Атаман А.И. Дутов

Несмотря на очередные нападки со стороны своих противников, Дутов тогда вновь сумел удержаться на плаву. Перевыборы на Войсковом Круге 18 февраля прошли для него весьма успешно — 157 депутатов проголосовало за доверие Дутову, против — 2 и воздержавшихся — 7. На следующий день помощником Дутова и главным начальником Оренбургского военного округа на театре военных действий был вместо Генерального штаба генерал-майора И.Г. Акулинина избран Генерального штаба генерал-лейтенант Л.П. Тимашев. Было переизбрано и Войсковое правительство (в новом составе — Г.Ф. Шангин, А.С. Выдрин, П.П. Вопилов, М.А. Арзамасцев, М. Кочуров и В.И. Букреев).

Дальнейшая судьба Сукина была трагичной. Весной 1919 г. он во главе своего корпуса принимал активное участие в наступлении Западной армии к Волге, однако в результате контрнаступления красных на Восточном фронте его корпус был разбит, а затем и расформирован. Именно Сукин отличился тем, что после взятия Уфы не постеснялся выставить перед приехавшим на фронт Колчаком почётный караул без сапог, продемонстрировав тем самым бедственное положение фронта. По мнению С.А. Щепихина, этим поступком он наказал сам себя, т.к. караул был выставлен от его же корпуса[1504]. Сам Сукин с 1 июня 1919 г. находился не у дел — первоначально в распоряжении начальника штаба Верховного главнокомандующего, а затем в резерве чинов Генерального штаба при Управлении 1-го генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем. Принял участие в Сибирском Ледяном походе. Летом 1920 г. временно занимал пост начальника штаба главнокомандующего всеми Вооружёнными силами Российской Восточной окраины, произведён в генерал-лейтенанты. По окончании Гражданской войны Сукин эмигрировал в Китай, откуда в 1933 г. вместе с братом генерал-майором А.Т. Сукиным выехал в СССР. 23 апреля 1937 г. он был арестован управлением госбезопасности НКВД Казахской ССР и 29 декабря 1937 г. расстрелян[1505].

Подводя итог, отмечу, что конфликт А.И. Дутова и Н.Т. Сукина носил не только межличностный характер, но отчасти являлся и проявлением напряжённых взаимоотношений между штабами двух армий. Возникший антагонизм не мог не влиять на слаженность действий Западной и Отдельной Оренбургской армий накануне и в период весеннего наступления Восточного фронта белых в 1919 г. В качестве субъективной причины конфликта были амбиции Дутова, стремившегося поставить под свой контроль все оренбургские казачьи формирования.

Военные преобразования

8 февраля Верховный Правитель и Верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими вооружёнными силами России адмирал А.В. Колчак отправился в поездку на фронт[1506]. 10 февраля он прибыл в Челябинск, где на следующий день впервые встретился с Дутовым и где тогда же прошло совещание высшего военного руководства белого Восточного фронта, на котором обсуждался стратегический план предстоявших операций, в том числе и предполагавшегося наступления фронта. Вопрос о планировании весеннего наступления белого Восточного фронта в 1919 г. заслуживает специального рассмотрения.

На совещании 11 февраля присутствовали: Верховный Правитель и Верховный главнокомандующий адмирал А.В. Колчак, командующий Сибирской армией генерал-лейтенант Р. Гайда, командующий Западной армией генерал-лейтенант М.В. Ханжин, командующий Отдельной Оренбургской армией генерал-лейтенант А.И. Дутов и, судя по воспоминаниям Р. Гайды[1507], начальники штабов всех трёх армий (Генерального штаба генерал-майоры Б.П. Богословский, С.А. Щепихин и А.Н. Вагин) и начальник штаба Ставки — Генерального штаба генерал-майор Д.А. Лебедев. По более заслуживающим доверия воспоминаниям Щепихина, Д.А. Лебедев и А.Н. Вагин не участвовали в совещании, а в качестве секретаря присутствовал Генштаба полковник Д.М. Супрунович[1508].

Как вспоминал Гайда, план Ставки заключался в наступлении по линии Пермь — Вятка — Вологда. Сам Гайда утверждал, что выступил резко против такого плана и вместе с Дутовым отстаивал план наступления левого фланга фронта на соединение с войсками Генерального штаба генерал-лейтенанта А.И. Деникина, действовавшими на Юге России. Для этого, по мнению Гайды, достаточно было продвинуться лишь на 90 километров. Впрочем, эта цифра далека от реальности. Якобы присутствовавший, по мнению Гайды, Лебедев выступил против предложения Гайды и Дутова, утверждая, что соединение могло привести к трениям о первенстве и пагубным последствиям в дальнейшем (Деникин на тот момент ещё не подчинился власти Колчака). Все участники совещания, в том числе и сам Колчак, за исключением Гайды и Дутова, поддержали Лебедева. В конце заседания Колчак, по словам Гайды, заявил: «Кто первым дойдёт до Москвы, тот станет хозяином положения»[1509]. Противникам такого подхода оставалось лишь согласиться с мнением большинства.

Свидетельство Гайды о совещании следует считать преднамеренной ложью. По мнению С.П. Мельгунова, Гайда вопреки своим мемуарам был ярым сторонником северного варианта[1510]. Сам Дутов на Войсковом Круге заявил, что договорился с Гайдой об обмене пеших частей на конные[1511], однако в дальнейшем армия Дутова столь необходимой ей пехоты так и не получила.

Единственное достоверное и подробное свидетельство о совещании привёл в своих мемуарах генерал Щепихин, детально описавший всю бессмысленность, несерьёзность и даже позорность для Белого движения этого совещания при том, что не приехавший Лебедев давно уже принял свой собственный план предстоявшей операции, который Колчак должен был заставить принять и командующих армиями. Этот документ имеет исключительное значение для оценки стратегического планирования весеннего наступления белых на Восточном фронте.

Если верить Щепихину, Дутов на совещании заявил о готовности наступать и изложил историю своей борьбы с большевиками, несмотря на то что это было не к месту. Датой возможного начала наступления своей армии Дутов назвал 4 марта. Атаман полагал невыгодным выпускать из рук инициативу и говорил о необходимости нанесения главного удара в районе его армии для скорейшего соединения с Деникиным. Дутова поддержал Гайда. При этом атаман подчеркнул, что рассчитывать на энергичные действия его войск не приходится[1512].

Вскоре после совещания начальник штаба Западной армии — Генерального штаба генерал-майор С.А. Щепихин сообщил генерал-квартирмейстеру Ставки Верховного главнокомандующего Генерального штаба полковнику З.Ф. Церетели: «Оренбургская армия больна, почти все заражены политикой, а потому рассчитывать на серьёзную работу её трудно. Мне очевидцы докладывали, что ни в Актюбинске, ни в Илецкой Защите регулярных, если можно так выразиться, войск красных нет, а лишь по несколько сот местных большевиков, справиться с которыми легко, а если это не сделано, то, значит, внутреннее состояние Оренбургск[ой] армии должно внушать серьёзное опасение. Я теперь должен признаться, что при обсуждении общего плана здесь в Челябе в присутствии Верховного мы были введены, быть может, вполне добросовестно командармом Оренбургск[ой] армии в заблуждение как относительно общего состояния армии, так, в частности, и относительно Башкирского участка. Основываясь на докладе ген[ерала] Дутова, что всё обстоит благополучно и что с башкирами он справится и был принят план, который я назову средним, так как он учитывал нанесение главного удара по центру на Уфу. Два крайних плана в то время отпали по различным причинам. План Гайды — нанесение главного удара в районе его армии, потому что слишком район удара удалён от района, где нужна помощь. Второй крайний план, который, быть может, по обстановке данного момента теперь и надо принимать, именно — сосредоточение и главный удар от Верхнеуральск[а] — Троицка по Башкирии и наиболее решительный и быстро приводящий к результату, тогда не был принят ввиду удовлетворительного по освещению (? — А.Г.) ген[ералом] Дутовым обстановки положения и так как это решение сопровождается многими минусами, как то: трудность снабжения, медленность сосредоточения, горный район, не позволяющий работать большими силами и угрозой ему со стороны Уфы, то это решение было оставлено и принято известное уже Вам.

Полагаю, что менять в корне план не нужно и видоизменять нанесение главного удара на фронте Западной армии, но уделить больше внимания левому флангу и тылу нашей и Оренбургской армии за счёт второстепенного Сибирского участка повелительно требует обстановка, иначе к моменту начала операции на Уфу можно быть вынужденным угрозой соединениям Оренбургской поспешно обессиливать занесённый удар и скомкать всю операцию, вот почему я [с] согласия Командующего Армией вначале нашего разговора и доложил Вам, что здесь нужна помощь серьёзная, вполне самостоятельная, а не паллиативы, на которые способны Западная и Оренбургская армии. Первая — ввиду начатия исполнения общего плана, а вторая — обессилию. Отсюда ясно, что если Вы не пожертвуете Сибирской бригадой и второстепенными задачами, данными Гайда, то придётся вывести нам часть своих сил, намеченных для удара, чем нарушить общий план на главном, а не на второстепенном, что будет при отозвании Сибирской бригады от Гайды участке»[1513].

Этому документу, впервые публикуемому в полном объёме, как источнику по истории стратегического планирования на Восточном фронте нет цены. К сожалению, призыв Щепихина о помощи оренбуржцам не был услышан в Ставке. Отдельную Сибирскую стрелковую бригаду Дутов так и не получил. Что касается обвинений в адрес атамана, то, разумеется, позднейшая критика его действий допустима, однако до перехода башкир на сторону большевиков он никак не мог их считать явными врагами, соответственно и ведение боевых действий на их территории являлось бы неоправданным.

Всё же февральское совещание дало незначительный результат, поскольку каждый из командующих армиями — и Гайда, и Ханжин, и Дутов — имел свой собственный план действий и руководствовался им без должной координации с соседями[1514]. Генерал Щепихин с грустью писал о тройке командармов, в которой у каждого коня свой кучер[1515]. Ситуация осложнялась постоянным соперничеством между соседями: Гайдой и Ханжиным, а также Ханжиным и Дутовым[1516]. Причём Ханжин явно интриговал перед Ставкой против оренбургского атамана. Ещё в августе 1918 г. Дутов отмечал, что Ханжин игнорирует, несмотря на переговоры с ним Дутова и собственное согласие Ханжина, оренбургское правительство в отношении назначений командного состава в оренбургские казачьи части[1517]. Я уже упоминал о происходивших позднее выпадах против Дутова со стороны служивших в Западной армии генералов Н.Т. Сукина и С.А. Щепихина.

Небезынтересно, что 14 февраля Деникин писал Колчаку: «Жаль, что главные силы сибирских войск, по-видимому, направлены на север. Соединённая операция на Саратов дала бы огромные преимущества: освобождение Уральской и Оренбургской областей, изоляцию Астрахани и Туркестана. И главное — возможность прямой, непосредственной связи Востока и Юга, которая привела бы к полному объединению всех здоровых сил России и к государственной работе в общерусском масштабе. Дай Вам Бог счастья и удачи. Искренно уважающий А. Деникин»[1518]. Письмо дошло до адресата, но, к сожалению, дата получения на документе не проставлена.

15 февраля в 10 часов утра Верховный Правитель и Верховный главнокомандующий адмирал А.В. Колчак вместе с Дутовым прибыл в Троицк. По свидетельству очевидца, «на вокзале были выстроены казачьи и французские части. Верховный Правитель принял парад. Представители города поднесли адрес. Представитель Войскового круга приветствовал Верховного Правителя и просил посетить заседание круга. Солнечный морозный день. Верховный Правитель с атаманом Дутовым и свитой отправились на тройках, сопровождаемые почётным казачьим конвоем и киргизскими всадниками в ярко-алых чалмах. Войсковой Круг Оренбургского казачьего войска приветствовал Верховного Правителя долго несмолкаемыми криками «ура» и аплодисментами»[1519]. Журналист С.А. Ауслендер, сопровождавший Колчака в этой поездке, писал: «Солнце и мороз были неизменными нашими спутниками. Это придавало всей поездке отпечаток какой-то праздничной бодрости. Но почему-то особенно запомнился мне этот морозный, бодрый воздух, эти сверкающие на солнце снежные поляны в Троицке. На чистеньком вокзале были выстроены казачьи и французские части. Генерал Дутов со своей атаманской булавой, круглолицый, круглоглазый, румяный, и все казаки такие же круглолицые, круглоглазые, румяные — всё это какой-то спокойной радостью наполняло, хотя ведь только что они пережили отступление от родного Оренбурга…»[1520] По мнению журналиста, казаки являлись истинными представителями демократии и народности.

На заседании Круга, которое посетил Колчак, был зачитан доклад депутатов Верховному Правителю, в котором излагалась история борьбы оренбургского казачества с большевиками и говорилось о понесённых казаками потерях. Казаки выдвинули длинный список пожеланий (фактически требований) в адрес верховной власти: признать оренбургские местные деньги общегосударственными, утвердить войсковое самоуправление и войсковой банк, переподчинить станицы Троицкого и Челябинского уездов области войска Оренбургского, подчинить все оренбургские казачьи части в административном отношении Войсковому атаману, принять обмундирование и снаряжение казаков, а также содержание Войскового правительства и призрение семей убитых казаков на счёт казны, выдать безвозвратную ссуду в 50.000.000 руб. на восстановление сожжённых большевиками станиц, как можно скорее мобилизовать остальные казачьи войска, чтобы весной отпустить часть казаков на полевые работы, мобилизовать неказачье население, живущее на казачьей территории, наравне с казаками, выдать хлеб неурожайным станицам, снабдить войско овсом, предоставить не менее трёх маршрутных поездов Владивосток — Челябинск для снабжения войска, дать возможность покупки и доставки сельскохозяйственных машин, ускорить постройку Троицко-Орской железной дороги, развить телеграфную и телефонную связь в войске, утвердить Оренбургский почтово-телеграфный округ с включением в него Тургайской и Уральской областей. О каких-либо обязательствах со стороны самих казаков не говорилось.

В ответной речи Колчак дал высокую оценку роли казачества в борьбе с большевиками, уклад казачьей жизни он назвал выражением истинного демократизма и заверил Круг в том, что никто не посягнёт на казачьи вольности. Верховный Правитель пообещал пожелания Круга передать на рассмотрение правительства[1521]. Днём Войсковым Кругом по случаю приезда Верховного Правителя был дан праздничный обед. В 16 часов Колчак покинул Троицк.

В канун визита Колчака, 13 февраля, Совет министров в Омске постановил «признать необходимым издание актов для Оренбургского казачьего войска, гарантирующих:

1. Неприкосновенность, до созыва Национального Собрания, казачьей территории и принадлежность земель войску, как общине, со всеми недрами;

2. Незыблемость векового уклада Казачьей жизни с признанием Войскового Круга распорядителем внутренней жизни Войска, согласно установившимся принципам выборного начала, простирающегося до выборов Войскового Атамана включительно;

3. Признание территории Оренбургского Казачьего Войска в ныне существующих границах «Областью Войска Оренбургского»»[1522]. По сути, верховная власть признала войсковую автономию, а заодно и фактическое положение вещей, при котором территория Оренбургского казачьего войска существовала во многом по своим собственным законам. Тогда же правительство приняло решение об удовлетворении других просьб оренбуржцев. 30 миллионов руб. было обещано на пайки и пособия, 25 миллионов — на восстановление сгоревших станиц, 1,4 миллиона руб. — в пожарный капитал войска[1523].

Уже 20 февраля депутаты благодарили Колчака — Круг «верит, что вслед за морально[й] и финансовой помощью истекающие кровью в неравной борьбе войск Оренбургской[1524] получит помощь и вооружённой силой. Председатель Круга Арзамасцев»[1525].

После отъезда Колчака Дутов 21 февраля направил Верховному Правителю письмо, в котором писал: «Ваше Высокопревосходительство, Глубокоуважаемый Александр Васильевич! С чувством беспредельной преданности пишу Вам это письмо. Ваше посещение нашего Круга и невероятно быстрое исполнение наших просьб сделали то, что Ваше имя никогда не забудет Оренб[ургское] каз[ачье] войско и пойдёт на врага с большей твёрдостью, ибо оно действительно увидело Вашу заботу (предположительно, здесь и далее текст подчёркнут А.В. Колчаком. — А.Г.) о нём. Я после Вашего отъезда подвергся вновь самым невероятным нападкам и принужден был сложить свои полномочия, но Круг вновь избрал меня атаманом, дав из 159 голосов — 157 избирательных. Я горжусь этим. Был у нас на Круге генерал Сукин и давал свои объяснения, получился огромный скандал, и едва удалось уладить дело. Мне сказано им, что Вами назначена чрезвычайная следственная комиссия по моему делу и делу Ген[ерала] Сукина. Я очень рад этому, ибо всё будет точно известно всем. Ваше Высокопревосходительство, пользуюсь Вашим любезным предложением и посылаю своего адъютанта с этим письмом для устройства моей семьи. Я избрал г. Ново-Николаевск, и адъютант, передав Вам письмо, поедет туда, найдя квартиру, он возвратится, и тогда я воспользуюсь любезностью Вашей предоставить мне для семьи несколько вагонов, именно: классный вагон, вагон 4 класса, ресторан, три товарных и одну платформу. Мне стыдно затруднять Вас такими мелочами, но, будучи уверен в покое моей семьи, я легче и спокойнее могу работать и отдать уже полностью всего себя в Ваше полное распоряжение. Искренно и навсегда преданный Вам и глубокоуважающий Вас А. Дутов»[1526].

В тот же день управляющим Оренбургской губернией был назначен Генштаба генерал-майор В.Н. Шишкин[1527]. Весьма показательно, что предоставление семье Дутова персонального поезда из семи вагонов атаман посчитал мелочью. Письмо Колчаку повёз адъютант Дутова есаул П. Чеботарёв (сослуживец атамана по 1-му Оренбургскому казачьему полку), встретившийся с Верховным Правителем 7 марта[1528]. Судя по всему, просьба Дутова была удовлетворена[1529].

25 февраля атаман вновь вернулся к командованию армией. В этот период в Троицк из Омска прибыли французская, английская и японская военные миссии во главе с полковником Ю.Л. Пишоном (офицеры: майор Л.Л. Гильоми, майор де Каранга, капитан Ф.Э. Парис, поручик Ю. Фонтен, подпоручик Ш. Беллада), майором Нельсоном и капитаном Андо соответственно, причём все трое владели русским языком и неоднократно выступали перед депутатами Войскового Круга. Вместе с французами прибыла артиллерийская батарея, отряд пехоты и инструктора-пулемётчики с пулемётами различных систем, благодаря чему для казаков были организованы курсы пулемётного дела[1530]. Направляя миссию Пишона к Дутову, главнокомандующий союзническими войсками в Сибири генерал М. Жанен писал Дутову 16 января 1919 г.: «Я назначил моим представителем при Вашем Превосходительстве подполковника Пишон, который прибудет в Оренбург с французским отрядом, выделенным из состава французских войск в Челябинске. Подп[олковник] Пишон покинет Челябинск в самом непродолжительном времени. Он установит связь между Омском и союзными войсками, действующими на Кавказе. Последние извещены об его прибытии в Оренбург. Я буду очень благодарен Вашему Превосходительству за всё то, что Вы сочтёте возможным сделать для облегчения его миссии. Я счастлив воспользоваться случаем, чтобы закрепить дружественные отношения с доблестными оренбургскими казаками, выдающаяся храбрость которых и доблесть их атамана позволяют надеяться, что в скором времени мы совместными силами достигнем решительного успеха и увидим торжество права и законности. Генерал Жанен»[1531].

Излюбленным коньком советских и некоторых современных историков и публицистов были разглагольствования на тему связей белых с интервентами, причём подразумевалось, что эти связи являлись фактическим предательством национальных интересов страны. В этой связи весьма показательно, что адмирал Колчак в 1919 г. отклонил ходатайство Войскового Круга области войска Оренбургского о производстве группы союзных офицеров — почётных казаков Оренбургского казачьего войска в казачьи генеральские, штаб- и обер-офицерские чины: полковника Пишона — в генерал-майоры, войскового старшины Гильоми — в полковники, есаула Парис — в войсковые старшины, сотника Фонтена — в подъесаулы и хорунжего Беллада — в сотники[1532]. На ходатайство Круга Колчак наложил резолюцию: «Никаких чинов или наград иностранным офицерам до признания соответствующими державами Правительства не может [быть] мною утверждаемо. Поэтому настоящее ходатайство Круга отклоняю. Верховный Правитель Адмирал Колчак»[1533]. Едва ли поступок Колчака свидетельствует о заискивании белых перед союзниками.

Армия отступала с тяжёлыми боями. Штаб армии требовал как можно дольше удерживать рубеж реки Большой Ик, так как далее до Орска естественных преград фактически не было. Кроме того, по реке Большой Ик были расположены населённые пункты, где в условиях суровой уральской зимы могли размещаться обороняющиеся войска[1534]. Единственно возможным способом ведения обороны в таких погодных условиях было оставление на передовой сравнительно слабых заслонов, разведчиков и наблюдателей при сосредоточении в тыловых населённых пунктах значительных резервов для нанесения сильных ударов на угрожаемых участках фронта. На Юге России аналогичную тактику активной обороны успешно применял генерал-лейтенант Я.А. Слащов[1535]. В период с 5 по 25 февраля начальник штаба Дутова — Генерального штаба генерал-майор А.Н. Вагин замещал его на посту командующего армией[1536].

Дальнейшему удержанию позиции помешала измена части башкир во главе с видным деятелем башкирского национального движения, начальником башкирского войскового управления А.-З. Валидовым. После почти трёх месяцев секретных переговоров башкиры с 10 часов утра 18 февраля 1919 г. перешли на сторону большевиков и открыли им фронт[1537]. По имеющимся данным, всего на сторону красных перешло 6556 человек[1538], что по меркам Гражданской войны на востоке России было довольно значительной цифрой, способной повлиять в ту или иную сторону на стратегическую обстановку в масштабе фронта целой армии, что и произошло в дальнейшем. Тем не менее даже после этого командование ставило перед войсками задачу овладеть Актюбинском для облегчения положения армии[1539]. Атака Актюбинска привела к большим потерям и не дала положительного результата — войска залегли в 300–400 шагах от города, а позднее отошли[1540].

Дутов тяжело переживал произошедшее. Ещё до перехода башкир к красным он предлагал придать башкирским формированиям характер партизанских и в связи с острой нехваткой пехоты любыми способами попытаться сохранить их в составе своей армии[1541]. При этом накануне перехода башкирский лидер А.-З. Валидов всячески заискивал перед командованием Западной армии, осуждая Дутова и добиваясь включения Башкирского корпуса в состав этой армии[1542]. Не исключено, что он попросту пытался выпытать у белого командования как можно более подробную оперативную информацию. Кроме того, ещё в январе 1919 г. Колчак распорядился предать Валидова военно-полевому суду[1543]. Имел ли право С.А. Щепихин вести после этого с переговоры Валидовым?!

В докладе Щепихина, датированном 6 февраля 1919 г., отмечалось:

«Настоящий период борьбы с советской властью России является для нас переходным от добровольческой к постоянной регулярной армии.

Если в предшествующий, чисто добровольческий период армия добровольцев являлась единственной силой, то теперь она должна постепенно уступить место регулярным формированиям…

Мы теперь стоим перед лицом полного раскола союза казаков и башкир — достаточно прочитать нелестные отзывы о башкирах Атамана Дутова…

Башкиры, раньше чем их соседи казаки, поняли, что защита родной земли не есть только защита порога своей хаты, и охотно выступали «за грань» — выражение, доставившее столько горьких минут казачьим правительствам…

Преследуя личную цель, властолюбивый Валидов, цепляясь за власть, поссорил башкир с Оренбургскими казаками и, не учтя момента, стал в резкую оппозицию с существующей властью…

К сожалению, Атаман Дутов, став в резкую оппозицию к Валидову, перенёс свою антипатию сначала на всё Правительство Башкурдистана, а затем, в последнее время, и на весь башкирский народ, обвинив его войска в своих неудачах.

Это несправедливо, это несчастная ошибка и тактический политический промах.

Но дело сделано — трещина слишком глубока — не со стороны Атамана Дутова её надо исправлять!

Дабы наладить отношение с Башкирским народом надо удалить нынешнее Правительство и в первую очередь Валидова»[1544].

Едва ли уместно возлагать ответственность за переход башкир к красным на Дутова, как это делал и в 1919 г. и в эмиграции генерал Щепихин[1545]. Надо сказать, что после прихода к власти адмирала А.В. Колчака и провала заговора против него и Дутова в Оренбурге, уже в декабре 1918 — феврале 1919 г., до фактического перехода на сторону красных, башкиры проявляли неподчинение командованию Юго-Западной и Отдельной Оренбургской армий, действовали самостоятельно, а башкирское руководство передавало красным секретные сведения о войсках белых[1546]. Основной причиной измены были, на мой взгляд, политические пристрастия и амбиции, а также непонимание происходивших событий со стороны башкирского руководства, в особенности самого Валидова, принадлежавшего к сторонникам эсеров и считавшего Колчака и Дутова своими злейшими врагами[1547]. Нельзя не отметить и отсутствие у белого командования должной гибкости в решении крайне болезненного национального вопроса. Большевики же, несмотря на первоначальные колебания, поспешили удовлетворить все требования башкир (широкая автономия), лишь бы последние перешли на их сторону[1548].

Красные продолжили наступать по казачьим землям на Верхнеуральск, Троицк и Челябинск, стремясь овладеть зерновыми районами 3-го (Троицкого) и 4-го (Челябинского) военных округов Оренбургского казачьего войска и закрепить за собой весь Южный Урал[1549]. Примерно в этот период начальник штаба армии Генштаба генерал-майор А.Н. Вагин подготовил свой доклад по текущему моменту. Вагин писал:

«Исходя из условий обстановки и невозможности для армии перейти к широким активным действиям в ближайшее время, задачей армии является всемерное препятствование противнику продвигаться на восток и северо-восток и во что бы то ни стало удержать за собой узлы дорог Преображенский завод и гор[од] Орск, обеспечивая этим левый фланг Западной армии и тыл всего фронта.

Вместе с тем, имея в виду переход в наступление, по перегруппировке и пополнении наших частей, а равно по сосредоточении резервов, настоятельно необходимо удержать за собой те рубежи, которые представляют из себя наиболее выгодное исходное положение для активных действий. Таковыми являются: 1) линия настоящего нашего расположения и линия рр. Б. Ик, Уртя, Буртя, представляющая из себя Западный выход из пересечённого и лесистого Южного Урала. Допуская загиб нашего левого фланга в общем направлении на гор. Орск, и восточнее и возможность оставления г. Орска, линию Преображенский завод — Таналыцкая — Елизаветинский необходимо безусловно удержать, дабы отсюда перейти в наступление и не терять связи с Западной армией, в то же время имея в этом случае особый отряд в районе восточнее г. Орска с задачей обеспечить наш левый фланг и для развития операции последствий для обратного занятия г. Орска и действий на гор[од] Актюбинск.

Учитывая же общее политическое и стратегическое положение, требуется принять все меры, дабы не дать красным возможности установить регулярное сообщение с Туркестаном, почему линия железной дороги Илецк — Актюбинск должна остаться в наших руках или же возложить задачу по порче и угрозе этой линии на особую группу наших войск…

В[о] исполнение задачи армии представляется возможным при упорном удержании упомянутых выше рубежей, ведя активную их оборону, с нанесением противнику коротких и сильных ударов, добиваясь частичного его поражения.

Для этого полагалось бы ограничиваться на передовых линиях сравнительно слабыми заслонами с разведывательными и наблюдательными задачами, начальникам всех боевых участков держать свои части сосредоточенно, выделяя возможно большую часть сил в резерве, обосновав оборону своих участков на маневрировании при широком содействии соседних участков»[1550].

В результате измены башкир на стыке Западной и Отдельной Оренбургской армий обстановка усугубилась — образовался разрыв, которым не замедлили воспользоваться красные, и возникла неотложная необходимость восстановления связи между двумя белыми армиями. Для этого левый фланг Западной армии предполагалось протянуть до станицы Кизильской[1551]. Правый фланг Отдельной Оренбургской армии и связь с Западной армией должен был обеспечивать IV Оренбургский армейский корпус. Впоследствии для прикрытия разрыва между Отдельной Оренбургской и Западной армиями на левом фланге последней была образована Южная группа под командованием Генерального штаба генерал-майора П.А. Белова (Г.А. Виттекопфа).

16 февраля командир IV Оренбургского армейского корпуса генерал-майор В.Н. Шишкин получил телеграмму командующего армией с приказом о сформировании на базе своего соединения нового, II Оренбургского казачьего корпуса в составе 4-й и 5-й Оренбургских казачьих дивизий и о своём назначении командиром этого корпуса. Буквально через несколько дней его сменил Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин (вместо Акулинина главным начальником Оренбургского военного округа на театре военных действий и помощником атамана стал Генерального штаба генерал-лейтенант Л.П. Тимашев). Из штаба IV Оренбургского армейского корпуса была выделена часть офицеров и чиновников на образование кадра штаба нового корпуса. В тот же день эти чины приступили к работе по управлению частями образованного соединения. IV Оренбургский армейский корпус должен был сдать новому корпусу свой участок фронта и срочно, в связи с глубоким обходом красных на Таналыково — Баймак, вызванным изменой башкир, выдвигаться на правый фланг армии в район станицы Кизильской. Передовые части IV корпуса должны были расположиться в районе Таналыково и войти в связь со Сводным Стерлитамакским корпусом Западной армии, действовавшим правее. Задачей Стерлитамакского корпуса было выдвижение на линию деревень Кирдасова — Баймак с целью занятия уральских горных проходов и обеспечения связи с Отдельной Оренбургской армией. Уже 4 марта IV Оренбургский армейский корпус был включён в состав Южной группы Западной армии. Во многом справедливым представляется упрёк находившегося в этот период в Харбине Генерального штаба генерал-лейтенанта А.П. Будберга, что в конце 1918 г. «навеянное, как говорят, англичанами наступление в северном направлении через Пермь обрекло на съедение большевикам наиболее прочные антибольшевистские казачьи войска — Уральское и Оренбургское. Вместо того чтобы двинуть все силы на Самару и Царицын для соединения с Красновым и Деникиным, омские стратеги попёрли на Пермь и этим погубили всю операцию»[1552].

27 февраля красные заняли Орск, 3 марта пал Актюбинск. Под Орском красные захватили 30 паровозов, до 2500 вагонов, 50 вагонов со снарядами, вагон кож (вагоны просто некуда было девать, т.к. железная дорога как раз под Орском и заканчивалась), 13 автомобилей, 2 мотоцикла, 3 аэроплана, свыше 150.000 снарядов[1553]. Моральный дух армии резко упал, Отдельная Оренбургская продолжала отход с боями. Боевые действия велись в настоящем «медвежьем углу» — на территории, где полностью отсутствовали железные дороги, а передвижение в зимнее время было затруднено сильными метелями и глубоким снегом. Начался самовольный уход по домам, переходы на сторону красных и мародёрство. В частности, 2-й Сызранский кавалерийский полк самовольно покинул боевые порядки и ушёл в тыл, грабя этапы и станицы, попадавшиеся на пути[1554]. Эти явления были вызваны как значительным переутомлением войск в результате продолжительных боёв, так и милиционным характером комплектования частей.

26 февраля Дутов телеграфировал в штаб Западной армии: «Положение Оренбурга катастрофическое. Некоторые части совершенно вышли из повиновения, есть случаи грабежа складов, транспортов, невозможно учесть, во что выльется операция»[1555].

После Войскового Круга атаман намеревался отправиться в Омск[1556], но эта поездка, видимо, из-за событий на фронте была отложена. Для повышения боевого духа частей Дутову пришлось осуществить ряд преобразований в войсках (были расформированы ненадёжные части, укреплена дисциплина, проведены изменения в командном составе), что дало положительный результат.

В приказе по войскам Отдельной Оренбургской армии от 18 марта 1919 г. Дутов отметил, что «одной из важнейших причин неудачного похода, боевых операций армии за последние два месяца является моральное разложение некоторых казачьих конных частей, особенно тех из них, кои сформированы и укомплектованы казаками 1-го округа. В этих частях наблюдаются повышенная нервозность, нежелание драться вообще и в пешем строю в особенности, отсутствие воинской дисциплины и любви к своему родному измученному войску. Неустойчивость в таких полках обесценивает высокую доблесть, проявленную другими, верными своему долгу, частями. Армии и родине не нужна разложившаяся и трусливая толпа. Почему начальникам всех степеней, от отделённого до командира корпуса включительно, принимать самые решительные и суровые меры к поднятию дисциплины во всех воинских частях…»[1557]

По этому приказу были расформированы пять Оренбургских казачьих полков: 15-й, 23-й, 24-й, 25-й, 27-й, личный состав которых был обращён на укомплектование частей 2-й (15-й и 23-й полки), 4-й (24-й и 25-й полки) и 5-й (27-й полк) Оренбургских казачьих дивизий. Всех казаков, служивших при обозах расформировываемых частей, предписывалось поставить в строй. Расформирование требовалось завершить до 1 апреля 1919 г. 20 марта были расформированы 31-й и 32-й полки, 23 марта — 2-й Киргизский конный полк и Оренбургская казачья конно-артиллерийская бригада[1558]. Тем не менее степень разложения армии Дутова в январе — марте 1919 г. преувеличивать не следует — армия в основном сохранила свою боеспособность, хотя переживала не лучший период своего существования.

Развеять предубеждения поможет статистика потерь, понесённых оренбургскими казаками. Удалось выявить достаточно полные данные о характере потерь 28-го Оренбургского казачьего полка с 27 апреля по 4 июня 1919 г.[1559] (см. табл. 7).

Таблица 7

Характер потерь	Казаков
Убито, умерло от ран, умерло	25
Пропало без вести	28
В плену	24
Добровольно перешло на сторону красных	37
Убиты при следовании под стражей в штаб корпуса	9
Ранено и контужено	156
Всего:	279

Очевидно, что казаки в целом сражались с полной отдачей и потери для конницы были достаточно велики.

Весной 1919 г. под ружьём находились оренбургские казаки до 55-летнего возраста. Всего было сформировано 33 казачьих конных полка штатного состава, а также отдельные сотни и пешая бригада — в общей сложности около 40 полков. Для восстановления боеспособности армии было осуществлено её укомплектование и перевооружение. Присланы пополнения из 2-го и 4-го военных округов, заново формировались отдельные казачьи бригады, которые теперь укомплектовывались молодыми казаками досрочного призыва. Предпринята попытка перевооружения армии трёхлинейными винтовками[1560]. Разнокалиберная артиллерия заменена трёхдюймовой. Гаубицы и 42-линейные пушки из-за отсутствия снарядов были отправлены в тыл — восточнее меридиана Верхнеуральск — Орск[1561].

К середине июня 1919 г. предполагалось призвать на службу казаков присяги 1921 г.[1562] Кроме того, в начале 1919 г. Дутов в связи с острой нехваткой пехоты на фронте своей армии и отсутствием помощи из Ставки обратил особое внимание на формирование пластунских частей (взамен ушедших к красным башкирских пехотных полков). С конца апреля 1919 г. мобилизованные казаки Оренбургского войска получали выходное пособие в размере 1000 руб. — конному, 600 руб. — пешему с конским снаряжением и 400 руб. — пешему без конского снаряжения.

В конце марта — начале апреля была проведена реквизиция лошадей, повозок и упряжи для армии. Предполагалось реквизировать 1725 артиллерийских лошадей, 550 вьючных артиллерийских и пулемётных, 2500 обозных 1-го разряда и 8492 — 2-го разряда; 5843 пароконных и 1063 одноконных повозки[1563].

9 марта Дутов направил ещё одно письмо Колчаку: «Ваше Высокопревосходительство Глубокоуважаемый Александр Васильевич! Позволяю себе вновь тревожить Вас своими письмами и отнимать столь дорогое у Вас время. Ваше неизменное доброе отношение ко мне и к казачеству заставляет (предположительно, здесь и далее текст подчёркнут А.В. Колчаком. — А.Г.) высказать несколько слов, сильно наболевших в душе. Я не льстец, но при нашей встрече я вынес одно, что Вы враг интриги, дипломатии, глубокий патриот и чисто бескорыстно любите нашу многострадальную Русь. Этим Вы навсегда сделали меня самым горячим Вашим сторонником и всё, что я в силах — отдам Вам и сделаю для укрепления Вашей власти, Вашего имени и не остановлюсь ни перед чем ради защиты Вас. Смею заверить Ваше Высокопревосходительство, что я хотя занимаю скромный пост, но всё-таки могу немного быть полезным, пока есть силы. За последнее время я очень устал, нервы дошли до предела, и я свалился. Последняя поездка на фронт, при страшном морозе, буране и трудности переездов, окончательно расстроила меня как работающий механизм. 865 вёр[ст] — в 12 дней проехать, усмирять, наводить порядок, вразумлять и быть в то же время одному — очень тяжело. Про опасность я уже не говорю, я ночевал в пос. Тереклинском в 8 вер[стах] от красных, не зная, что части ушли с фронта, и имел при себе адъютанта и урядника. Но это всё ещё ничего. Воспользовавшись моим отсутствием, господа казачьи агитаторы начали поговаривать о смене Командарма и Атамана. Я приехал и сделал обычный доклад, и в результате, конечно, все замолчали, но все эти интриги, сплетни становятся не под силу и жить среди них очень тяжело. Всё это, взятое вместе, вылилось в той телеграмме, которую я через Наштаверх осмелился прислать Вам. Я глубоко извиняюсь за неё, но больше не было сил и думал, что для казаков это будет лучше. Ведь владеть их душой, быть с ними и жить среди них тоже нелегко и мой крест очень тяжел. Я был бы счастлив, если бы кто-нибудь меня заменил, но, к сожалению, у нас нет никого. С одной стороны, чрезмерная усталость, с другой — какое-то непонятное отношение общества к казакам — ещё более убедили в моей непригодности к современному течению. Если Ваше Превосходительство изволит вспомнить нашу беседу, то я говорил тогда о «бывших» людях. Вот я уже, как мне показалось, пришёл к этой категории и потому имел мужество это сознать и уйти. Но никто не пускает. Затем, Ваше Высокопревосходительство, я позволяю себе немного вернуться к прошлому. Когда ещё не было славной Сибирской армии, казаки дрались, как умели, с тем, что у нас было, ни на что не надеясь. За их лавой и чехами тогда происходила мобилизация и обучения, и сибиряки, обучившись, одевшись и сплотившись, широкой лавиной двинулись вперёд, и теперь они непобедимы. Слава и честь доблестным сибирякам, но всё-таки казаки свою историческую роль форпоста и инициатора сыграли, и если теперь идёт развал у некоторых, то ведь, собственно говоря, армия не спаяна, она милиционна, она народна, и это есть повстанцы, а не войска. Настоящие войска из них на Уфим[ском] фронте и, у меня дерутся и посейчас выше всяких похвал. Значит, дело в чём-то другом. И вот я, зная их душу, лично вожу их в бой, делаю ту работу, которую ни один из командиров не делает, да и не знает. Вот почему я защищаю казаков и при всей их неустойчивости надеюсь, [что] опять можно создать огромное число полков и в преследовании они будут незаменимы. Это будет по мере движения вперёд по станицам. Сейчас весь Троицк наводнён агентами большевиков и была даже одна попытка к восстанию, мною в корне и жестоко подавленная. Не смея Вас более затруднять, спешу закончить письмо. Глубокоуважающий Вас и навсегда преданный А. Дутов»[1564].

К сожалению, ответы Колчака, по-видимому, сохранились лишь в личном архиве Дутова, судьба которого неизвестна.

В своём следующем письме Верховному Правителю от 22 марта 1919 г. Дутов описал осуществлённые им военные преобразования: «…Я предполагал, сократив фронт, дать отдохнуть некоторой части войск, выбросить негодный элемент, заменить худых лошадей и, вообще, привести части в надлежащий вид. Путём всевозможных мер, до расстрела и тюрьмы включительно, удалось наладить тыл и фронт. Но обстановка на войне повелевает, а потому точное проведение плана невозможно. Успех Сибирской и Западной армий не мог быть не использован, и мои полки двинулись вперёд, не отдохнув. Телеграммой я донёс об этом. Пока движение вперёд идёт прилично. Я же занялся налаживанием связи с Уральцами и со своими станицами между Оренбургом и Орском. Мне частично удаётся поднимать станицы, но это ещё только начало. Я уверен, что мне удастся поднять весь округ. Пока образованы партизанские отряды, и они работают на сообщениях противника, но слабо. Я инако (так в документе. — А.Г.) не мыслил, как с началом весны, спадением вод и с возможностью работать вне дорог, развить конные действия в полном объёме. Схему и примерную организацию я надеюсь представить в ближайшем будущем. За полным истощением пополнений, так как в Войске уже нет людей, включая и пятидесятилетний возраст, я расформировал пока 6 полков, и офицеров и казаков передаю на доукомплектование оставшихся твёрдыми полков, батарей и дивизионов. В тылу имею некоторую часть, пока ещё мало годную, но думаю, что через три недели и это пойдёт в дело. Очень остро и скверно стоит вопрос с овсом. Войско свои запасы уже съело. Войско сеном и овсом питало две армии: Западную и Оренбургскую и, кроме того, для чехо-войск, по собранным мною справкам, из пределов Войска вывезено свыше 200 тысяч пудов овса. Ныне, когда в армии имеется свыше 6000 повозок обоза и транспорта, и произошла эвакуация 5-ти городов, Войско окончательно уничтожило все свои зерновые продукты. Не менее остро стоит вопрос с летним обмундированием; откуда и как его добыть, затрудняюсь даже себе представить. Депутаты Войскового Круга работают не покладая рук: всё время ездят по станицам, собирают обмундирование, сапоги и сушат сухари, так как в половодье доставка хлеба будет невозможна. Я должен доложить Вашему Высокопревосходительству, что Круг совершенно не вмешивается в оперативные дела, но, тем не менее, всякую мою просьбу для армии исполняет немедленно и с большой готовностью. Три четверти успеха в деле восстановления фронта вверенной мне армии и перехода её теперь в наступление принадлежит депутатам Круга, которые, невзирая на опасность, на вьюгу и на всевозможные неудобства, беззаветно и бескорыстно служили Родине и общему нашему делу. Я считаю долгом об этом Вам донести потому, что до меня дошли слухи, может быть, несправедливые, о незакономерных будто бы действиях Круга, подрывающих Центральную Власть. Ваше Высокопревосходительство, если и до Вас доходят такие слухи, не верьте им. Разве мы, Оренбургские казаки, не признали Вас и не делаем всё для Вашего спокойствия и всемерно укрепляем создавшуюся Власть. Меня упрекают в пристрастности к казакам, но это не пристрастие, а лишь более близкое моё знакомство с их жизнью, чем тех, которые позволяют себе критиковать работу казаков. Мне не хочется обременять Вас повторением пережитого, но заставляют обстоятельства. Как мне, Войсковому Атаману, на котором лежит священная обязанность защищать своё Войско, не говорить о его заслугах. Из 26-ти полков, находящихся ныне в армии, свыше 15-ти работают в Западной и Сибирской армиях, и работают безупречно, а если и были развалы в полках вверенной мне армии, то, будь Командующим не Атаман, а кто-либо другой, возможна была бы потеря всего фронта. Разве легко было расстреливать своих же казаков, которые два месяца тому назад безропотно и честно защищали Родину в течение 6-ти месяцев. Но мы это делали, и Круг сам требовал этого, ибо дело шло о спасении всей Родины. Теперь опять полки перешли в наступление, и дело налаживается. Я осмелюсь себе добавить к вышеизложенному, что мои полки имели в своих рядах и 19-летних и 50-тилетних и что они воевали у себя дома и, отдавая с боем свою станицу, должны были бросать на произвол и насилие своих жён и матерей и на полное расхищение всё своё трудовым потом добытое имущество, и, тем не менее, казаки делали это, и много их осталось в рядах. Разве легко было казаку, после боя, взять обратно станицу и найти свою жену сошедшей с ума от того позора, которому она подверглась со стороны красноармейцев, как это имело место в станице Кизильской. Разве легко было казаку вернуться в свою станицу и найти, вместо дома с его запасами, одни угли. И, тем не менее, казаки это переносят и воюют. А эта колоссальная подводная повинность, надорвавшая вконец всё войсковое хозяйство и привлёкшая к работе на оборону подростков и женщин, разве это не заслуга. Мы твёрдо уверены, что Вы, Ваше Высокопревосходительство, сказавши нам на Кругу столь ласковые слова, не забудете Оренбургских казаков, а Родина вознаградит их за все их лишения. Наши земли перемешаны с крестьянскими, и казаки от последних только слышат насмешки, а временами и брань за свою упорную борьбу. У крестьян имеется достаточное число рук для работы; у нас же в станицах абсолютно нет никого. Мы никого не освободили от воинской повинности; даже безрукие и безногие и те служат в обозе. Такого колоссального напряжения не дала ни одна область государства Российского. Вот причины, почему я так упорно отстаиваю Оренбургское казачество, несмотря на многие недочёты. Как курьёз, я могу Вам привести следующий факт: полузамёрзшая девчонка 13-ти лет привозит мне пакет от общества одной станицы и на мой вопрос, почему это она привезла, ответила: «Больше некому было привезти». Приближается весна; надо сеять, пахать, а кто это будет делать. Между тем Войско живёт только землёй. Нас упрекают, главным образом, Круг, в том, что мы не признаём ни чьей власти. Где же справедливость. Правда, мы, не спрашиваясь Центральной Власти, объявили мобилизацию до 50-ти лет, но зато теперь, когда нам надо взять обратно к земле до 40 лет, мы входим с ходатайством к Вам и без Вашего согласия не посмеем взять из рядов хотя бы одного человека. Разве в этом можно усмотреть неподчинение. Вы, Ваше Высокопревосходительство, своим присутствием на Круге санкционировали его, как Верховная Власть, и мы были твёрдо уверены, что наше народоправство стоит на определённом пути. Последовавшее затем постановление Совета Министров о признании нашей области и Войскового Круга и выборного начала окончательно укрепило нас в доверии Центральной Власти к казакам…»[1565]

Дутов явно заискивал перед Колчаком: «Ваше же официальное заявление, что Вы мыслите новую Россию, построенную лишь на демократических началах, даёт мне право быть с Вами вполне откровенным. И поверьте, Ваше Высокопревосходительство, что льстить Вам я не буду и ради наград или повышений говорить Вам неправду или сообщать Вам неверные сведения я никогда не стану. Я навсегда являюсь Вашим самым послушным исполнителем Ваших приказов потому, что цель одна: спасти Родину. Вы её любите и за честь её стоите. Этого довольно, чтобы я ради Вас пожертвовал всем, включительно до моей жизни. Это письмо передаст Вам мой чиновник для особых поручений А.К. Горяев, которого я командировал в Минвнудел для упорядочения управления делами края. В поезде, который Вы любезно прислали, я отправляю Вам лошадь; с седлом получилась небольшая задержка; оно высылается дополнительно. Прошу принять мои уверения в глубокой преданности и полном уважении. Навсегда Ваш А. Дутов»[1566].

Глава 8

Внутриполитический курс Дутова на Южном Урале

В период Гражданской войны Войсковой Атаман Оренбургского казачьего войска А.И. Дутов на подконтрольной ему территории Южного Урала активно осуществлял собственную внутреннюю политику в социально-экономической, правоохранительной, национально-конфессиональной и культурной сферах. Несмотря на чрезвычайные условия братоубийственной войны и жесточайшую разруху, Дутов предпринимал шаги по укреплению экономического благосостояния подчинённого ему населения, облегчению положения семей мобилизованных, развитию правоохранительной системы. Достаточно взвешенной была национально-конфессиональная политика атамана, понимавшего сложность управления многонациональным регионом. Особенно активно проводилась политика в области культуры, именно при Дутове на Южном Урале появилось первое высшее учебное заведение.

Не рассмотрев особенности внутриполитического курса Дутова в 15-месячный период его управления Южным Уралом с ноября 1917 по апрель 1919 г. (с почти трёхмесячным перерывом на период Тургайского похода 17 апреля — 7 июля 1918 г.) и не проанализировав комплекс проблем, с которыми ему приходилось сталкиваться и пути их решения, которые он находил, невозможно понять ни те задачи, которые должен был решать Дутов, ни истинный масштаб его личности.

Социально-экономическая политика Дутова

Социально-экономическая политика является важнейшей частью всей государственной политики. К социальной сфере относится вся жизнедеятельность человека (труд, образование, отдых, здоровье, материальная поддержка тех, кто не в состоянии себя обеспечить самостоятельно). При таком подходе к социальной политике должны быть отнесены и те направления внутренней политики, которые вынесены мною в последующие разделы (национальная и конфессиональная, правоохранительная и культурная политика). Гражданская война, безусловно, оказала серьёзнейшее влияние на социальную политику властей как в общегосударственном масштабе, так и в рамках Южного Урала. С одной стороны, тяжелейший общегосударственный кризис обусловил рост потребности населения в социальной поддержке со стороны государства, но с другой — само государство было не в состоянии оказать такую поддержку населению в необходимом объёме.

Социальная политика неразрывно связана как с текущей политической конъюнктурой, так и с экономикой (как распределительная политика), причём без сильной экономики сильная социальная политики невозможна. Тем не менее администрация Дутова пыталась, несмотря на катастрофическое положение финансов, по мере возможности осуществлять масштабную социальную политику. Экономическое состояние Оренбургского казачьего войска в 1917–1919 гг. можно охарактеризовать как кризисное. После оставления красными Оренбурга летом 1918 г. город был совершенно разграблен. Из Государственного банка было вывезено 14.128.000 руб., в т.ч. 5.400.000 руб. неподписанных денежных знаков[1567]. Тяжелейший удар был нанесён большевиками весной 1918 г. по станицам Оренбургского войска, многие из которых оказались полностью уничтожены. Сожжены были станицы Донецкая (сожжено 647 дворов), Угольная (560 дворов), Григорьевская (560 дворов), Татищевская (539 дворов из 602), Благословенная (213 дворов из 224), Нижне-Павловская (446 дворов из 688), Верхне-Павловская (193 двора из 485), Пречистенская (400 дворов), Донгузская (сгорели все 77 дворов), Мертвецовская (17 дворов), Воздвиженская (10 дворов)[1568]. В станице Донецкой уцелело лишь 15 домов, несколько казачьих семей было заживо брошено прямо в огонь, кроме того, сожжено 10.000 пудов общественного хлеба[1569]. Данных по потерям ещё двух пострадавших станиц Ильинской и Красногорской обнаружить не удалось. Во 2-м военном округе сгорели станицы Кидышевская, Краснокаменская и Кулахтинская. Во избежание возможных спекуляций здесь целесообразно привести подробнейшие статистические данные о реальных убытках, понесённых некоторыми из пострадавших станиц 1-го округа и компенсации по сведениям на сентябрь 1918 г.[1570] (см. табл. 8).

Таблица 8

Станица и дата пожара	Общее число дворов	Сгорело дворов	Оценка сгоревших построек (руб.)	Страховая сумма (руб.)	Исчислено пожарного вознаграждения (руб.)
Татищевская 12.06.1918	602	539	234.842,5	157.836	157.755
Верхне-Павловская 19.05.1918	485	193	124.528,5	83.018	83.018
Нижне-Павловская 19.05.1918	688	446	244.182	162.777	162.777
Донгузская 03.05 и 17.06.1918	77	77	40.175	28.240	21.571
Благословенная 25.05.1918	224	213	79.090	53.710	53.710
Донецкая	688	647	309.447	206.298	206.298
Всего:	2764	2115	1.032.265	691.879	685.129

Таким образом, выплаченная страховка в значительной степени компенсировала местным жителям их убытки в отношении сгоревших построек. Однако, невзирая на это, в дальнейшем в войске была развёрнута масштабная кампания помощи пострадавшим станицам.

Необходимо признать, что население сгоревших станиц действительно терпело серьёзные лишения. Выжившим пришлось жить в открытом поле и частично в соседних станицах. Имущество жителей станиц Переволочной, Алексеевской, Григорьевской, Дедуровской, Угольной, Красногорской было разграблено красными — уведён скот, отняты хлеб, деньги, одежда, инвентарь. Как отмечал один из очевидцев, «брали всё, что нравилось красноармейцам, не гнушаясь принадлежностями белья»[1571]. На станицы накладывались контрибуции. Общие убытки войска составили десятки миллионов руб.[1572] Только три станицы — Кидышевская, Уртазымская и Кулахтинская — понесли убытков на сумму 4.889.127 руб.[1573] В то же время отмечалось, что эта сумма была названа без строгой оценки.

С установлением на территории части губернии и войска казачьей власти начались ответные действия белой администрации. Атаман утверждал, что «для высшего командования интересы всех граждан одинаковы и защита их есть первый долг воина и командира»[1574]. На практике было иначе. Казачья власть отстаивала в основном казачьи интересы. Уже затрагивался вопрос о наложении контрибуции на рабочие районы Оренбурга. Кроме того, жителям наиболее пострадавших от большевиков станиц Угольной и Григорьевской было разрешено переселение в Илецкую Защиту, причём предписывалось выселить из своих домов жителей районов Илецкой Защиты — Ташкент, Пчельник и Кирпичные Сараи, поскольку они принимали участие в боевых действиях против казаков[1575]. Помимо репрессивных мер, была развёрнута масштабная кампания по восстановлению сожжённых станиц войска, в ходе которой станицам была оказана значительная материальная помощь. Были сделаны два займа по 500.000 руб. в оренбургском окружном интендантстве и в оренбургском торгово-промышленном союзе, возбуждено ходатайство перед Комучем о признании уничтожения станиц общегосударственным бедствием и ассигновании на их восстановление первоначально 10.000.000 руб.[1576] В пострадавшие станицы направлялись специальные отряды по уборке хлеба, оснащённые сельскохозяйственными машинами[1577]. На Преображение (19 августа) 1918 г. в пользу пострадавших станиц Союз рестораторов Оренбурга организовал на Беловке народное гулянье с лотереей, спектаклем и кабаре. Чистая прибыль составила несколько десятков тысяч рублей[1578].

Со склада общества «Орлес» 11 пострадавшим станицам (Благословенской, Нижне- и Верхне-Павловской, Донецкой, Мертвецовской, Татищевской, Донгузской, Григорьевской, Пречистенской, Угольной и Воздвиженской) к началу октября 1918 г. было выделено 69.877 досок, 75.226 единиц теса, 9351 шпала, 1662 бревна, 2271 брус, 12.110 горбылей[1579] и жердей и 1268 пластин[1580]. В пользу пострадавших станиц изымались суммы, выданные некоторым станицам большевиками. Например, так было поступлено с 30.000 руб., полученными станицей Парижской 2-го военного округа[1581].

Кроме того, в пользу станиц, пострадавших от большевиков, в 1918 г. в 1-м военном округе предполагалось организовать 1-й внутренний 6 %-ный народный заём оренбургского казачества (планировался выпуск бумаг достоинством 25, 50 и 100 руб., срок займа — 10 лет, величина — 20.000.000 руб.[1582]). Для тех же целей была проведена войсковая лотерея (200.000 билетов по 25 руб. каждый, из общей суммы в 5.000.000 руб. 3.000.000 предназначалось для помощи станицам, а 2.000.000 — на выигрыши (реализовано оказалось только 10% билетов) выпускались благотворительные открытки, организовывались аукционы. В частности, в конце 1918 г. областной милицией был устроен аукцион в пользу пострадавших станиц, на котором за 10.000 руб. была продана фуражка Дутова, за 9000 руб. удалось продать бутылку шампанского. Тут же двое офицеров заявили о готовности отдать жизнь за атамана[1583].

При этом нельзя не признать, что кампания помощи станицам носила ярко выраженный пропагандистский характер, — населению и представителям центральной власти, в основном в целях получения денежной помощи, а также для придания войску образа жертвы, постоянно напоминалось о зверствах большевиков. Порой эти напоминания были настолько назойливыми, что ныне кажутся откровенной спекуляцией на произошедшей трагедии. Кроме того, реальное значение произошедшего в ходе развёрнутой кампании многократно преувеличивалось. В Войсковом правительстве был даже организован специальный отдел, занимавшийся исключительно вопросом восстановления сожжённых станиц[1584]. Кстати, в начале 1919 г. войско получило от правительства более 1.000.000 руб. в возврат денег, выданных из пожарного капитала в страховые премии за сожжённые станицы[1585]. В Совет министров было внесено предложение об отпуске немыслимой суммы в 50.000.000 руб. на восстановление сожжённых станиц. Обещано было выплатить 25 миллионов, но реально из Омска войско получило только 2.999.082 руб. 79 коп.[1586] Следует признать, что эта цифра была гораздо ближе к действительной сумме убытков, понесённых станицами. Кроме того, она с точностью до копейки равнялась той сумме, на которую к середине апреля 1919 г. Войсковым правительством было приобретено и выдано на восстановление станиц материалов[1587]. Для чего войсковой администрации понадобилось значительное преувеличение суммы ущерба — понять сложно. Едва ли эти средства по получении их войском могли быть пущены на другие цели.

Кроме того, к 1 марта 1919 г. было собрано ещё 598.708 руб. 83 коп. добровольных пожертвований на восстановление станиц. Из этих денег сожжённым станицам были выделены следующие суммы[1588] (см. табл. 9).

Таблица 9

Станица	Сумма компенсации
1-го военного округа
Угольная	37.728 руб. 68 коп.
Григорьевская	54.751 руб. 67 коп.
Мертвецовская	1030 руб.
Донгузская	4864 руб.
Благословенная	20.227 руб. 50 коп.
Верхне-Павловская	12.160 руб.
Татищевская	63.840 руб.
Нижне-Павловская	34.656 руб.
Донецкая	30.400 руб.
Пречистенская	36.480 руб.
Воздвиженская	608 руб.
Красногорская	500 руб.
Ильинская	17.700 руб.
2-го военного округа
Кулахтинская	3150 руб.
Кидышевская	28.620 руб.
Краснокаменская	1100 руб.
Итого:	347.815 руб. 85 коп.

Газета «Оренбургский казачий вестник» сообщала о реальном положении в различных частях войска. К примеру, в станицах по реке Сакмаре в августе 1918 г. были окончательно ликвидированы советские органы власти, завершён сенокос, шла уборка хлебов. В связи с острой нехваткой рабочих рук много сена осталось в копнах и много травы на корню, встречались сложности с уборкой хлеба, однако урожай был хороший. В то же время казаки не имели никаких сведений о ситуации в войске, газеты не поступали, чувствовалась нехватка предметов первой необходимости — чая, сахара, табака, мануфактуры (люди перешивали старую одежду), при этом настроение населения было хорошим[1589].

В сопоставимую с расходами на восстановление сожжённых станиц сумму выросли расходы на проведение Войсковых Кругов. В 1919 г. предполагалось провести два Круга и израсходовать на это 400.000 руб., однако реально был проведён только один Круг, расходы по которому до 1 июня 1919 г., когда Круг ещё даже не закончил свою работу, уже составили 704.733 руб. 81 коп.

В своём письме Верховному Правителю адмиралу А.В. Колчаку от 24 апреля 1919 г. Дутов писал о внутреннем положении войска:

«…Затем я перейду к ведомству Внутренних дел. Мы в настоящее время берём от деревни всё[:] и солдат, и хлеб и лошадей, а в прифронтовой полосе этапы, подводы и проч[ее] лежат таким бременем на населении, что трудно представить. Исходя из этого, казались бы естественными некоторые заботы Мин[истерства] вну[тренних] дел о деревне. Этого в сущности в полной мере не наблюдается. В прифронтовой полосе, а особенно в местностях, освобождённых от большевиков, земства не существуют. Налоги земские не вносятся, и служащие разбежались. Больницы в деревнях почти везде закрыты, лекарств нет, денег персоналу не платят, содержать больницы нечем. Школы не работают, учителей нет, жалованье им не платили за ½ года и больше, все почти поступили в чиновники или же в кооперативы. Никаких агрикультурных мероприятий нет, дороги не исправляются, мосты не чинятся, всё разваливается. В деревнях нет ситца, нет сахара, нет спичек и керосину. Пьют [о]траву, самогонку, жгут лучину, и вот эта сторона очень и очень важна. Та власть будет крепко, крепко поддержана всем народом, которая, кроме покоя и безопасности, даст хлеб, ситец и предметы первой деревенской необходимости. Поэтому вслед за армией должны следовать транспорты всех этих предметов необходимости. Я уже принял все меры к тому, чтобы отправить в Оренбург мануфактуру, сахар и спички. Считаю это очень важным. Суда в деревне нет, во многих сёлах нет священников, хоронят без церкви, крестят без обряда и т.д. — всё это в деревнях приучает к безверию и распущенности. Религия — основа Руси, без неё будет страшно. Вот куда должна быть направлена политика Минвнудел. Я боюсь, что вмешиваюсь не в своё дело, но Вы, Ваше Высокопревосходительство, не раз мне говорили, что мои письма для Вас представляют известный интерес, вот почему я позволяю себе писать Вам вполне откровенно и гл[авным] обр[азом] о плохих фактах. Хорошее — само себя оправдывает. М[ожет] б[ыть], моё письмо в силу сообщений только фактов печальных и носит характер как бы безнадёжности, но это не так. Ваша популярность и Ваша власть растёт и укрепляется ежечасно, я лишь желаю ещё большего для Вас и ещё больше славы Вам, дабы ничто на Вашем государственном пути не омрачало ореола Вашего имени. Так нужно для всей России. Я очень и очень озабочен деревней и потому так и пишу. Сейчас есть губернии, где нет волостного земства, есть — с ним, а есть и такие, где земство частью в уездах введено, частью — нет. Это необходимо урегулировать, т.е. признать волостное земство или его упразднить и соответственно этому вести организацию… Сейчас начался сезон летних работ. У многих крестьян есть машины, но нет запасных частей, и никто им не приходит на помощь. Раньше были земские н[ачальни]ки, теперь их нет, а один управляющий уездом ничего сделать не в состоянии, ибо в уезде иногда до 100 волостей. Меня за эти мысли здесь называют демократом, я, право, не нуждаюсь в кличке, ибо ни к одной из партий никогда не принадлежал и не принадлежу, а говорю только то, что вижу»[1590].

В очень деликатной форме оренбургский атаман изложил тот печальный факт, что войско не только в военном, но и в экономическом отношении оказалось фактически предоставлено Омском самому себе. Отмечу, что до февраля 1919 г. не было удовлетворено ни одно из ходатайств войска по Министерству финансов[1591]. Семьи мобилизованных казаков долгое время не получали от казны положенных пайков, а сами казаки вплоть до 1919 г. не получали компенсаций за выход на службу со своим обмундированием и лошадьми.

Дутов перечислил, пожалуй, все основные трудности, с которыми столкнулись население и власть в период Гражданской войны, — произвол администрации, разрушение общественных институтов, отсутствие предметов первой необходимости, примитивизацию жизни. Челябинский исследователь И.В. Нарский обобщённо называет произошедшее архаизацией деревенского существования, при которой деревня не металась в годы Гражданской войны между красными и белыми, а замкнулась в себе, стремясь свести к минимуму ущерб от вмешательства извне[1592]. Такая точка зрения во многом перекликается с образным сравнением кемеровского исследователя А.Г. Зарубина, по мнению которого белые и красные армии — «всего лишь волны над бездонной традиционалистской глубиной»[1593].

Положение было настолько серьёзным, что властям не всегда удавалось обеспечить всем необходимым даже войска, обеспечение которых являлось приоритетной задачей. В армии не хватало обуви, в связи с чем в сентябре 1918 г. пришлось прибегнуть к мобилизации сапожников[1594]. Дело осложнялось хищениями военного имущества. Так, в Белебеевских казармах, где в сентябре 1918 г. размещался 1-й Оренбургский казачий полк, было растащено до 500 рогож, принадлежавших интендантству[1595]. На местах ширилась коррупция. Доходило даже до торговли выборными станичными должностями. В частности, некто Коробцов за 1000 руб. купил должность атамана станицы Алексеевской 3-го военного округа[1596]. В ужасающем положении из-за нехватки специалистов, средств и бездействия местных властей находилось санитарное дело в войске. В конце 1918 г. Дутов лично инициировал сбор аптекарской посуды для армии[1597]. Кроме того, он сам занимался организацией помощи армии тёплыми вещами[1598].

21 апреля 1919 г. Отдельной Оренбургской армии правительством был выделен, наконец, кредит в 154.449.078 руб., Западная и Сибирская армии получили в общей сложности 254.230.901 руб.[1599] Оклады денежного содержания казаков неоднократно менялись. С февраля по 23 июля 1918 г. все они как партизаны должны были ежемесячно получать по 300 руб., затем с 23 июля по 1 сентября нижние чины получали по 60 руб. в месяц, с 1 сентября был установлен оклад в 45 руб. в месяц, а в марте 1919 г. — 40 руб.[1600] Но из-за отсутствия средств отпуск невыплаченного жалованья казакам за период до 23 июля 1918 г. был отложен до образования единой общегосударственной власти и решения этого вопроса наряду с вопросом о выплатах казакам, не получившим довольствия за период Первой мировой войны. Нетрудно понять, что ни те ни другие так и не дождались обещанных денег. В 1919 г., когда выплату денег казакам вроде бы взяло на себя правительство Колчака, было решено сократить расходы казны и считать два возраста обязательными для службы, а остальные — мобилизованными. Пособия при выходе на службу конным казакам были определены в 800 руб., пешим — в 300. Оренбургскому войску в 1919 г. на пособия было выделено в общей сложности 30 миллионов руб. из расчёта в 33.000 конных и 12.000 пеших казаков[1601]. Семьям призванных выплачивался 100-рублевый паёк.

Правительство Дутова обращало внимание и на поддержку семей граждан, пострадавших в борьбе с большевиками. Приказом по Оренбургскому военному округу № 12 от 12 января 1918 г. были установлены пенсии всем гражданам, потерявшим трудоспособность в борьбе с красными[1602]. Постановлением Войскового правительства от 7 августа 1918 г. всем семьям казаков, погибших в борьбе с большевиками, было установлено пособие в 2000 руб.[1603] В пользу семей лиц, погибших в борьбе с большевиками, предполагалось передавать деньги, конфискованные по постановлениям военно-следственной комиссии[1604]. Однако, несмотря на все усилия, к концу августа 1918 г. средства на выдачу пособий были израсходованы, и их выдача была прекращена[1605]. Сентябрьский 1918 г. Войсковой Круг установил размер пособия в 50 руб. на члена семьи погибшего (принадлежность к войску не оговаривалась)[1606]. По мере возможности в 1919 г. осуществлялась поддержка беженцев с занятой большевиками территории войска. Войсковая администрация в феврале 1919 г. на их поддержку испрашивала у правительства трёхсоттысячный кредит, причём адмирал Колчак посчитал необходимым срочно оказать содействие[1607]. Однако в итоге было выделено в три раза меньше запрашиваемой суммы[1608].

Мобилизованные казаки также получали социальную поддержку, выражавшуюся помимо денежных пособий в общественной уборке зерна и сена. Кстати, в этой работе добровольно участвовали представители южноуральской интеллигенции. К сбору урожая привлекались и военнопленные, распределявшиеся между семьями казаков, некоторая часть пленных была распределена и между неказаками. Казакам-погорельцам, семьи которых не имели в станицах рабочих рук, были разрешены отпуска из частей домой на срок до месяца.

Промышленность, слаборазвитая в войске и до Гражданской войны, пришла в её ходе в полный упадок. Не хватало топлива. Показательно, что из 13.000 оренбургских рабочих после оставления города красными осталось 8000[1609]. Таким образом, 5000 человек ушло с большевиками, что, с одной стороны, лишило оренбургский пролетариат наиболее идейных сторонников большевиков, но с другой — не могло не привести к росту стоимости рабочей силы.

По мере возможности Дутов старался содействовать развитию промышленности региона, интересовался этой сферой. В частности, 7 декабря 1917 г. он открыл съезд горно- и золотопромышленников Оренбургского края[1610]. Однако для нормализации этой отрасли одного интереса было явно недостаточно. Впрочем, нельзя согласиться с оценкой С.А. Щепихина, отмечавшего, что у Дутова было «в районе много заводов, но он их закрыл фактически, так как не имеет ни малейшего представления о[б] их эксплуатации. Сотрудников себе подобрал все своих казаков, среди которых невозможно выбрать специалистов — их нет там. А потому Дутов очень упростил этот вопрос, заводской, он от него просто отмахнулся»[1611].

В составе Войскового правительства существовали агрономический, ветеринарный, дорожно-строительный, кустарный, лесной, землеустроительный, оброчный, статистический, страховой, почвенно-экспедиционный, горный и продовольственный отделы, ведавшие войсковым хозяйством. Конечно, далеко не все инициативы местной власти в отношении промышленности в 1918–1919 гг. удавалось реализовать на практике, но кое-что всё же делалось. При Дутове в Орске заработала обувная фабрика. В Верхнеуральске при содействии правления 2-го военного округа — мыловаренный завод[1612]. В Оренбурге было намечено открытие табачного склада и фабрики. В местечке Кочкарь предполагалось построить патронный завод, на территории 1-го военного округа в 1918 г. намечалось усилить добычу полезных ископаемых. Предполагалось организовать известковый, алебастровый, меловой и кирпичный заводы, однако для этого не нашлось специалистов[1613].

Кожевенное производство, работавшее на нужды армии, истощило запасы сырья. Заготовка леса в 1918 г. в Оренбургской губернии провалилась. При большевиках вследствие бесхозяйственности при сплаве леса по реке Сакмаре были прорваны заграждения, и лес унесло, причём убытки составили до миллиона рублей. Часть леса уже при казаках была передана на восстановление сгоревших станиц. Всё это привело к взлёту цен на топливо, составивших 200% относительно цен 1917 г.[1614]

Топливный кризис незамедлительно отразился на работе нуждавшихся в нефти мельниц и транспорта. После введения хлебной монополии и ограничения свободной хлеботорговли пришла в упадок мукомольная промышленность. Этому способствовал также неурожай 1917 г. в некоторых уездах и установление ненормальных твёрдых цен на хлеб, а затем их изменение. Хаос в организации поставок хлеба приводил к убыткам и спекуляции зерном. Хлеб вывозился в Ташкент, где выгодно перепродавался по спекулятивным ценам, тогда как сама Оренбургская губерния была на грани голода.

Вообще в Оренбургской губернии существовали такие отрасли промышленности, как добыча соли, угля, выделка железа, валяной обуви, масла. Все эти отрасли так или иначе пострадали от общегосударственного кризиса и разрухи. При этом население стремилось выходить из положения, в результате чего начался рост кустарной промышленности. К слову сказать, подобные мелкие и средние предприятия в Сибири и на Дальнем Востоке при белых составляли до 80% всего промышленного потенциала[1615].

В 1918–1919 гг. на территории Оренбургского казачьего войска наметились тенденции к огосударствлению существовавшей здесь промышленности и её государственному регулированию. Власть пыталась поставить промышленность под свой контроль, прежде всего, для обеспечения нужд армии. 21 августа 1918 г. Войсковое правительство издало постановление об объявлении собственностью войска илецких месторождений каменной соли[1616]. Это постановление вызвало протест главноуполномоченного Комуча П.В. Богдановича, справедливо считавшего месторождения общегосударственным достоянием, вымежеванным из казачьей территории[1617]. Собственностью войска была объявлена и знаменитая гора Магнитная, а также организованная в Оренбурге большевиками социалистическая сапожная фабрика[1618]. Часть промышленных предприятий горнорудной промышленности летом 1918 г. была взята под управление Временным Сибирским правительством[1619]. Осенью 1918 г. Войсковым правительством было предписано губернской фабричной инспекции произвести учёт металлов и месячную потребность в них различных ведомств, предприятий и населения. Незаявившие о наличии металла в 3-дневный срок подвергались штрафу в размере до 3000 руб., а металл конфисковывался[1620]. Кроме того, Войсковое правительство предпринимало попытки ужесточения контроля за рабочими. Были запрещены стачки, 31 августа 1918 г. издан приказ о борьбе с нарушителями рабочей дисциплины, разговаривающими во время работы и опаздывающими[1621]. В то же время заработная плата рабочих была достаточно высокой[1622]. Есть данные, что на востоке России она составляла 25–40 руб. за 8-часовой рабочий день в зависимости от квалификации рабочего. Для сравнения — фунт хлеба в Омске стоил 70–80 коп., бутылка водки — 6 руб.[1623]

Транспорт также находился в неудовлетворительном состоянии. Одной из насущных задач, стоявших перед Дутовым, являлось соединение территории войска и базы Белого движения на востоке России — Сибири — железной дорогой, для чего необходима была достройка рокадной Троицко-Орской железной дороги. Эта задача была стратегически важной для нормального обеспечения всего левого фланга Восточного фронта белых, а также для снабжения населения Южного Урала всем необходимым[1624]. В связи с отсутствием этой дороги, чтобы добраться из Челябинского уезда Оренбургской губернии в Оренбургский, вместо 250–600 вёрст по прямой приходилось делать крюк в 1500–2000 вёрст. С оставлением в октябре 1918 г. белыми узловой станции Кинель (в районе Самары) Оренбург лишился и такого пути.

Однако задача постройки новой железной дороги не могла быть решена только на местном уровне, требовалась помощь центра. И Дутов приложил немало усилий, чтобы добиться финансирования этого проекта правительством. Атаман ходатайствовал перед Министерством финансов о выделении на осуществление этого проекта 9 миллионов руб.[1625] В декабре 1918 г. ходатайство было удовлетворено, но реализовать проект так и не удалось. К началу Гражданской войны Троицкая железная дорога, строившаяся с 1914 г. (строительство с 1914 г. по осень 1916 г. было прервано в связи с началом Первой мировой войны), представляла собой лишь небольшую ветку, соединявшую города Троицк и Челябинск (кроме того, через Троицк проходила железная дорога на Кустанай — на восток). Между Троицкой железной дорогой (конечная станция Карталы) и Орском оставался недостроенный участок в 375 вёрст. К весне 1919 г. конечные участки дороги удалось продолжить на сто вёрст, но для того, чтобы сомкнуть обе линии, не хватило рельс[1626]. Небезынтересно, что достройка этой железной дороги была осуществлена лишь в 1930-х гг. Кроме того, в период Гражданской войны, несмотря на наличие железнодорожной магистрали, не было полноценного железнодорожного сообщения между Оренбургом и Орском. Дело в том, что эта железная дорога долгое время оставалась недостроенной и заканчивалась лишь на станции Сара в 71-й версте от Орска (всего от Оренбурга до Орска 306 вёрст). По расчётам укладка рельс занимала всего два месяца[1627]. Однако сложность с достройкой линии была связана с необходимостью строительства железнодорожного моста через Урал возле Орска. К 20 декабря 1918 г. на участке Сара — Орск было уложено 40 вёрст рельс, параллельно велось строительство моста[1628]. Оставление белыми этого района зимой 1919 г. не позволило завершить начатое. Летом — осенью 1918 г. поднимался вопрос о достройке железной дороги Уральск — Илецкая Защита (разобрана в годы Первой мировой войны[1629]), которая могла бы связать Оренбургское и Уральское войска[1630]. Однако и этот вопрос решён не был. К тому же казаки и киргизы на этой линии постоянно расхищали шпалы и иные железнодорожные материалы[1631].

Добавлю, что единственная транспортная артерия Сибири — Транссибирская магистраль — в 1918–1919 гг. работала крайне плохо, и даже при наличии железнодорожного сообщения Оренбурга с Сибирью перебои с поставками всё равно имели бы место. Тем более что существовал острейший топливный кризис (для его преодоления на Ташкентской железной дороге в качестве топлива использовали даже кизяк и сушёную рыбу), усугубившийся с переходом в руки большевиков Колтубанского бора. То, насколько сложно было организовать поставки по Транссибу, продемонстрировала командировка полковника В.Г. Рудакова на Дальний Восток в конце 1918 — начале 1919 г.

К 1917 г. Южный Урал являлся одним из ведущих аграрных районов России. Однако в условиях Гражданской войны сельское хозяйство также находилось в кризисном состоянии. В сельской местности в связи с мобилизацией и разрухой остро не хватало рабочих рук, инвентаря, транспортных средств. 1918 г. во 2-м и 3-м округах войска выдался неурожайным. Поголовье лошадей в Оренбургской губернии к 1920 г. сократилось на 16% от уровня 1917 г., правда, худшее было впереди — к 1922 г., в основном из-за голода 1921–1922 гг., сокращение составило 61,3%[1632]. Большинство помещичьих усадеб Оренбургской губернии было разграблено уже в 1917–1918 гг. С падением власти большевиков некоторые бывшие землевладельцы потребовали возвращения утраченной ими земельной собственности. Как и в других регионах, помещики часто обращались за помощью к начальникам воинских частей, которые вмешивались в этот вопрос на стороне землевладельцев. Подобные случаи не способствовали успокоению крестьянства.

В обязательном постановлении Войскового правительства по земельному вопросу от 9 августа 1918 г. говорилось, что землевладелец, произведший посев и запашку, является владельцем урожая. Если посев был осуществлён другим лицом, землевладельцу полагалось выплатить арендную плату и стоимость обработки земли[1633]. Ещё на 1-м Войсковом Круге 26 апреля 1917 г. было принято постановление о том, что все частновладельческие земли (в том числе офицерские и монастырские) переходят в собственность войска (в основном эти земли сдавались их собственниками в аренду), а их владельцам полагался лишь надел в размере общевойсковой душевой нормы[1634]. Это положение было подтверждено постановлениями от 22 августа 1918 г. и от 23 апреля 1919 г.[1635] Излишки земли поступали в войсковой земельный фонд. Дополнительные наделы выделялись за арендную плату. Распределением земли ведали станичные правления, но окончательное решение этого вопроса оставлялось за Учредительным собранием. Целью аграрной реформы было увеличение землепользования земледельческого населения и создание крепких хозяйств[1636]. Всеми вопросами, связанными с земельной реформой, занимались войсковая и окружные земельные комиссии. К сожалению, в историографии встречаются не вполне обоснованные оценки этой реформы. Нельзя согласиться с утверждением о том, что политика в отношении землепользования неказачьего населения была якобы «подчёркнуто благожелательной»[1637]. Наоборот, для наделения землёй неказаков, проживавших в войске, одним из необходимых условий был их переход в казачье сословие[1638]. Нет данных и о том, что предполагалось введение в войске наследственного землепользования[1639]. Такая мера подорвала бы один из важнейших устоев казачества — службу за право пользования земельным наделом. Несмотря на тяжёлую обстановку Гражданской войны, в войске функционировала почвенная экспедиция профессора С.С. Неуструева, обследовавшая к осени 1918 г. половину территории войска. Тем не менее в результате Гражданской войны на территории Оренбургской губернии в постоянной эксплуатации на 1920 г. находилось лишь 23% площади высева 1917 г., а крестьянское хозяйство практически свелось к натуральному[1640].

Законодательство и реальная практика в обстановке братоубийственной войны значительно отличались друг от друга. В станицах широко распространилось незаконное лишение земельных наделов тех казаков, которые жили вне своих станиц[1641]. Колоссальные масштабы в деревне приобрело пьянство, сопровождавшееся ростом преступности. Пьянство широко распространилось и в войсках, в том числе среди офицерского состава. Впрочем, все эти явления были ещё не так трагичны по сравнению с более поздним периодом 1921–1922 гг., когда в доведённом до отчаяния голодом населении Южного Урала, в том числе и казачьем, получило распространение людоедство и трупоедство[1642].

«Главная точка опоры России, — заявлял Дутов в 1919 г., — земельный вопрос. Последнее время под земельным вопросом стали понимать только вопрос о разделе земли, забывая, что, кроме владения землей, нужны средства для её обработки и умение извлекать из земли наибольшую для себя и государства пользу. Взаимоотношения захватчиков земли и её прежних владельцев должны быть, разумеется, урегулированы специальными законами, которые будут и могут быть изданы только Всероссийским национальным собранием. Право на землю для желающего трудиться и работать на земле должно быть священно. Но захват земли в излишке, как это имело место в эти годы, без возможности обработки её собственным трудом, должен быть строго преследуем законом. Потому что это значило бы отнять землю у одних — помещиков, чтобы дать возможность другим счастливым новым владельцам — крестьянам — опять угнетать тех крестьян и батраков, которые оказались обделёнными землёй. Дав народу землю, надо ему дать и возможность ею разумно пользоваться. Нужны земледельческие машины, нужны сельскохозяйственные школы, нужна помощь по сбыту хлеба и регулировки цен на хлеб, нужны правительственные ссыпные пункты и т.д.»[1643].

Для снабжения войск по согласованию с казачьими представительными органами Дутов осуществлял платные реквизиции продовольствия[1644]. Непосредственно реквизиции проводились станичной администрацией. Ещё 25 марта 1917 г. была упразднена свободная хлебная торговля, что повлекло за собой крупномасштабную скупку хлеба и нелегальную спекуляцию. Много хлеба уходило и на подпольное винокурение, причём сами казаки в этой связи неоднократно просили восстановить казённую винную монополию[1645]. Уже осенью 1917 г. Дутов поставил под свой контроль губернские продовольственные органы. 14 ноября 1917 г. Войсковым правительством было объявлено о сдаче на ссыпные пункты хлеба, причём не сданный к 1 января 1918 г. хлеб реквизировался по твёрдым ценам и вывозился за счёт владельцев[1646]. Дутов выступал как сторонник твёрдых цен на хлеб при сохранении свободы торговли. В такой позиции было некоторое противоречие, подрывавшее политику хлебной монополии. Кроме того, противоречие было и в том, что он одновременно являлся атаманом и главноуполномоченным Министерства продовольствия, т.е. служил и государству, и войску. На практике это приводило к поощрению реквизиций излишков у крестьян и защите казаков.

Блокада Оренбурга П.А. Кобозевым в конце 1917 г. — начале 1918 г. значительно ухудшила ситуацию с продовольствием в Оренбурге. Сам Кобозев сбывал этот хлеб по дешёвке, создавая себе популярность и одновременно обрекая на голод целый регион. В некоторых станицах в те дни не оставалось ни куска хлеба[1647]. Разумеется, многие винили в этом не Кобозева, а Дутова. Дутов опирался на поставки крупных купцов и промышленников, которые, разумеется, наживались на сделках[1648]. Крестьянский труд обесценивался. Торговля находилась в упадке в связи с разрухой на транспорте, финансовым кризисом и остановкой промышленности в масштабе всего государства.

В связи с восстановлением в 1918 г. свободной торговли хлебом в Оренбургской губернии положение несколько улучшилось. Торговлю контролировали оренбургский торгово-промышленный союз и оренбургская городская продовольственная управа. Разрешение частного предпринимательства благотворно влияло на жизнь населения. Обед из двух блюд в июле 1918 г. можно было заказать в Оренбурге за 4 руб., из трёх — за 5,5 руб., обеды даже доставлялись на дом, в меню предлагались блюда русской и кавказской кухни, мороженое[1649]. Осенью 1918 г. в Оренбурге была организована выдача дефицитных продуктов по умеренным ценам по карточной системе.

Летом 1919 г. Дутов говорил, что «прифронтовая полоса — области Уральская и Оренбургская и Пермская губерния — великая страдалица земли русской. Мы разорены. В Оренбургском войске детишки ходят буквально голые. Ман[уфактуры], чаю, сахару не получ[ают], мы не можем позволить себе эти роскоши. Между прочим, мануфактуру дают по 6 вершков на человека, — количество, из которого не сделаешь даже купального костюма»[1650]. В результате кризиса снабжения огромные масштабы приобрела спекуляция. Для борьбы со спекуляцией Дутов 14 марта 1919 г. запретил вывоз мяса и угон скота из Оренбургской губернии и Тургайской области[1651]. В Оренбурге осенью 1918 г. не было сахара, соли, табака, железа, керосина, спичек. Однако всё это можно было приобрести на толкучем рынке и у спекулянтов по неимоверно высоким ценам. В частности, фунт сахара у спекулянтов стоил 30 руб., пуд соли — 10–12 руб. (государственная цена — 2 руб. 60 коп., в Самаре же стоимость достигала 24 руб.), молоко — 5–6 руб. за четверть, коробка спичек — 75 коп., осьмушка махорки — 7–9 руб.[1652] В то же время цены на хлеб в Оренбурге осенью 1918 г. были в 4–5 раз ниже аналогичных в занятой красными Вятке[1653].