ошибка. Вообще с телеграфом армии Дутова творилось что-то непонятное. На участке станица Елизаветинская — Орск постоянно происходили повреждения линии, в результате чего армия Дутова получала телеграммы иногда с опозданием в трое суток. По данным на 28 мая, из Уфы в Орск не могло пройти до 300 военных телеграмм[1975].

Однако Дутов был уже далёк от этих проблем. Секретарь российского консульства в Кульдже (Западный Китай) А.П. Загорский (Воробчук), находившийся в командировке в Омске, вспоминал о своём знакомстве с Дутовым в этот период: «С Александром Ильичом я познакомился лично в мае девятнадцатого года в Омске и встречался там с ним много раз. Последний раз в этом городе я виделся с ним при его отъезде в Читу для примирения атамана Г.М. Семёнова с Верховным Правителем. Минут тридцать в его поезде мы беседовали о положении на Уральском фронте, и я видел, как не уверен уже был Александр Ильич в благоприятном для нас исходе борьбы. Второй звонок заставил меня выйти из салон-вагона атамана. На площадке Александр Ильич, прощаясь со мною, как бы шутливо сказал: «До свиданья, надеюсь, мы ещё увидимся с Вами в Кульдже»…»[1976] Если это свидетельство достоверно, то слова Дутова оказались пророческими, хотя в мае — июне 1919 г. ничто не предвещало скорый и трагический исход войск Дутова в Западный Китай.

Между тем во второй половине мая 1919 г. в Омске разразился скандал. Связан он был с интервью председателя Совета министров Российского правительства в Омске П.В. Вологодского органу сибирских областников, томской газете «Сибирская жизнь», опубликованным 29–30 апреля и 1 мая (№ 84–86), а 15 мая 1919 г. частично перепечатанным омской газетой «Наша заря» (№ 102) — органом демократической государственной мысли. Причиной скандала стали в значительной степени необоснованные выпады Вологодского против командования Отдельной Оренбургской армии. Интервью было дано Вологодским, судя по его дневниковым записям, ещё 15–16 апреля своему другу, редактору газеты «Сибирская жизнь» А.В. Адрианову[1977]. Поскольку на момент выхода статьи оренбургский Войсковой атаман и командующий армией генерал-лейтенант А.И. Дутов находился в Омске, статья была злободневной, и можно предполагать какую-то интригу, осуществлявшуюся самим Вологодским, в прошлом активным деятелем партии социалистов-революционеров. Вместе с тем цель публикации, дискредитировавшей оренбургское командование, была, по словам самого Вологодского, вполне благонамеренной — «предупредить повторение ошибок, дающих в результате такие ужасные последствия (имеется в виду отступление Отдельной Оренбургской армии в январе — феврале 1919 г. — А.Г.)»[1978]. В статье сообщалось:

«В заключение П.В. Вологодский познакомил нас с интересным материалом, относящимся к оренбургской армии, в которой, как известно, в январе обнаружилось разложение, закончившееся катастрофой — отходом её от Оренбурга, Орска и Актюбинска, потерей имущества огромной ценности и перспективой окружения её большевистскими войсками, разделения и уничтожения. Страшный это был момент… Одной из причин постигшей армию катастрофы и разложения её было совмещение с командованием армией ряда других многосложных обязанностей. Ещё в конце сентября прошлого года началось формирование частей этой армии, в состав которой входили казаки и башкиры. С 10 октября, после падения Самары и Бузулука, состав армии усилился частями народной армии на отвоёванном у большевиков фронте. Дело по формированию армии и её военно-окружных управлений усложнилось, требуя громадного напряжения и работы от командного состава.

Между тем в лице командующего армией генерала Дутова совмещался целый ряд важнейших должностей: начальника округа, войскового атамана Оренбургского казачьего войска, Председателя войскового правительства, главноуполномоченного мин[истерст]ва продовольствия по Оренбургской губернии и Тургайской области, а в звании члена учредительного] собр[ания] ген[ералу] Дутову пришлось ещё нести обязанности по гражданскому управлению краем, участвуя в заседаниях оренбургского комитета уполномоченных от всероссийского учредительного собрания. По всем этим делам, чаще всего не имевшим ничего общего с делом командования армией, генерала Дутова ежедневно осаждали посетители и просители, ожидавшие своей очереди часто по несколько дней. Естественно, что такая работа, превышавшая физические силы одного человека, фактически не исполнялась. А недосмотр, несвоевременность или отсутствие необходимых распоряжений и мер[,] злоупотребления и т.п. внесли[1979] разложение. Наприм[ер], орган уполномоченного по продовольствию, не обслуживая нужд армии, — эвакуированные с бузулукского фронта в большом количестве продовольственные грузы, необходимые армии, как пшеница, сахар, мануфактура и проч., стоимостью свыше ста миллионов рублей, остались без учёта и в большей их части достались не армии, а казачьему населению. Здесь было много всякого рода злоупотреблений, раскрывать и исследовать которые было некому. Духовной связи с командованием в армии не замечалось, и это отразилось на духе армии, это погасило порыв её к победе.

Дальше. С 20 октября была учреждена должность начальника округа, но она была возложена на помощника войскового атамана и в то же время бывшего и начальником снабжения, и это лицо оказалось настолько перегруженным разнородными обязанностями, что у него не оставалось времени для надзора за деятельностью военно-окружных учреждений. Штаб военного округа, совмещая обязанности штаба войскового правительства, лишён был возможности заниматься своим прямым делом, а потому финансовая и другие отрасли сложного хозяйства армии оставались в хаотическом состоянии. Всё это сопровождалось появлением самых противоречивых слухов о положении дел на фронте, нервировавших общество, а в то же время часть этого общества беспечно предавалась увеселениям, втягивавшим и военных. Когда под влиянием слухов о продвижении большевиков усиливалась в обществе тревога, его успокаивали уверениями о полной безопасности. Эти уверения распространялись вплоть до того дня, когда защитники Оренбурга, очутившегося в катастрофическом положении, — в большинстве офицеры, юнкера, кадеты и гимназисты — вынуждены были спасаться бегством от входившего в город противника.

Недальновидность командования, затормозившая своевременную эвакуацию, явилась причиной страшной катастрофы: эвакуация, объявленная лишь 16 января, уже с 20 числа этого месяца превратилась в паническое бегство. Часть эшелонов с погруженным ценным военным имуществом осталась на станции и досталась большевикам, потому что не было ни паровозов, ни железнодорожного персонала, который разбежался. Эвакуированные больные и раненые часами оставались на морозе, да и в теплушках было не лучше, ибо они, за отсутствием дров, не отапливались. Многие военнослужащие, даже чины штаба армии, едва успели выехать, побросав имущество. Воспитанники военных гимназий уходили пешком, и многие из них, лишённые тёплой одежды, замерзали в пути. Питательные органы на пути эвакуации совсем не были организованы, и потому многие, не располагавшие средствами для удовлетворения придорожных акул, голодали. Солдаты этапных комендантов дня по два — по четыре ничего не ели.

Разложение в частях армии быстро прогрессировало и дошло до того, что под городом Орском всё вывезенное сюда артиллерийское, интендантское, автомобильное и друг. имущество досталось большевикам. Казачьи же части, высылавшиеся для задержания противника, захватывали подаваемые под эвакуируемые грузы подводы, чтобы не отстать в бегстве от военных. При такой обстановке слухи о бегстве с фронта офицеров легко воспринимались на веру в станицах, укрепляя в сознании казачества мысль о безнадёжности и безуспешности борьбы с большевиками. Но теперь, слава Богу, это несчастье уже изжито, Оренбургская армия вновь возрождается, и нужно, чтобы страшный урок был полностью учтён и использован, а боевыми подвигами за восстановление родного гнезда была заглажена только что набросанная тяжёлая в жизни казачества страница»[1980].

Надо сказать, что в статье были некоторые абсолютно справедливые упрёки. В частности, совмещение Дутовым должностей атамана и председателя Войскового правительства, носивших военный и земско-хозяйственный характер, вызывало нарекания уже летом 1918 г.[1981], однако ни тогда, ни позднее эта критика услышана не была. Официальные представители Оренбургского казачьего войска отнюдь не считали, что действия Вологодского будут способствовать преодолению ими прошлых ошибок, и сразу после публикации интервью в Омске начали активно протестовать против этого поступка премьера. Уже через день (17 мая) к Вологодскому за объяснениями приехал сам Дутов вместе с официальным представителем Оренбургского казачьего войска в Омске генерал-майором Н.С. Анисимовым. Встреча, очевидно, запомнилась премьеру, т.к. он уделил ей значительное внимание на страницах своего дневника:

«Пятница 16 мая. Утром в мой кабинет при Совете Мин[истр]ов явился атаман Дутов вместе с представителем Уральского казачества ген[ерал]-м[айором] Анисимовым. Дутов выразил мне своё неудовольствие по поводу моего интервью с сотрудником «Сибирской жизни» (результат беседы моей с редактором её А.В. Адриановым) о положении Оренбургского края. Это интервью было перепечатано в омской газете «Наша Заря» (официальный орган). Он заявил, и его поддержал Анисимов, что сообщения, сделанные мною сотруднику «Сибирской жизни», не соответствуют действительности, и в то же время являются оскорбительными для чести его, Дутова, лично и для Оренбургского войска, и задал мне вопрос, корректировалось ли это сообщение мною. Я ответил, что оно мною не корректировалось, но, насколько я помню, оно отвечает содержанию моей беседы. Материалом же для моей беседы послужили, с одной стороны, совершенно официальные документы, с другой, личные мои беседы с оренбургскими беженцами. (Под официальными документами я разумел сообщение государственного контролёра Г.А. Краснова в Совете Министров о положении дел в Оренбургском крае по исследованию полевого контролёра Жихарева. Об этом сообщении я говорил как-то в своём дневнике.) Атаман Дутов вёл со мной разговор в сдержанном тоне, но кончил так, что заявил, что будет просить Верховного Пр[авите]ля получить от меня удовлетворение в той или иной форме, и доложит об этом на кругу Оренбургского казачьего войска. Дутов ушёл от меня, не подав мне руки. Анисимов более горячо реагировал на мой ответ ат[аману] Дутову, также не подал мне руки и заявил, что Уральское войско также станет в этом деле в защиту Оренбургского войска. Надо сказать, что в беседе с Адриановым я обрисовал совершенную неорганизованность эвакуации Оренбургского войска, мучения в дороге Оренбургских кадетов и институток, о предоставлении лучших вагонов «милым дамам», произвол комендантского состава и проч[ее]»[1982].

Дневниковая запись, на мой взгляд, наглядно демонстрирует слабую осведомлённость Вологодского в казачьих вопросах. Например, он неоднократно называет Н.С. Анисимова (причём не только в этой записи) представителем Уральского казачьего войска, тогда как тот представлял оренбургское казачество. Тем более удивительно такое утверждение Вологодского после его личной беседы с Анисимовым. Из этого можно сделать вывод о том, что казаки безотносительно их войсковой принадлежности у Вологодского ассоциировались исключительно с «происками правых», о которых в связи с деятельностью атаманов А.И. Дутова и Г.М. Семёнова он писал в дневнике (запись от 15 апреля 1919 г.).