Атаман А.И. Дутов

Весной 1918 г. руководство казаков-повстанцев установило твёрдые цены на продукты: овёс — 15 руб., сено — 2 руб., отруби — 5 руб., просо — 10 руб., рожь — 10 руб., пшеница — 15 руб., ячмень — 20 руб., мука — 20 руб., мясо — 30 руб., крупа — 20 руб.[1654] Справочные цены по Оренбургу на июль 1918 г. составляли: пуд мяса 2-го сорта — 72 руб., фунт сала или топлёного масла — 3 руб. 75 коп., пуд подболточной муки — 24 руб., пуд соли — 2 руб. 30 коп., фунт перца — 16 руб., пуд свежих овощей — 20 руб., фунт чая — 10 руб., фунт сахара — 1 руб. 50 коп., пуд печёного хлеба — 32 руб., пуд крупы — 24 руб.[1655] В сентябре 1918 г. на Орском фронте существовали следующие цены: пшеница — 14 руб., просо — 12 руб., мука ржаная — 20 руб., пшеничная — 22 руб., крупа пшённая — 15 руб., рогатый скот живого веса — 30 руб., мясо — 65 руб., свежее баранье сало — 80 руб., картофель — 25 руб., капуста свежая — 25 руб., квашеная — 20 руб., лук — 40 руб., соль — 20 руб., овёс — 15 руб., ячмень — 15 руб., ржаные отруби — 9 руб., прессованное сено — 3 руб. 50 коп., сено розвязью — 2 руб. 50 коп., солома пшеничная розвязью — 1 руб., ржаная — 1 руб., овсяная — 1 руб. 25 коп., ячменная — 1 руб. 40 коп. Подённая плата пешему чернорабочему составляла 12 руб., конному — 20 руб. Стоимость перевозки до 10 вёрст — 5 коп. с пуда-версты[1656]. В январе 1919 г. Дутов утвердил следующие предельные цены: пуд пшеницы — 12–15 руб., пуд мяса — 76 руб. (в Ташкенте в марте 1919 г. — 600 руб.), пуд сливочного масла — 380 руб. (в Ташкенте в марте 1919 г. — 2000 руб.[1657]), пуд картофеля — 16–20 руб., пуд керосина — 17 руб. 20 коп., пуд мыла — 240–260 руб.[1658] Небезынтересно, что при большевиках стоимость пуда муки в Оренбурге составляла 60–80 руб., тогда как при белых — 25 руб., т.е. примерно в три раза дешевле[1659].

Таким образом, цены на основные продукты при Дутове за период Гражданской войны претерпели незначительные изменения, и в сравнении с другими регионами (Поволжьем, Туркестаном), а также с периодом пребывания в Оренбурге большевиков были весьма умеренными. Следует признать обоснованным утверждение Генштаба генерал-майора И.Г. Акулинина в конце ноября 1918 г. о том, что «цены на жизненные припасы и продовольствие за последнее время нисколько не повысились»[1660].

Скачок цен произошёл весной — летом 1919 г., по всей видимости, в связи с отменой твёрдых цен на пищевые продукты. Рыночные цены по Орскому уезду в июне 1919 г. были следующими: фунт чая — 90—120 руб., фунт сахара — 65 руб., коробка спичек — 3 руб., фунт керосина — 10 руб., фунт простого табака — 50–60 руб., фунт кофе в зернах — 20 руб., аршин ситца самой дешевой ткани — 35–40 руб., аршин самой дешёвой материи на верхнюю одежду — 120 руб., фунт простого мыла — 7—12 руб.[1661]

Однако до начала боевых действий они были существенно ниже. Для сравнения накануне Гражданской войны в сентябре 1917 г. твёрдые цены на пшеницу по Оренбургскому уезду составляли 6 руб. 12 коп. за пуд, по Верхнеуральскому и Троицкому — 5 руб. 32 коп. Рожь стоила 5 руб. и 4 руб. 50 коп. соответственно. Овёс — 5 руб. 20 коп. и 4 руб. 40 коп. соответственно. Пуд ячменя по всей губернии — 4 руб. 50 коп., гороха — 7 руб., проса — 4 руб. 40 коп.[1662] Следовательно, по сравнению с сентябрём 1917 г. цены на продукты в 1918 — начале 1919 г. выросли в среднем в 2–3 раза.

Для сравнения с 10 августа 1918 г. оклад рядового Народной армии составлял 45 руб., начальник дивизии получал 750 руб., командующий армией — 1000 руб.[1663] Командующий войсками Оренбургского военного округа на июль 1918 г. имел месячный оклад в 1800 руб. и 1000 руб. на разъезды и представительские расходы[1664]. Оклад Войскового Атамана с марта 1919 г. составил 3000 руб.[1665] Месячное жалованье рядового бойца армии Колчака было определено в декабре 1918 г. в 10 руб., младшие офицеры получали по 480 руб., командир полка — 800 руб.[1666]

Особую сложность представлял финансовый вопрос. Властям не удавалось собрать с населения налоги. На территории Южного Урала, подконтрольной омскому правительству, в 1919 г. наблюдалась сильная инфляция, ходили разнообразные денежные знаки. Особенно распространены были стремительно обесценивавшиеся керенки, активно печатавшиеся на территории Советской России. Значительные сложности повлёк обмен керенок весной 1919 г. на краткосрочные обязательства государственного казначейства в Омске. Однако в начале Гражданской войны сложилась обратная ситуация — денег не хватало. В этой связи ввиду прекращения связи с центральной властью и отсутствием кредитных билетов в финансовых учреждениях края с декабря 1917 г. в Оренбурге стали печататься местные временные денежные знаки (первоначально — 100– и 5-рублевого достоинства), пользовавшиеся большим спросом у населения[1667]. Эти же знаки продолжали иметь хождение и после взятия красными Оренбурга в январе 1918 г. Красные также печатали местные деньги.

С установлением в регионе казачьей власти в конце сентября 1918 г. было решено продолжать выпуск местных знаков, поскольку финансовой помощи Оренбургу со стороны не предвиделось, финансовое положение вновь оказалось катастрофическим[1668], а Комуч, памятуя летние противоречия с Дутовым, отказывался поддержать оренбургское правительство в этом отношении. Для выхода из кризиса нужно было не менее 5,5 миллиона руб. Этих денег Оренбург, несмотря на угрозу возобновить печатание собственных денег, от Самары так и не получил. И таким образом, был осуществлён выпуск дензнаков достоинством в 1, 3, 25 и 100 руб. Впрочем, выпуск был санкционирован Дутовым уже постфактум — на практике деньги печатались с июля 1918 г., т.е. с момента возвращения белых в Оренбург. Для пополнения казны в июле 1918 г. в Оренбурге осуществлялась ограниченная продажа казённого спиртного по карточкам, однако вскоре она была свёрнута. С ноября возобновилось печатание бон номиналом в 500 руб. Денежные знаки должны были быть со временем обменены на общегосударственные. 25 октября Дутов санкционировал выпуск денежных знаков на общую сумму до 150.000.000 руб. Впрочем, так называемые дутовки имели хождение лишь в Оренбургском и Верхнеуральском уездах. Уже в июле 1918 г. ни Челябинск, ни Троицк эти деньги не принимал[1669]. Лишь впоследствии Российское правительство в Омске оказало финансовую помощь Оренбургскому казачьему войску. По недавно обнаруженным данным общая сумма выпуска «оренбургских» денежных знаков составила 202.835.600 руб.[1670], из которых примерно 140 миллионов выпустили белые и порядка 60 миллионов — красные[1671]. Добавлю, что Дутов был противником изъятия керенок, осуществлённого на востоке России в 1919 г.[1672] 1 января 1919 г. в Оренбурге открылся Казачий банк, его основной капитал должен был составить 5 миллионов руб.[1673] Предполагалось, что текущие счета в банке открывались под 6% годовых, годовые вклады — под 7%, а долгосрочные под 8%[1674]. Стремясь поддержать казаков, войсковая администрация считала возможным, чтобы они на текущий счёт вместо денег сдавали хлеб, а получали обратно деньги с процентами.

Выпущенные при Дутове местные денежные знаки уже в 1919 г. были изъяты красными из оборота, причём в ходе их упразднения какие-либо компенсации не предполагались. Разумеется, эта мера ударила прежде всего по простым людям. Однако, как сообщалось в обращении оренбургского губисполкома к трудящимся губернии от 8 августа 1919 г., «пусть знают все враги трудового народа, что рабоче-крестьянская власть не признаёт за белогвардейскими бандами права на выпуск фабрикуемых ими «денежных знаков»…»[1675]. Чтобы сбавить возможное недовольство, было обещано в качестве компенсации выплатить «трудящимся» (рабочим, крестьянам, красноармейцам и служащим) сумму в пределах их двухнедельного заработка.

Подводя итог, отмечу, что в период Гражданской войны государство и общество, в том числе и в Южно-Уральском регионе, понесли колоссальные потери. Внушительные материальные потери повлекли за собой потери социальные. Тяжелейший системный кризис охватил все отрасли промышленности и сельского хозяйства. Производительность труда резко снизилась. Прежние экономические связи были нарушены изоляцией рассматриваемого региона фронтами Гражданской войны, а также недостаточной насыщенностью железными дорогами. Как следствие, произошёл стремительный взлёт цен на основные продукты и размах спекуляции. Дутов активно пытался переломить ситуацию, однако удавалось осуществить немногое. В условиях оставления белыми Поволжья и Приуралья в 1918–1919 гг. резко возросли миграции населения, в Оренбургской губернии значительно увеличилось число беженцев, отступавших вместе с армией из опасения быть захваченными красными. Беженцы нуждались в государственной поддержке даже в большем объёме, чем осёдлое население. На социальную помощь населению нужны были деньги, а их у Дутова не было. Атаман пытался решать проблему при помощи усиления вмешательства государства в экономику, а также включения печатного станка. Это способствовало лишь частичному решению проблемы. Во всяком случае, роста цен при условии их государственного регулирования в 1918–1919 гг. в Оренбуржье не наблюдалось. Однако, несмотря ни на что, один из основных показателей эффективности социальной политики — уровень жизни населения — в 1918–1919 гг. был невысок по всей России, что обусловлено как обстоятельствами вооружённой борьбы на территории страны, так и социально-экономическим кризисом с его последствиями (дороговизной, нехваткой одежды, топлива, продовольствия, медицинского обслуживания). В этих условиях можно говорить лишь о задаче власти облегчить участь населения. На мой взгляд, с этой задачей казачья администрация на Южном Урале справилась. И хотя административно-принудительные рычаги регулирования хозяйственной деятельности, по сути аналогичные рычагам политики военного коммунизма большевиков, белой администрацией рассматривались как исключение, тем не менее именно эти исключительные меры получили тогда широкое распространение и у белых[1676].

В целом тяжёлое положение подконтрольного Дутову региона в социально-экономическом отношении практически не отличалось от общероссийской ситуации. Однако оно резко контрастирует с большевистскими заявлениями на этот счёт. Любопытно одно из них от 4 июля 1919 г.: «Казацкие громилы, которые идут к нам с пиками и плетью, жгут наш хлеб, топчут поля, вырезывают лучших рабочих. За ними — иностранные танки, с ними офицерство и генералы, у них горы золота. Ибо за их спиной капитал всего мира»[1677]. Как видно, население подконтрольной белым территории вовсе не купалось в золоте, а терпело лишения, немногим меньшие, чем лишения населения Советской России.

Национальная и конфессиональная политика Дутова

Многонациональный и многоконфессиональный регион, равно как и такое же по составу казачье войско, которые возглавил Дутов в столь неспокойное время, требовали реализации продуманной и осторожной политики в национальном и конфессиональном вопросах, и, в отличие от многих белых генералов, понимание этого у Дутова, как человека с детства знакомого с местными реалиями, безусловно, было. Сам Александр Ильич был верующим православным человеком. Как уже отмечалось, в своём письме Верховному Правителю адмиралу А.В. Колчаку от 24 апреля 1919 г. Дутов писал: «Во многих сёлах нет священников, хоронят без церкви, крестят без обряда и т.д. всё это в деревнях приучает к безверию и распущенности. Религия — основа Руси, без неё будет страшно. Вот куда должна быть направлена политика Мин[истерства] вну[тренних] дел… Я очень и очень озабочен деревней и потому так и пишу…»[1678] О многом говорит тот факт, что при отступлении из Семиречья в Китай в 1920 г. через горный перевал Кара-Сарык Дутову и его спутникам пришлось бросить почти всё имущество, но Табынская икона Божьей Матери, несмотря ни на что, была ими сохранена. Сам Дутов в 1919 г. отмечал, что «…одна из твёрдых основ всякого государства — это религия, семья и школа. Последние десятки лет было сделано многое, к сожалению, чтобы убить в народе религиозное чувство. Не стоит, конечно, говорить о большевиках, которые православную русскую веру отдали на посмеяние…»[1679].

Религия всё же продолжала играть определённую роль и в среде рядового казачества. В частности, казаки 9-го Оренбургского казачьего полка спасли от красных крест и Евангелие полковой церкви[1680]. А штаб Оренбургского военного округа был вынужден издать в сентябре 1918 г. даже специальное распоряжение об обстреле при необходимости любых укреплённых узлов, не исключая и колоколен[1681]. По всей видимости, казаки-артиллеристы считали стрельбу по церковным зданиям богохульством и не решались стрелять. Осенью 1918 г. многие станицы выступили в защиту православной церкви и за сохранение преподавания Закона Божия в школах[1682]. При этом Гражданская война и экономический кризис вносили свои коррективы и в дела церкви. В Юго-Западной армии не было полковых священников (такая же ситуация была в оренбургских казачьих полках в годы Первой мировой войны), поскольку их установление потребовало бы расхода в 2 миллиона руб., на что у Дутова не было денег[1683].

В отношении церкви, как и в других вопросах, Дутов отстаивал как можно более широкие полномочия Оренбурга. В частности, Оренбург в 1918 г. выступил против выделения Челябинского и Кустанайского викариатств в отдельную от Оренбургской епархию[1684]. Во главе последней с 1914 г. находился епископ (с 12 апреля 1918 г. — архиепископ) Мефодий (М.Л. Герасимов), всецело поддерживавший Дутова.

В августе 1918 г. был опубликован приказ управляющего военным ведомством Комуча о воспрещении печати сообщений, содержащих «возбуждение или призыв к активным действиям на почве национальной розни»[1685]. Оренбургский атаман и сам понимал это и пытался не допустить разжигания национальной розни и притеснения представителей каких бы то ни было национальностей на подведомственной ему территории. Более того, он активно привлекал к участию в антибольшевистском движении мусульманское население [киргизов (казахов), башкир, татар], выпускал обращения к мусульманам с призывом поддержать белых. «Киргизы и башкиры, — отмечал он в апреле 1919 г., — это элемент, безусловно, государственно настроенный»[1686]. Как уже говорилось, оренбургский атаман содействовал формированию и вооружению башкирских и киргизских частей, снабжал башкир оружием и деньгами[1687]. Кстати, личный состав 1-го Башкирского полка в качестве отличительного знака имел на левом рукаве мусульманскую эмблему — синий щиток с белым полумесяцем[1688].

Впрочем, офицеры этих частей были в основном русскими (более жёстко придерживаться этого принципа Дутов стал, по всей видимости, после измены Валидова). Боевые качества национальных частей оценивались современниками достаточно высоко. Показателем доверия Дутова было наличие у него личного киргизского конвоя, носившего особую форму — черкески, красные бешметы и меховые шапки с красным верхом[1689]. Специальным приказом оренбургский атаман, угрожая военно-полевым судом, требовал от казаков прекращения реквизиций скота и инвентаря у киргизов и гражданского населения вообще[1690]. Понимая важность религии в жизни населения, Дутов в своих приказах не забывал поздравить как православных, так и мусульман с их религиозными праздниками. Во время мусульманских праздников предписывалось освобождать солдат и казаков-мусульман от служебных обязанностей и улучшать им пищу[1691].

Дутов не препятствовал работе на подконтрольной ему территории башкирского и киргизского правительств[1692], был открыт для сотрудничества во имя победы над большевизмом с любыми силами безотносительно национальности и вероисповедания. В 1917–1918 гг. он поддерживал автономию Башкурдистана. 15 ноября 1917 г. атаман сообщил башкирским лидерам А.-З. Валидову и Ш. Манатову: «Мы, казачие, так же будем управлять сами собой; конечно, и вы имеете полное право на такое управление»[1693]. В тот же день Центральным Башкирским шуро (советом) была провозглашена автономия Башкурдистана. В начале декабря 1917 г. в Оренбурге прошёл Общекиргизский съезд. Тургайский уполномоченный С.К. Кадирбаев телеграфировал в адрес Войскового Круга в сентябре 1918 г.: «Шлю горячий привет дорогим соседям-казакам, от души желаю успеха во всех делах. Смею уверить, что киргизское население, помогавшее до сих пор материально, в скором времени активно выступит заодно с казачеством против бандитов-большевиков и их повелителей — немцев»[1694]. Таким образом, руководители башкир и киргизов долгое время работали рука об руку с Дутовым.

Уже говорилось об активной политике Дутова в отношении Туркестана и о его попытках установить контакты с басмачами. При этом позднейший конфликт Дутова с башкирским лидером А.-З. Валидовым, а затем переход к красным части башкир во главе с ним ни в коей мере нельзя считать ни проявлением каких бы то ни было антимусульманских настроений оренбургского атамана, ни провалом его национальной политики. По всей видимости, какое бы то ни было сотрудничество с социалистами, к которым относился и Валидов (причём в его случае на социалистическую ориентацию накладывалась и националистическая), после прихода к власти Колчака и попытки заговора против него и Дутова в Оренбурге с участием того же Валидова, было невозможно. Ошибка Дутова заключалась в том, что он вовремя не увидел и не предотвратил угрозу перехода башкирских войск к красным, а также не сумел пресечь тайные переговоры Валидова с большевиками, в ходе которых красные получали и оперативную информацию о положении белых. В то же время заговор не озлобил Дутова против башкир и киргизов, а повлёк лишь более внимательное отношение с его стороны к этноконфессиональному вопросу.

Исключительное значение для характеристики национальной политики Дутова имеет его секретная «Записка о Башкирии, Киргизской степи и Оренбургском крае» от 26 мая 1919 г., адресованная министру внутренних дел В.Н. Пепеляеву, незадолго до этого вступившему в должность. Записка была опубликована Д.А. Аманжоловой по машинописной копии (именно по этой причине публикатор не обнаружила прилагавшийся к подлиннику «Записки» доклад полковника И.М. Зайцева)[1695]. Мне удалось обнаружить подлинник этого документа, написанный рукой атамана, из чего можно сделать вывод, что записка была составлена им лично, а не помощниками. Небезынтересно, что подлинник и машинописные копии, изготовленные, судя по резолюции на документе, по поручению Пепеляева, несколько различаются по тексту. Кроме того, вместе с подлинником записки были найдены и другие важные документы, проливающие свет на национальную политику оренбургского атамана.

В своей «Записке» Дутов изложил основные принципы национальной политики, которые, по его мнению, способствовали бы укреплению авторитета центральной власти у башкир и киргизов. Разумеется, Дутов при составлении «Записки» учитывал и свои интересы как руководителя этого региона. «Записку» предваряет краткий исторический очерк региона, свидетельствующий о глубоком знании Дутовым прошлого родного края, однако, разумеется, наиболее интересна аналитическая часть документа. Оренбургский атаман считал, что «…с достаточной очевидностью вытекает непосредственная историческая связь Киргизской степи, Башкирии и Оренб[ургской] губ[ернии]. Разделять эти части невозможно без ущерба рус[ской] государственности»[1696]. По мнению Дутова, «с 1916 г. и поныне как Башкирия, так и Аллашорда (так в документе. — А.Г.) стремятся к сепаратизму и восстановлению своих ханств. Сам народ — башкиры и киргизы — темен и легко поддаётся агитации. Этим пользуются негосударственные элементы»[1697]. Далее Дутов совершенно справедливо писал о русофобии национальной интеллигенции и, демонстрируя незаурядное знание внутренней жизни киргизов, подробнейшим образом анализировал их современное состояние и отмечал, что «в степи нет партий и политики, там только борьба родов… «Разделяя — властвуй» как нельзя более подходит к девизу русской политики в степи и Башкирии и Туркестане»[1698]. При этом, по мнению оренбургского атамана, «все киргизские формирования воинских частей надо признать желательными только при условии формирования на русской территории в значительном удалении от степи, под руководством русских офицеров и при полном невмешательстве Аллаш-Орды в жизнь полков. Бывшие до сего времени формирования этого условия не придерживались, и мне пришлось разоружить оба полка. Кроме грабежа своего населения и помощи враждующим родам, ничего эти полки не дали. Во всяком случае, нужно учесть, что мы ничем не ограждены от нанесения нам ударов со стороны инородцев и могут возникнуть большие неприятности»[1699].

Достаточно любопытны предложения Дутова по использованию в интересах России противоречий между башкирами и киргизами: «Башкиры и киргизы — скрытые враги. Киргизы не могут простить башкирам их передачу в русское подданство в 1564 году и считают их виновниками появления русских в степи. Поэтому киргизы в XVIII, XVII (так в документе. — А.Г.) и XIX вв. всегда нападали на башкир, их убивали и грабили. Эта вражда осталась и доныне, и даже общая религия — ислам — не может сгладить этой розни. Это тоже небесполезно знать нам для упрочения русского начала. Потребности и запросы киргиз и башкир очень несложны, и их Правительству сравнительно легко удовлетворить. Одним из главных средств будет доставка в степи и Башкирию чая, до которого все большие охотники и который служит главным питанием. Киргизская степь не имеет почти телеграфа, почта не работает, города редки и очень малы, почему степь не может завязать прочных сношений с государством и знать о событиях и мероприятиях Верховной власти. Агитация правительственными органами не ведётся, и потому слухи являются единственным средством осведомления. Мне кажется возможным использовать наиболее государственные элементы в деле агитации… Посылка таких лиц совершенно упрочит русскую государственность и в будущем даст большую денежную экономию, ибо предотвратит волнения и их последствия… Мне думается, что назначение киргиза управляющ[им] обл[астью] сейчас не совсем удобно и может только осложнить дело управления… Мероприятия, коими Всероссийское Правительство может привлечь киргиз и башкир на свою сторону, примерно таковы: улучшить продовольственный вопрос — гл[авным] обр[азом] дать в степь муку и чай, железо и хоть немного ситцу. Муки в степи нет совсем. Чай до 240 руб. фунт. Надо улучшить снабжение водой, устроить пруды, колодцы, орошение. Открыть почту и усилить телеграф, основать города или меновые дворы. Усилить школы. Выделить государственный элемент и его наградить халатами, оружием, чинами и орденами, медалями, тогда мы будем иметь в степи надёжных лиц, которые облегчат государственную задачу строительства России. Главное богатство кочевников — скот. В степи же нет ни одного ветеринарного врача, ни одного аптечного пункта и никаких мер к снабжению сеном на случай засухи не принимают власти. Этим путём мы можем себя укрепить навсегда»[1700]. «В конце Записки» с целью подчеркнуть собственную значимость Дутов не преминул отметить, что в Туркестане под его руководством вёл антибольшевистскую работу полковник И.М. Зайцев, хотя в действительности последний действовал вполне самостоятельно.

Интересное наблюдение о психологии киргизов сделал неизвестный офицер Волжского конного дивизиона корнета Б.К. Фортунатов: «Странная у киргиз психология. Они чтут и преклоняются только силе физической и богатству. То и другое по их понятиям неразлучно. Киргизин не может представить человека сильного бедным и богатым человека, но слабого. Стоит только перейти с ними на тон, не напоминающий о силе, как они становятся недоступными и упрямыми»[1701]. Безусловно, в своих решениях Дутов был вынужден учитывать психологию местного населения.

Известно несколько плакатов, выпущенных военно-административным управлением района Оренбургской армии осенью 1919 г. и касающихся положения мусульманского населения. В одном из них говорилось: «Инородцы всего Степного края — враги большевизма. Сыны степей бьются с ними на фронте. Помните о них и помогайте воинам-инородцам и их семьям, пострадавшим от предателей и насильников — большевиков»[1702]. Призыв другого гласил: «Оставить беднейших пострадавших от большевиков инородцев — киргиз, татар и башкир в степи без материальной помощи — преступление перед Россией! Помогайте им чем можете!!!»[1703]

Конечно, в условиях Гражданской войны предложенный Дутовым план развития киргизской степи представляется полуфантастическим, но в обстановке мирного времени он, как мне кажется, был бы единственно верным. Нельзя согласиться с утверждением о том, что «Записка» свидетельствует о великодержавном характере намерений Дутова[1704], документ говорит скорее о государственническом подходе атамана к национальной политике — единственно возможном с точки зрения не какого-либо отдельного народа, а всей страны в целом. Узконационалистические и антигосударственные взгляды казахских и башкирских националистов были мною описаны в разделе о приходе к власти адмирала А.В. Колчака.

В июне 1919 г. в канцелярии Главного начальника Южно-Уральского края был составлен доклад об организации бывшего Оренбургского генерал-губернаторства, автор которого полагал, что «туземное население… привыкло считать, что в годину бедствий, в годину испытаний оно всегда найдёт поддержку от необъятной России, у которой всегда есть в Оренбурге мудрые и благожелательно к нему настроенные правители. Ввиду такой создавшейся исторической обстановки, необходимо, по-моему, теперь же в годину неслыханных испытаний, ниспосланных как всей России вообще, так в особенности Туркестанскому краю, воссоздать управление Оренбургским краем на широких авторитетных основаниях, с тем чтобы эта власть снова способствовала возрождению нашей связи с оторванным Туркестанским краем, всеми мерами способствовала его скорейшему освобождению из-под гнёта большевиков. С этой точки зрения, может быть, не только не следовало расформировывать особой Оренбургской армии, а наоборот — следовало бы её, оборудовавши как следует со стороны технико-стратегической, усилить в должной мере для того, чтобы она свои освободительные действия могла повести с усиленной активностью и в направлении к Ташкенту»[1705]. Впрочем, Ставка, видимо, придерживалась иной точки зрения.

В начале мая 1919 г. Дутовым было составлено обращение к киргизскому народу:

«Сыны степей! Я, атаман Дутов, зная Вас, любя Вас, посылаю в степь одного из почитаемых Вами сынов Ваших Джан-Султан-Чуваковича-Сейдалина. Никто, как свой, не может понять Вас и знать Ваши нужды. Большевики разрушили всё, что могли, и потому и Вам живётся скверно. Нет у Вас ни хлеба, ни чая, ни сахара, ни ситца, ничего нет и купить не можете. Мало этого, Ваши табуны, Ваши верблюды и бараны и небольшое имущество — всё это не в безопасности. Жестокий враг наш всё хочет взять себе и ничего не дать. Нет закона и порядка у большевиков. Я знаю, что Вы тоже не любите большевиков. Я знаю Вас очень хорошо, братья киргизы. Когда я был у Вас в степи, Вы меня встречали, Вы меня уважали, и я помню это — вот почему я хочу помочь Вам, а для этого прошу моему представителю Сейдалину верить во всём, что он скажет, и сказать ему все нужды Ваши, дабы я мог помочь Вам и доложить обо всём Верховному Правителю. Вы живёте далеко, о Вас иногда забывают, вот почему я хочу Вам дать возможность сказать своё слово. Я знаю, как в холодные зимы Вы теряете лошадей и баранов, я знаю, как гибнут Ваши табуны, когда нет травы и воды. Вам надо помочь так, чтобы всё это устранить. Вам нужны колодцы, арыки, Вам нужны сенокосилки, грабли, Вам нужны железо, гвозди, машины и проч. Вам нужна почта и телеграф, Вам нужны ярмарки, где Вы могли бы купить всё и продать, Вам нужны школы и газеты, чтобы знать, что делается везде, а не слушать одни сплетни и запугивания. Вам нужны лекарства, больницы, фельдшера и доктора как для людей, так и для Ваших табунов. Вам нужны мечети, где Вы могли поблагодарить или попросить Аллаха о Ваших нуждах и делах. Вас нужно уберечь от разбойников, Вас грабящих. Вам нужен свой суд по обычаю предков и по Вашему Закону. Вам нужен хлеб и мука. Всё это мне известно, и о Вас болит моя душа. Поэтому я и посылаю лицо Вам известное и происходящее от Вас же, скажите ему Ваши нужды и как Вам помочь, я буду стараться сделать это.

Голос народа — голос Аллаха, и он сам укажет путь Вашей помощи. Красивые слова — их лучше дело. Я жду от Вас этого дела и уверен, что Вы скажете дело. Не думайте, народы степей, что Вас забыли или что Вам не хотят помочь. Как видите, далеко не так. Я также хочу знать Ваш голос, Ваше согласие и Ваши указания — скажите их и они будут служить Всероссийскому Правительству указанием того, что для Вас нужно.

Шлю Вам свой привет, да хранит Аллах Вас и Ваши табуны»[1706].

При этом Дутов обоснованно не доверял киргизским лидерам. В своём письме Колчаку от 24 апреля 1919 г. он писал: «Агитация среди населения идёт усиленным темпом, и я думаю, что будет своевременным вернуться к старой[1707] дислокации, т.е. опять занять казачьими гарнизонами (по сотне) Тургай, Иргиз и Кара-бутак. Этой мерой в значительной степени успокоится степь, и не будет у большевиков места для сбора. Только необходимо снабдить эти гарнизоны пулемётами, достаточными запасами патрон, муки, овса и др[угих] запасов продовольствия. Я позволяю себе об этом писать Вам потому, что хорошо знаю степь и их нравы. Подобная мера очень упрочит государственную власть русского народа и совершенно сведёт к нулю все сепаратные попытки Алаш-Орды. Агентурным путём мною добыты сведения, что Алаш-Орда и, в частности, партия Букейханова[1708], вступили в какие-то тайные сношения с большевиками, и даже предполагался в мае м[еся]це съезд киргизских представителей в Оренбурге для провозглашения независимости Алаш-Орды. Теперь, ввиду боёв под Оренбургом, конечно, съезд не состоится, но знаменателен сам факт, и он, хотя и слабо, похож на Башкирский вопрос. Смею Вас заверить, что весь киргизский народ, в своей массе, совершенно не думает о сепаратизме и независимости, а только небольшая кучка интеллигенции и честолюбцев — аксакалов желают власти, из-за личных, гл[авным] обр[азом] грабительских целей и потому вышеприведённые меры могут значительно успокоить всё…»[1709]

Фраза Дутова относительно съезда киргизских представителей в Оренбурге свидетельствует о его осторожном отношении к политической активности башкир и киргизов. Такой подход имел основания — без контроля со стороны русской администрации башкирские лидеры начинали откровенную травлю русского населения. В частности, башкирское правительство устранило на подконтрольной ему территории русскую милицию, что при чересполосном расселении русских и башкир делало условия существования русского населения крайне тяжёлыми[1710]. Ни башкиры, ни киргизы до Гражданской войны не имели опыта государственного строительства, в связи с чем их стремление к самостоятельности в основном выливалось в сепаратизм и русофобию. Добавлю, что помимо башкирских и киргизских частей на подконтрольной Дутову территории шла работа по созданию и других национальных частей, в частности украинских, польских и югославянских[1711].

Не был присущ Дутову и антисемитизм, несмотря на значительную роль, которую играли евреи в рядах большевиков. Уже 22 ноября 1917 г. к Дутову явилась еврейская делегация, обеспокоенная возможностью погрома. Атаман заявил делегатам, что «погромное настроение, особенно по отношению к евреям, может повести к нежелательным последствиям»[1712].

По причине активного участия евреев в большевистском движении антисемитские настроения были чрезвычайно популярны в белом лагере. На 2-м чрезвычайном Войсковом Круге в Верхнеуральске депутат Русяев отметил исключительную роль евреев у большевиков и их стремление захватить власть[1713]. Убеждённым антисемитом был один из крупных военачальников армии Дутова — генерал А.С. Бакич. Такие же воззрения разделял родственник и однокашник Дутова главнокомандующий армиями Восточного фронта Генерального штаба генерал-лейтенант К.В. Сахаров, который на генерала С.А. Щепихина «произвёл впечатление совершенно ненормального человека»[1714].

Дутову, по всей видимости, немалых усилий стоило недопущение конфликтов на почве национальной розни. В связи с беспорядком, характерным для белого тыла, атаману приходилось разбираться с произволом местных властей, в том числе и в отношении евреев. В частности, в такого рода злоупотреблениях был обвинён начальник гарнизона города Кустаная Тургайской области штабс-капитан Коваленко. Кустанайский уезд входил в Оренбургский военный округ и Оренбургский край и, таким образом, подчинялся Дутову, являясь предметом постоянной головной боли оренбургского атамана как в связи с разного рода злоупотреблениями местной администрации, так и по причине пробольшевистских настроений местного населения. Коваленко отличился изданием приказа № 22 от 25 февраля 1919 г. по гарнизону города Кустаная, в котором указал, что «ввиду крайне осложнившегося квартирного вопроса признаю необходимым в 7-ми дневный срок выселить из города в уезд за 100 вёрст от железной дороги всех евреев и военнообязанных без различия национальностей… Выселению не подлежат военнообязанные и евреи-врачи, фельдшера, служащие на электрической станции и служащие аптек и аптекарских магазинов»[1715].

Краснеть за распоряжение незадачливого обер-офицера пришлось Дутову, который телеграфировал в Омск 14 марта 1919 г.: «Коваленко мною не назначался, постановления о выселении евреев Кустаная я не делал, Коваленко будет смещён [с] должности, приказ передан [по] телеграфу. По должности нач[альника] края я никаких распоряжений не отдавал, ибо ещё к исполнению только приступаю»[1716].

Нельзя не отметить и то, что сами еврейские общины Южного Урала старались содействовать Дутову. В частности, как ни парадоксально, но наиболее значительное пожертвование на восстановление сожжённых большевиками в 1918 г. станиц Оренбургского казачьего войска в размере 100.000 руб. было сделано оренбургской еврейской общиной[1717]. Скорее всего, это было именно добровольным пожертвованием и едва ли могло иметь место какое-либо принуждение оренбургских евреев к этому шагу со стороны казачьей администрации — в противном случае об этом бы трубили все оппозиционные газеты. Товарищем городского головы Оренбурга при Дутове в 1918 г. был еврей по национальности Аронсон[1718]. Небезынтересно и то, что оренбургские казачьи части обслуживали в значительной степени врачи-евреи. Думается, это было едва ли возможно в том случае, если бы командующий армией был антисемитом. 1 декабря 1918 г. в 1-й женской гимназии Оренбурга состоялся вечер еврейской музыки и народных песен, организованный еврейским рабочим клубом, действовавшим в городе с конца года[1719].

На Южном Урале пропагандистскими органами белых не выпускались плакаты и листовки антисемитского содержания. Однако нужно отметить, что «еврейскую карту» активно разыгрывала пропаганда белых в Сибири, выпустившая множество антибольшевистских плакатов антисемитской направленности. Не исключено, что подобный материал, обращённый к низменным чувствам населения, попадал и на Южный Урал.

Вовлекая в антибольшевистское движение представителей национальных меньшинств, Дутов исходил из сугубо государственнической точки зрения, стараясь привлечь в ряды своих сторонников максимально широкие слои населения. Всё вышеперечисленное позволяет сделать вывод о достаточно продуманной и взвешенной политике Дутова в этноконфессиональном вопросе.

Правоохранительная политика Дутова и террор

Дутову, как и другим облечённым властью людям, неизбежно приходилось сталкиваться с необходимостью осуществления собственной правоохранительной политики, а в условиях войны ещё и карательных мероприятий. Сложность заключалась в том, что, несмотря на многочисленные приказы, регламентировавшие эту сферу, механизмы, позволявшие реально проконтролировать их надлежащее исполнение на местах, практически отсутствовали.

Уже 23 ноября 1917 г. Дутов издал приказ о недопустимости самосудов, в котором было отмечено, что «в Войсковое правительство поступили сведения и документы, свидетельствующие, что некоторые поселковые общества казачьего войска выносят смертные приговоры лицам, подозревающимся или уличенным в грабежах, кражах и т.п. преступлениях, некоторые из таких приговоров уже приведены в исполнение. Это явление глубоко безнравственного и антигосударственного характера, оно в корне должно пресекаться самым энергичным образом со стороны войсковых учреждений и должностных лиц. Войсковое правительство… решило, не останавливаясь ни перед какими суровыми мерами воздействия, раз и навсегда искоренить позорную и антигосударственную политику поселковых обществ в изыскании способов наказания преступников посредством составления смертных приговоров»[1720]. Однако на практике самосуды продолжались и после этого приказа.

По возвращении Дутова в Оренбург население города было уведомлено о том, что «никакие погромы — ни на религиозной, ни на национальной, ни на классовой почве — допущены не будут. Всякие насилия над личностью и имуществом граждан будут пресекаться в корне и караться самым беспощадным образом. Призываю граждан г. Оренбурга к спокойствию и доверию, а со смутьянами, распространяющими ложные слухи, будет поступлено по всей строгости закона»[1721]. Новая администрация требовала осуществлять реквизиции только в установленном законом порядке[1722].

С осени 1917 г. на территории войска стал функционировать мировой суд, станичные суды были упразднены. Летом 1918 г. на подконтрольной Дутову территории Оренбургского военного округа была восстановлена милиция, существовавшая при Временном правительстве. Вскоре по освобождении Оренбурга от красных Дутов писал в приказе по Оренбургскому военному округу: «Подтверждаю моё категорическое требование о том, чтобы не было никаких самочинных обысков и арестов, а также захвата чужого имущества. Виновные будут привлекаться к ответственности по законам военного времени»[1723].

При штабе обороны Оренбургского казачьего войска существовал отдел охраны войск, выполнявший и милицейские функции, однако стремление Дутова к самостоятельности привело к созданию особой войсковой милиции, получившей позднее название областной военной милиции (приказ Войскового атамана Оренбургского казачьего войска № 34 от 26 августа 1918 г.). Фактически некоторое время сосуществовали войсковая и военная милиции, первая — в ведении Войскового правительства, а вторая — в ведении областного уполномоченного Комуча[1724]. К работе в милиции активно привлекалось местное, в том числе нерусское, население. Вернулись на службу и некоторые работники милиции, существовавшей при Временном правительстве.

К октябрю 1918 г. были разработаны штаты милиции, помощник начальника областной милиции П.С. Архипов составил «Учреждение областной милиции» и инструкцию для младших милиционеров[1725]. Все служащие войсковой милиции считались мобилизованными на действительную военную службу. Существовали отряды конной и пешей милиции, причём конная комплектовалась только казаками. Существовала и войсковая железнодорожная милиция. На местах работали участковые начальники, начальники городской и уездной милиции. Областную войсковую и военную милицию возглавляли капитан (позднее — полковник) А.М. Булгаков (видный деятель антибольшевистского повстанческого движения в низовых станицах Оренбургского казачьего войска), а с 15 сентября 1918 г. есаул (позднее — полковник) В.Н. Литвинов. При управлении милиции существовали уголовный (с 1 октября 1918 г. — Оренбургское областное уголовное бюро) и политический отделы.

При уголовном бюро предполагалось оборудовать судебную фотографию, сформировать картотеку преступников, открыть фотографический и уголовно-сыскной музеи, оборудовать цейхгауз для переодеваний и гримировки агентов. Офицеры, служившие в милиции, носили положенную им форму (армейскую или казачью), для классных чинов милиции было установлено защитное обмундирование, погоны из белого галуна на синем сукне с синими просветами, синий узкий кант по наружному продольному шву брюк. Погоны нижних чинов милиции были синими с нанесённой на них трафаретной шифровкой «В.М.». Милиционеры обшивали воротники рубах в два ряда, грудь в один ряд (старшие милиционеры — галуном, младшие — синим кантом), помещали на ней газыри для патронов. Впрочем, организованная Дутовым милиция не была признана омским правительством[1726]. По мнению представителя войска в Омске Н.С. Анисимова, «совершенно не желающая считаться с исключительностью обстановки Министерская власть разрушала всё, что с таким трудом создавалось, не давая взамен решительно ничего»[1727].

В своих действиях милиция руководствовалась законами Временного правительства и дореволюционным законодательством, но постепенно ряд деяний, ранее предусмотренных Уложением о наказаниях, был изъят из общей подсудности и обращён к административному разрешению (возможности выплатить штраф). В связи с эвакуацией судебных учреждений из Оренбурга осенью 1918 г. судопроизводство в городе прекратилось, в городе участились кражи со взломом.

Небезынтересен характер и количество наиболее распространённых преступлений. К сожалению, статистические данные (количество уличённых преступников) на этот счёт по состоянию на январь 1919 г. имеются только по Верхнеуральскому, Троицкому и Челябинскому уездам Оренбургской губернии, не подчинявшимся Дутову в административном отношении[1728] (см. табл. 10).

Таблица 10

Преступление	Уезды
	Верхнеуральский	Троицкий	Челябинский
Большевизм	206	—	—
Убийства	—	—	102
Кражи	49	676	—
Хулиганство	—	83	935
Тайное изготовление опьяняющих средств	50	215	929
Спекуляция	—	—	427
Оскорбления должностных лиц	53	—	—
Самовольная порубка леса	—	—	139
Прочие	281	—	—

Как видно из таблицы, несмотря на очевидную неполноту данных, наиболее высоким уровень раскрываемости преступлений, как, вероятно, и уровень самой преступности, был в Челябинском уезде, что, по всей видимости, объясняется наличием здесь важной железнодорожной магистрали и существенно большей политической и экономической значимостью этого района в сравнении с находившимися на периферии Верхнеуральским и Троицким уездами. Показательно и то, что большой размах получили хулиганство и самогоноварение.

Приоритетной задачей милиции была борьба с дезертирством и спекуляцией. В отношении последней Дутов пошёл на постепенное ужесточение наказания — штраф в 1000 руб. был увеличен в три раза, а когда и это не дало результата, за спекуляцию 26 октября 1918 г. был установлен расстрел без суда и следствия по докладу обстоятельств дела самому атаману. В моём распоряжении нет сведений о том, насколько активно эта мера применялась на практике. В одном из приказов Дутов отмечал, что «спекуляция в городе Оренбурге всё увеличивается. Обычные способы борьбы не оказывают действия. Входя в интересы беднейшего класса населения, я принужден принять суровые меры, почему объявляю всех спекулянтов, без различия класса, состояния и пола, вне закона, как предателей Родины, забывших честь, совесть и свой долг перед отечеством в его страдные дни. Все задержанные спекулянты подлежат без суда и следствия расстрелу по докладу мне всех обстоятельств дел. Исполнение этого приказа возлагаю на Главного Начальника Оренбургского Военного Округа»[1729]. В ноябре борьба со спекуляцией и самогоноварением в прифронтовой полосе была передана в ведение командующих группами войск. Последнее (впрочем, вне прифронтовой полосы) каралось довольно слабо (15 суток ареста)[1730], очевидно, в связи с повсеместным распространением этого преступления. Милиция также занималась надзором за санитарным состоянием магазинов и трактиров, цензурой фильмов, начальник милиции выдавал разрешения на проведение собраний и митингов. Годовой расход на милицию, по данным 1918 г., составлял 7 миллионов руб.[1731]

В отношении цензуры Дутов в октябре 1918 г. просил представителей оппозиционной печати оградить Войсковое правительство от фельетонов и высмеивать лишь его самого[1732]. В целом при Дутове, несмотря на некоторые ограничения военного времени (в отношении непечатания наименований конкретных воинских частей и соединений, а также оперативной информации), соблюдалась свобода печати, существовала независимая пресса.

Профессиональная подготовка сотрудников милиции на территории Оренбургского казачьего войска оставляла желать лучшего. По мнению губернского уполномоченного Комуча П.В. Богдановича, милиция обнаружила «полное незнакомство с[о] своими правами и обязанностями и отсутствие служебного такта»[1733]. Так, в середине июля 1918 г. начальник областной милиции приказал арестовать на трое суток члена Оренбургской Городской Управы Крангачева во время служебных занятий последнего, т.к. он не явился в кабинет начальника милиции по первому требованию. Лишь вмешательство городского головы предотвратило арест. В конце июля во время представления в городском театре начальник милиции потребовал освободить ложу театрального комитета от членов городского самоуправления, утверждая, что это атаманская ложа, которую должен занять Генерального штаба полковник Н.А. Поляков. Ложа была очищена — городскому голове и двум членам управы пришлось пересесть. В начале 1919 г. при отступлении казачьих частей в глубь войска милиция отличилась грабежами и бесчинствами в некоторых станицах и посёлках, причём её деятельность стала предметом разбирательства на Войсковом Круге[1734].

Компетентность отдельных служащих милиции вызывала уныние. Известен случай, когда большевистским подпольщикам в Троицке без особых усилий удалось ввести в заблуждение следствие, инсценировав самоубийство поручика местной милиции, вышедшего на след подпольщиков и на самом деле ликвидированного ими самими[1735]. Добавлю, что на службу в милицию попали и некоторые сторонники красных[1736], которые своими действиями могли пытаться преднамеренно дискредитировать власть Дутова.

Милиции было мало. По этой причине в поездах была плохо поставлена проверка документов, и рабочие Ташкентской железной дороги летом — осенью 1918 г. имели возможность связываться с красными на Ташкентском фронте через поездную прислугу[1737]. Кроме того, из-за отсутствия милиции наведением порядка в тылу вынуждены были заниматься военные. Уже в середине марта 1919 г. Дутов приказал при каждом корпусе и дивизии сформировать отряд особого назначения для водворения порядка в тылу[1738].

Фактически же сельское население было предоставлено само себе. «Безобразничают, озорничают не приведи Бог как! Прямо большевики готовые… И ждут их, вот тебе крест!» — заявила генералу С.А. Щепихину хозяйка постоялого двора, рассказывая о местных жителях[1739].

Дутов стремился распространить деятельность особой войсковой милиции и на Тургайскую область, что повлекло значительные сложности, связанные с не вполне ясным положением этой области в административном отношении. С одной стороны, область была включена в Оренбургский военный округ, который сначала непосредственно, а затем через помощников был подчинён Дутову. С другой стороны, в Тургайской области существовала своя гражданская администрация в лице областного комиссара, а позднее управляющего областью А.В. Матвеева. Кустанайский уезд помимо этих двух властей в начале 1919 г. подчинялся также приказам командующего Западной армией генерал-лейтенанта М.В. Ханжина. Серьёзный конфликт по поводу административного подчинения этого региона возник уже в ноябре 1918 г., когда Дутов попытался заменить созданную Матвеевым в Тургайской области милицию своей. Противоборство длилось до марта 1919 г. и закончилось подчинением тургайской милиции руководству Оренбургского военного округа на театре военных действий[1740]. Налицо был хаос в управлении областью, что стало одной из причин серьёзных антиправительственных выступлений населения в районе Кустаная в 1919 г.

В связи с беспорядками в Кустанайском уезде Дутов писал Верховному Правителю адмиралу А.В. Колчаку 24 апреля 1919 г.: «По приезде в Троицк я очень внимательно занялся Кустанайским уездом. Мятеж в общем подавлен, но далеко ещё не кончен. Много дезертиров и хулиганов ускользнуло на юг, а главное — убежали их руководители [А.] Жиляев и [Л.И.] Таран. По агентурным данным, у них вновь набирается шайка, и им прислали пулемёты и оружия из Челкара, Казалинска и даже Ташкента. В настоящее время большевики скапливаются в Аксуате, что на вновь строящейся Сиб[ирской] жел[езной] дор[оге] Орск — Атбасар. Есть сведения, что Тургай, Иргиз, Кара-Бутак и станция Челкар служат притоном большевических (так в документе. — А.Г.) организаций. У меня все на фронте и далеко под Оренбургом, выделить что-либо в степи я сейчас не могу. Мною послано в Аксуат баталион пластунов и в г. Кустанае и его окрестностях стоят небольшие карательные партии, но их очень мало. Я оставил в Кустанае учебную команду полка Сахарова, и там больше ничего нет. 4-я кадровая бригада, находящаяся в Кустанае, должна быть оттуда выведена в Челябинск, ибо иначе она не может заниматься обучением вновь призванных и нельзя собрать мобилизованных, ибо они поглотят небольшой кадр и повторится Кустанайское восстание. В то же время настоятельно необходимо иметь пехотный гарнизон в Кустанае с пулемётами. Отряды из корпуса Каппеля ушли обратно, и теперь нет сил. Я обращался в Ставку с просьбой поставить в Кустанае батальон пехоты, но мне отказали, почему я считаю долгом предупредить Ваше Высокопревосходительство о могущих быть недоразумениях… Гор[ода] Троицк и Кустанай совершенно не надёжны в политическом отношении, здесь до прихода моего со штабом была преступная распущенность власти. Даже присылаемых из станиц большевиков следственные комиссии немедленно освобождали. Городские думы ниже всякой критики. Теперь штаб мой ушёл из Троицка и опять повторится прежнее. Власть местная всецело заодно с купечеством, оно гл[авным] образом татарское, покровительствует ему и отсюда озлобление низов и рабочего класса. В эти города надо дать твёрдые воинские части и решительных администраторов. Как пример здешних судебных властей — приведу пример. Пользуясь мои[м] пребыванием в Омске, выпустили из тюрьмы Каргина, бывшего атамана 1-го округа, разложившего округ и казачьи части, следствием чего и были неудачи на Оренб[ургском] фронте. Этот же Каргин агитировал против Вас, как Правителя, а против меня, как атамана. Каргин участник заговора башкир, совместно с Валидовым и полк[овником] Махиным 5 декабря 1918 г. Я арестовал этого господина, и в моё отсутствие выпустили. Я как приехал, так вновь арестовал и, не надеясь на суд Троицка, отправил его в Ставку. При таких обстоятельствах работать трудно. Комкоры моей армии доносят, что большевики разбегаются по деревням с некоторым запасом оружия для поднятия в будущем восстаний в тылу при удалении армии. Мною приняты меры — посланы по всем деревням района армии отряды для сбора оружия, вылавливания большевиков и расстрела тех, у кого будет найдено оружие и боевое снаряжение…»[1741]

Оренбургского атамана серьёзно беспокоили правопорядок и законность на вверенной ему территории. В письме Колчаку от 24 апреля 1919 г. он отметил, что «…суда в деревне нет… Суды и следователи работают из рук вон плохо, 60% судейских служили и при большевиках, а до деревни суд совсем недоступен»[1742]. Высказывание Дутова справедливо — многие служащие действительно служили, что называется, при всех режимах[1743]. Есть данные о проникновении в следственные органы сторонников большевиков[1744]. Произвол коснулся и самого оренбургского атамана, на квартире которого в Оренбурге в июле 1918 г. был произведён обыск[1745].

Слабость правоохранительных органов влекла за собой не только беспорядки и рост преступности на местах, но и вынуждала население самостоятельно изыскивать способы наведения порядка на своей территории. Так, на станичном сходе станицы Урлядинской 7 июля 1919 г. было постановлено, что «нельзя дожидаться, когда все дураки образумятся и вся сволочь засовестится. Мы всеми силами поможем поддержать в будущем предначертанные Вами (адмиралом Колчаком. — А.Г.) порядок и законность, ибо, наученные горьким опытом гражданской войны, не устыдимся более ложного прозвища «нагаечники»»[1746]. Впрочем, этот документ не был проявлением правоохранительной политики Дутова, а лишь явился результатом её слабости.

Местное население по-разному относилось к белым. По мнению генерал-майора К.Я. Гоппера, «крестьянское население Оренбургской и Уфимской губ. к западу от реки Ик, где чередуются сёла и деревни башкирские, русские, малорусские и казачьи, в большей своей части было пассивно, за исключением некоторых русских деревень, открыто сочувствовавших большевикам. По мере удаления к юго-востоку, в богатой долине реки Сакмары и в плодородных степях между реками Сакмарой и Уралом, большевизма уже почти не было заметно, но ещё южнее, на границе с Киргизией, т.е. между Орском и Актюбинском, снова встречались сёла, давшие много добровольцев красной армии; в одном селе был даже священник, не скрывавший своих симпатий к большевизму»[1747].

При этом красные на Урале вели беспощадный террор против целых сословий, в числе которых, прежде всего, были казачество и духовенство. Только в 1918 г. в Оренбургской епархии было убито 15 священников, пострадало в общей сложности не менее 60[1748]. К ноябрю 1918 г. в Оренбургском казачьем войске было сожжено 14 станиц, уничтожено 4110 дворов[1749], точные данные о количестве разграбленного и испорченного имущества, сожжённого хлеба, угнанного скота неизвестны. В некоторых станицах, например в Донецкой, красные весной 1918 г. уничтожали всех, кто попадался под руку, не щадя даже женщин и стариков, всего было убито около 50 человек, сожжены дома и церковь[1750].

Небезынтересно, что уже в апреле 1919 г. Дутов получил из Омска телеграмму с текстом печально известного циркулярного письма Оргбюро ЦК РКП(б) от 24 января 1919 г. о терроре против казачества. Текст этого документа был опубликован в приказе начальника штаба Верховного главнокомандующего № 334 от 17 апреля 1919 г. и вслед за этим получил самое широкое распространение в белой печати, что явно способствовало дискредитации советских порядков[1751]. Независимо от этого документа в отношении казаков со стороны красных имели место невероятные зверства, часть сведений о которых с указанием конкретных имён и населённых пунктов, где подобные случаи имели место (что позволяет с доверием отнестись к такой информации), публиковалась в антибольшевистской прессе[1752]. Кроме того, Дутов располагал соответствующими фактами по линии военной разведки, в том числе и агентурной (например, было достоверно известно, что в Актюбинске красные летом 1918 г. расстреливали по 10–12 человек за ночь[1753]). Подробности происходившего в данном очерке излишни. Важно лишь то, что эти факты не могли не повлиять на отношение Дутова к собственной правоохранительной политике.

В отечественной исторической науке исследователи и публицисты, основываясь на вырванных из контекста, тенденциозно подобранных, непроверенных фактах и предположениях, традиционно изображают режим Дутова как царство террора[1754]. Первые подобные оценки появились сразу после Гражданской войны. Один из авторов уже в 1920-е гг. писал, что якобы при Дутове «грабежи, убийства в городе (Оренбурге. — А.Г.) стали обычными. Выпущенные из тюрем уголовники работали как никогда, Дутов особенно решительных мер к восстановлению порядка и спокойствия не принимал. Он сам боялся за свою жизнь: ездил всегда окружённый плотным кольцом бородачей-казаков. Боясь отравы, он всегда опасливо ел, ел только после того, как с этого же блюда ели угощающие… Пристрастный издавна к алкоголю, Дутов в это время пил всё больше, последние дни своего владычества он никогда не расставался с флягой водки»[1755]. Для большевиков важно было максимально очернить своего противника, тем более что события Гражданской войны в 1920-е гг. ещё были свежи в памяти населения и вполне могли повториться.

Странно то, что эта тенденция сохранилась и в постсоветской историографии. Для изобличения «зверств» Дутова, как ни парадоксально, до сих пор используются пропагандистские материалы его противников. Похоже, некоторые авторы вообще не ставят перед собой задачу непредвзято разобраться в том, что на самом деле происходило в рассматриваемый период. Л.И. Футорянский, не приводя ссылки, утверждает, что в Оренбурге при Дутове был расстрелян каждый сотый житель, а террор носил массовый характер[1756]. Столь серьёзное заявление нуждается в безусловной аргументации и никак не может быть принято на веру. П.А. Голуб, со ссылкой на меньшевистскую газету «Голос рабочего», пишет о переполненности оренбургской тюрьмы, в которой заключённые содержались в ужасных условиях[1757]. Таким образом, очевидно, что даже наиболее предвзятые авторы не смогли указать заслуживающих внимания фактов террора при Дутове.

В работе А.Л. Литвина, считающейся основополагающей по проблеме террора в Гражданской войне, говорится, что 4 августа 1918 г. Дутов установил смертную казнь за сопротивление власти и уклонение от военной службы. 3 апреля 1919 г. был издан приказ о взятии заложников и расстрелах за неблагонадёжность[1758]. Литвин пишет: «В воспоминаниях тех, кто пережил годы Гражданской войны, особенно недобрую память оставили отряды разных атаманов, предпочитавших действовать от имени регулярных армий»[1759]. Далее в одном ряду перечислены имена Б.В. Анненкова, Г.М. Семёнова, А.И. Дутова, И.П. Калмыкова (причём с неверно указанным отчеством. — А.Г.), И.Н. Красильникова. По мнению Литвина, репрессивные приказы Дутова не отличались мягкостью[1760]. Во втором издании книги приведены всё те же сведения о двух приказах с констатацией факта жестокости Дутова. Подобный подход нельзя считать сколько-нибудь серьёзным.

Но что же достоверно известно о «терроре» Дутова?! Не секрет, что 1917 год и последовавшая Гражданская война породили резкий рост преступности, повлекли колоссальное падение нравов. Наведение порядка в новых условиях требовало от власти новых — более жёстких и решительных действий. Как показал ход событий, руководители антибольшевистских правительств, в отличие от большевистской верхушки, не смогли правильно оценить всю серьёзность вызова времени. Однако и суровые приказы белого командования не были панацеей без возможности реализовать их на практике.

21 сентября 1918 г. в Самаре был издан приказ по военному ведомству Комуча № 97 об учреждении военно-полевых судов в гарнизонах местностей, находящихся на военном положении. Военно-полевые суды создавались для ускорения судопроизводства. Предусматривалась смертная казнь за дезертирство, агитацию против отбывания воинской повинности, умышленные поджоги или потопления, грабежи, изнасилования[1761]. В Оренбурге военно-полевой суд работал с июля 1918 г. Председателем оренбургского военно-полевого суда первоначально являлся полковник Буш. В своей работе суд руководствовался в основном прежним военным законодательством (Свод военных постановлений 1869 г.). Уже 25 июля 1918 г. было предписано сообщать в газетах обо всех лицах, оправданных судом[1762].

Сам Дутов отмечал, что в июле 1918 г. по его приказу за отказ выступить против большевиков было расстреляно 200 казаков и за неисполнение приказа один офицер. «Это очень тяжело, но в создавшихся условиях неизбежно», — отмечал Дутов[1763]. Следует подчеркнуть, что оренбургский атаман считал необходимым применять такие методы воздействия лишь в крайнем случае. «Подписывая смертельный приговор, — заявлял он летом 1918 г., — я думаю, что я подписываю необходимый деловой приговор. Крутые решительные меры необходимы, и только ими можно насадить народовластие»[1764].

Приказом № 2 от 4 июля (21 июня) 1918 г. по Оренбургскому казачьему войску, Оренбургской губернии и Тургайской области вводилась смертная казнь за большинство серьёзных преступлений — за убийство, разбой, нападение на должностных лиц и военных, «за активное участие в шайке, именующей себя большевиками и составленной преимущественно лицами не русского происхождения, приехавшими из Германии для уничтожения Российского Государства, а также для совершения тяжких преступлений: разбоя, убийства, грабежа, кощунства, похищения святынь, святотатства, без различия вероисповедания и захвата чужого имущества, виновные приговариваются к лишению всех прав состояния и к смертной казни»[1765], такое же наказание предусматривалось за укрывательство комиссаров и красноармейцев и «лиц, выступивших с оружием в руках против войск, боровшихся за созыв УЧРЕДИТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ (так в документе. — А.Г.)»[1766]. Приказ был подготовлен и подписан ещё предшественниками Дутова — временно исполнявшим должность Войскового атамана К.Л. Каргиным и уполномоченным Комуча по Оренбургской губернии П.В. Богдановичем. Впрочем, Дутов позднее разъяснил, что смертная казнь за укрывательство должна применяться лишь к лицам, укрывавшим «наиболее важных комиссаров»[1767].

Уже упоминалось, что в августе 1918 г. Комучем были отменены приказы по войску № 2 и 21 (от 4 августа 1918 г.), регламентировавшие применение смертной казни. Военно-судебные учреждения Оренбургского военного округа должны были руководствоваться приказом № 31 от 14 августа 1918 г. по Оренбургскому казачьему войску, Оренбургской губернии и Тургайской области, по которому военно-полевому суду предавались лица, обвинявшиеся в подстрекательстве, шпионаже, диверсиях, участии в скопищах, нападении на часового, убийстве, разбое, насилии, хранении неохотничьего огнестрельного оружия и взрывчатых веществ без разрешения. Приказ распространялся на преступления, совершённые с 18 января 1918 г.[1768] — со дня захвата Оренбурга красными.

В своей работе суд также руководствовался приказом по Оренбургскому казачьему войску № 75 от 18 августа 1918 г., согласно которому за антиправительственные речи и сочинения и их публичное произнесение полагалась ссылка на поселение, за антиправительственную агитацию в войсках — каторжные работы, а за составление антиправительственных речей — заключение в крепость на срок до трёх лет[1769]. Любопытно определение, кого следовало относить к большевикам и их пособникам — лиц, служивших в РККА или Красной гвардии на строевых должностях, на должностях комиссаров (кроме выборных), лиц, занимавших ответственные посты в военных и карательных учреждениях большевиков, доносчиков, если их доносы послужили причиной ареста или гибели кого-либо, участников большевистских обысков и арестов, а также всех, кто добровольно боролся в рядах красных с оружием в руках[1770].

Интересна практика военно-полевого суда, работавшего в Оренбурге под председательством полковника В.Ф. Кретчмера. К примеру, за первый побег со службы младший унтер-офицер 18-го Оренбургского стрелкового полка К. Болотский был приговорён к месяцу тюремного заключения с потерей некоторых прав и преимуществ по службе[1771]. За опоздание на службу по мобилизации на срок до 24 дней полагалось от одного до двух месяцев тюрьмы, за опоздание на больший срок полагалась смертная казнь. Так, 22 ноября к лишению всех прав состояния и смертной казни за 25-дневное опоздание на службу по мобилизации был приговорён младший фейерверкер мортирной батареи 5-й стрелковой артиллерийской бригады П.П. Марков, 30 лет. Приговор утверждён главным начальником Оренбургского военного округа Генерального штаба генерал-майором И.Г. Акулининым[1772]. Однако, «принимая во внимание его, подсудимого, чистосердечное сознание, добровольную явку и тяжёлое семейное положение по уборке хлеба, а также письменное заявление командующего мортирной батареей 5-й стрелковой артиллерийской бригады суд… ОПРЕДЕЛЯЕТ: ходатайствовать перед командующим Войсками заменить подсудимому Петру Маркову назначенное ему наказание содержанием в тюрьме Военного ведомства сроком на ЧЕТЫРЕ месяца с лишением унтер-офицерского звания и с потерей некоторых прав и преимуществ по службе»[1773]. Налицо известная мягкость приговора.

Бывало, что приговоры военно-полевого суда смягчались войсковым начальством. К примеру, в июле 1918 г. временно командовавший в отсутствие Дутова войсками Оренбургского военного округа Генерального штаба полковник И.Г. Акулинин смягчил приговор прапорщику Б. Мартынову, заменив лишение всех прав состояния и смертную казнь разжалованием в рядовые и отправкой «в распоряжение генерала Ханжина[1774] с назначением на один из наиболее опасных фронтов, где бы он кровью мог смыть свой позор»[1775]. Смертный приговор активному стороннику большевиков есаулу И.А. Юдину был также смягчён. Юдин был разжалован в рядовые и приговорён к заключению в крепости, на повестку Войскового Круга Дутовым было вынесено предложение о лишении его казачьего звания[1776]. Оренбургским командованием практиковалось не только смягчение приговоров, но и полное освобождение заключённых, если это диктовалось государственными интересами. Так, по просьбе башкирского политика С. Мрясова войсковой администрацией были освобождены из тюрьмы башкиры, арестованные по обвинению в большевизме[1777].

Приведу для примера приговоры в отношении казаков. Казак пулемётной команды 19-го Оренбургского казачьего полка И.С. Челпаченков, признанный виновным «в неисполнении приказания начальника по нерадению и [в] самовольном отсутствии от команды, неоднократно замеченном пьянстве и неисправимо дурном поведении», приговорён к одиночному заключению в тюрьме Военного ведомства на два месяца, заменённому четырёхмесячным заключением в гражданской тюрьме[1778]. За брань в ответ на замечание унтер-офицеров один из нижних чинов приговорён к отправке в дисциплинарную часть на один год[1779]. Достаточно частыми были оправдательные приговоры, но есть материалы и о приведении в исполнение смертных приговоров, причём смертной казни подвергались и казаки[1780]. В ноябре 1918 г. за дезертирство, кражу и промотание казённых вещей прямо на Форштадтской площади Оренбурга был расстрелян рядовой Оренбургского добровольческого имени атамана Дутова полка А. Вейс[1781]. Там же за убийство офицера своего полка был расстрелян прапорщик Беденко[1782].

За осень 1918 г. в Оренбурге было приведено в исполнение немногим более ста смертных приговоров — что в условиях Гражданской войны нельзя считать значительной цифрой. Сохранилась статистика деятельности военно-полевого суда при штабе Оренбургского казачьего войска за осень — начало зимы 1918 г., которую считаю необходимым опубликовать во избежание дальнейших спекуляций относительно «террористического» режима Дутова. Для удобства восприятия данные объединены в таблицу 11[1783].

Таблица 11

Период	Поступило		Рассмотрено		Приговорено					Оправдано
	дел	чел.	дел	чел.	к смертной казни	к каторжным работам	к тюремному заключению	к телесным наказаниям	на фронт
09.19181	205	291	77	94	37	—	13	3	1	27
10.09—01.10.1918	17	20	22	33	11	8	—	—	—	3
01—15.10.1918	20	21	16	43	20	6	3	—	—	14
16—31.10.1918	35	46	37	64	28	5	13	—	—	18
01—16.11.1918	9	25	22	27	8	1	4	—	2	9
17.11—01.12.1918	2	3	18	33	8	4	7	—	1	З2
01—12.12.1918	6	11	10	12	4	2	43	—	—	—
Итого	294	417	202	306	116	26	44	3	4	74

1 Возможно, речь идёт о статистике до 10.09.1918 г.

2 Кроме того, к выселению приговорено 8 человек и к работам — 1 человек.

3 Кроме того, 1 человек приговорён к выселению.

Из таблицы следует, что за три с лишним месяца в Оренбурге в жесточайших условиях Гражданской войны было вынесено только 116 смертных приговоров, всего же Дутов с июля 1918 г. находился в Оренбурге менее 7 месяцев, вряд ли в те месяцы, за которые статистика отсутствует, количество смертных приговоров было существенно большим. По некоторым данным, из числа заключённых Оренбургской губернской тюрьмы было расстреляно 177 человек[1784]. Таким образом, при населении Оренбурга в 1918 г. в 155.000 человек[1785] едва ли справедливо заявление Л.И. Футорянского о расстреле каждого сотого жителя. Также из таблицы видно, что военно-полевой суд не справлялся с потоком поступавших дел, отсюда и перезаполненность оренбургской тюрьмы, о которой пишут некоторые авторы. Вместе с этим бросается в глаза и немалое количество оправдательных приговоров.

Белое правосудие в целом старалось действовать в рамках существовавших законов. Показательно, что Генштаба полковник И.Г. Акулинин на прошении жены приговорённого к смертной казни за службу у красных рабочего П.Т. Горшкова — А.Е. Горшковой о смягчении приговора как якобы насильно мобилизованному 7 сентября 1918 г. наложил резолюцию: «Будет поступлено по закону»[1786].

Статистическими данными о внесудебных расправах я не располагаю, хотя, скорее всего, они имели место как на фронте, так и в тылу[1787]. Подобные расправы, как и самосуды, не имеют непосредственного отношения к правоохранительной политике Дутова, — едва ли сам атаман мог одобрять такие действия некоторых своих подчинённых, однако в результате ожесточения, вызванного большевистским произволом, эти случаи становились неизбежными.

По мнению поручика Л. Бобрикова, «атаман Дутов, с которым мы также соприкасались, был сторонником крутых и репрессивных мер. Иногда нашему отряду приходилось соприкасаться с казачьими отрядами атамана Дутова и видеть, как действуют казаки; приходилось нашему отряду быть также в подчинении у казачьих атаманов. Это знакомство с казаками так подействовало на нас, что и мы стали применять шомпола и даже расстрелы, правда, в редких и исключительных случаях. Крестьяне жаловались главнокомандующему Народной армией, генералу Болдыреву[1788], и он запрашивал начальника нашего отряда по поводу его действий, на что тот ответил, что исполнял приказания казачьего начальства»[1789]. Таким образом ответственность за любой произвол перекидывалась на казаков, и в итоге подчас совершенно необоснованно как у населения, так и у военного руководства складывался их отрицательный образ.

Однако даже при подавлении антиправительственных выступлений власти старались соблюдать установленный порядок судопроизводства. В частности, 1 апреля 1919 г. военно-полевой суд при штабе I Оренбургского казачьего корпуса рассмотрел дело о 74 крестьянах, захваченных с оружием в руках при оказании сопротивления правительственным войскам. Из числа задержанных расстреляно было лишь 11 человек. 24 человека получили различные сроки (от 12 до 20 лет) ссылки в каторжные работы. Остальные 39 человек были оправданы[1790]. Как видно, приговор, учитывая обстоятельства, не только не был суров, но задержанных даже распределили по категориям с учётом степени вины каждого.

3 апреля 1919 г. датируется приказ Дутова о взятии заложников в неблагонадёжных в политическом смысле населённых пунктах. По всей видимости, перед своим отъездом в Омск атаман закручивал гайки. Предписывалось брать заложников «из кандидатов в будущие комитеты бедноты и [в] комиссары, в числе от десяти до пятидесяти человек, в зависимости от величины посёлка. Заложников этих под конвоем направлять в г. Троицк, в распоряжение начальника штаба Оренбургского военного округа, предупредив население посёлка, в которых (так в документе. — А.Г.) взяты заложники, что последние немедленно ответят головой в случае малейшего признака неблагонадёжности и попыток к беспорядкам в посёлках, в которых они взяты»[1791]. Впрочем, данных о применении этой меры на практике обнаружить не удалось.

Однако было бы неверно считать карательные органы Дутова полностью неэффективными. Определённых результатов им всё же удалось добиться. Показателем эффективности является значительное число ликвидированных большевистских вожаков и активистов, среди которых наиболее известны губернский комиссар юстиции М.Н. Бурзянцев, член оренбургского губисполкома башкирский большевик Б. Шафеев, занимавшаяся шпионажем в пользу красных большевичка М. Корецкая. В январе 1919 г. в Оренбурге белыми был расстрелян некто Гоштов, являвшийся секретарём подпольного революционного штаба (выдан своими же)[1792]. Председатель оренбургского губернского комитета РКП(б) С.А. Кичигин был уничтожен в результате самосуда. Всего же в списке уничтоженных белыми на Южном Урале вне боевых действий большевиков, активистов и подпольщиков десятки фамилий[1793].

В середине апреля 1919 г. мощный удар был нанесён контрразведкой Отдельной Оренбургской армии по большевистской организации Троицка. Однако крупнейшим успехом белых на Южном Урале (впрочем, успехом контрразведки Западной армии вне связи с правоохранительными органами Дутова) стала ликвидация в конце марта 1919 г. ядра челябинской подпольной организации большевиков, при которой были задержаны сразу 66 человек во главе с З.И. Лобковым (Б.Я. Голубь), С.А. Кривой и В.И. Гершбергом, небезынтересно, что 9 задержанных были впоследствии полностью оправданы белыми[1794]. Добавлю, что в ликвидации большевистского подполья на Южном Урале важную роль сыграли органы контрразведки, а также местное антибольшевистски настроенное население, содействовавшее властям в этом вопросе.

Нельзя сказать, что заключённые при Дутове содержались в каких-то нечеловеческих условиях. Как уже говорилось, в конце 1917 г. большая группа арестованных оренбургских большевиков, достаточно вольготно содержавшихся в тюрьме, совершила побег. В период тюремного заключения они могли свободно вести переписку, всегда разрешались свидания, камеры даже не запирались. Заключённым Оренбургской губернской тюрьмы разрешались свидания, причём делалось это «в целях обеспечения интересов правосудия и облегчения участи заключённым»[1795]. Заключённые имели право, находясь в тюрьме, писать письма на волю. В частности, в Государственном архиве Оренбургской области сохранилось подобное письмо находившегося в одиночном заключении Р.А. Марсакова, датированное 6 ноября 1918 г. Автор, приговорённый к смертной казни, считал себя мучеником и писал родственникам: «Вы должны гордиться тем, что ваш сын и брат и товарищ пал жертвою революции»[1796]. Едва ли у красных заключённым дозволялось писать на волю что-либо подобное. Добавлю, что, как это ни парадоксально, при белых в Оренбурге работала весьма сомнительного характера организация — Оренбургский Социалистический Красный Крест, помогавшая легально — заключённым-меньшевикам, а нелегально — большевикам[1797].

При этом 4 сентября 1918 г. начальник военно-судной части Оренбургского военного округа полковник Братановский телеграфировал из Оренбурга в Самару, что «тюрьмы переполнены, свободных мест нет»[1798]. Однако подобная ситуация в 1918–1919 гг. существовала не только на Южном Урале, но и в Приуралье и Сибири[1799], что вовсе не свидетельствует о разгуле белого террора — в этом случае тюрьмы бы пустовали. По данным на 24 августа 1918 г., в Оренбургской губернской тюрьме содержался 691 человек, включая 2 политзаключённых, 590 подследственных по политическим обвинениям, 12 уголовников, 82 подследственных по уголовным статьям и 5 пересыльных уголовников[1800]. Следственные органы белых попросту не справлялись с резко возросшим количеством дел. Кстати, в январе 1919 г. при оставлении белыми Оренбурга политзаключённые так и остались в тюрьме[1801].

К 15 сентября 1918 г. в Оренбургской губернской тюрьме содержалось 805 мужчин и 30 женщин (расчётное число заключённых — 391 человек), в илецком исправительном отделении — 43 мужчины (расчётное число — 586 человек), в Верхнеуральской уездной тюрьме — 450 мужчин и 1 женщина (расчётное число — 317 человек), в Троицкой — 152 мужчины и 11 женщин (расчётное число — 96 человек) и в Челябинской уездной тюрьме — 781 мужчина и 58 женщин (расчётное число — 785 человек). Данных по Орской уездной тюрьме не сохранилось. Таким образом, всего в исправительных учреждениях Оренбургской губернии содержались 2231 мужчин и 100 женщин[1802]. Однако было бы неверно считать, что условия содержания являлись нечеловеческими. При перезаполненности тюремное начальство для содержания заключённых арендовало дополнительные дома[1803]. Политзаключённый Кондратьев зарисовал внутренний вид одиночной камеры Оренбургской центральной губернской тюрьмы в сентябре 1918 г. На рисунке изображена зарешечённая комната с немного обшарпанными стенами. В комнате стул, на котором сидит с грустным видом заключённый, стол, на котором видны кувшин с водой, стакан и большой каравай[1804]. Судя по всему, условия вполне сносные. В тюрьмах работали врачи, хотя они и не были предусмотрены по штатам. При этом только суточный расход на продовольствие заключённых составлял 5000 руб. Оренбургское тюремное ведомство при отсутствии помощи из Самары погрязло в долгах за отопление, освещение, продукты и телефон. Общая сумма долга к осени 1918 г. составляла 284.155 руб.[1805]

Белый террор был лишь ответной реакцией на насилие, развязанное большевиками. Имеющиеся факты не только не позволяют считать репрессивную политику Дутова жестокой, но вообще едва ли дают основание говорить о белом терроре как о массовом явлении. Однако в условиях Гражданской войны это было скорее недостатком, чем добродетелью. И хотя Дутова нельзя назвать слабым руководителем, но, видимо, он просто не мог себе представить, насколько жестоким надо быть в послереволюционной атмосфере по отношению к собственному народу, чтобы добиться от него повиновения.

Культурная политика Дутова (образование, наука, литература, искусство)

С сожалением приходится обращаться к разделу о культурной политике Дутова. Сожаление это обусловлено тем, что, если бы оренбургский атаман не уделял в годы Гражданской войны столь значительного внимания этой сфере, а все силы бросил бы на решение военных вопросов и скорейшее достижение победы над противником, возможно, именно в борьбе с большевиками он смог бы добиться гораздо больших успехов и в значительно большей степени способствовать окончательной победе белых сил в общегосударственном масштабе. Однако Дутов и Войсковое правительство, фатально недооценивая противника, считали борьбу с большевиками временной и скоротечной. В связи с этим они уделяли значительное внимание развитию вечных ценностей, в частности культуры. С другой стороны, не заботиться о войске, в том числе и о его культурной жизни, Дутов, как выборный Войсковой атаман, не мог. Результаты этой работы поистине впечатляют.

Несмотря на разруху Гражданской войны, в учебных заведениях на территории Оренбургского войска в 1917–1919 гг. учебный процесс не прекращался. Уже 5 декабря 1917 г. в войске был образован Совет по народному образованию, в состав которого вошли представители отделов народного образования войска, Войскового Круга, гимназий, высших начальных и начальных училищ, в том числе избранные съездом учащих (т.е. учителей. — А.Г.) казачьих школ. Первое заседание Совета открыл сам Дутов. Атаман призвал членов Совета обратить внимание на внешкольную просветительскую деятельность и «принять все меры к тому, чтобы в Оренбургском войске был открыт общеказачий университет с отделениями профессионального характера, который являлся бы для Оренбургского войска и казачества вообще не только культурно-просветительным центром, но и таким высшим учебным заведением, где бы молодое поколение как казачьего населения, так и из других слоёв русского общества, — могли бы получить и общее образование, и те знания по всем отраслям народного хозяйства, в которых так нуждается население края»[1806]. Совет функционировал и в 1918 г., в этот период в нём обсуждались вопросы программы начальных училищ, введения 4-годичного курса в казачьих училищах, вопрос о двухклассных училищах и вопрос о выборе учебников[1807].

Оренбургский отдел Всероссийского Учительского Союза вынес резолюцию о непризнании большевистской власти законной, в результате чего декреты советской власти местными образовательными учреждениями не выполнялись. Более того, большевики, с приходом их к власти в Оренбуржье, были вынуждены с этим смириться, чтобы не закрывать учебные заведения[1808]. При этом организованный в Оренбурге городской комитет по народному образованию, даже при большевиках, проводил в жизнь школьную реформу, разработанную Министерством народного просвещения Временного правительства.

С установлением казачьей власти просветительская работа обрела более широкий размах. 20 октября 1918 г. в Оренбурге произошло незаурядное событие — была торжественно открыта Высшая вольная школа — первое высшее учебное заведение на Южном Урале (и третье после Пермского университета и Уральского горного института (Екатеринбург) на всём Урале), в котором главным образом, предполагалось преподавание естественно-научных дисциплин для подготовки специалистов, в которых нуждался край. На открытии присутствовали Дутов, И.Г. Акулинин, П.В. Богданович и К.Л. Каргин. Дутов сказал:

«От имени Всероссийского Временного Правительства объявляю высшую вольную школу в г. Оренбурге открытой!

В то время когда на Руси происходит страшная ломка всего, когда страна почти всеми брошена, народ страдает в дыму пожаров, когда льются потоки крови, — в некоторых отдалённых уголках течёт здоровая жизнь, проявляется стремление к свету и знаниям. Высшая вольная школа в Оренбурге даст нам светлый луч, который проникнет во мрак, нас окружающий. Она создаётся в беспримерно тяжёлых условиях. Под грохот пушек и снарядов, которые долетают до нашего Оренбургского края, создаётся высшая вольная школа. Этот факт знаменательный. Открытие её говорит нам о том, что наш русский народ верит в своё возрождение, в будущее России. Как раз в то время, когда всё тёмнее становится в центре, мы видим первую ласточку света здесь, на далёкой окраине. Когда в центре уничтожаются и гибнут высшие учебные заведения, знания отодвигаются на дальнюю ступень, здесь открывается высшая вольная школа. Она открывается для того, чтобы дать возможность всем желающим получить образование. Она даст нам тот источник знаний, без которого немыслимо возрождение родины.

Я ещё раз от имени Всероссийского Правительства приветствую создателей школы и выражаю пожелание полного успеха в делах. Я желаю для школы всего хорошего, что может только пожелать любящий родину человек»[1809].