Атаман А.И. Дутов

На совещании заговорщики утвердили состав будущего объединённого правительства трёх стран (Казахстан, Башкурдистан, Казачье государство). Полковник Махин должен был стать главнокомандующим, атаман 1-го военного округа Каргин — Войсковым атаманом Оренбургского казачьего войска[1337], Башкурдистан представлял Валидов, Казахстан — представитель Алаш-Орды в Оренбурге Сейдазим (Сейдазым) Кулмухамедович Кадирбаев (ранее — уполномоченный Комуча по Тургайской области, утверждён в должности 25 июля 1918 г. по представлению Дутова[1338]) и М. Чокаев (пост министра внешних связей), В.А. Чайкин также получил должность в этом правительстве. Позднее он писал, что в Оренбурге принимал «руководящее участие в подготовке восстания против атамана Дутова»[1339]. Есть сведения о нерешительности заговорщиков — в частности, К.Л. Каргин предлагал повременить с арестом Дутова[1340].

Во время совещания в Оренбурге были расквартированы четыре башкирских стрелковых полка (1-й, 2-й, 4-й и 5-й), Атаманский дивизион Оренбургского казачьего войска, 1-й Оренбургский казачий запасный полк, в котором обучались молодые казаки, конвойная сотня и караульная рота, а также артиллерийские и технические части[1341]. Таким образом, у заговорщиков, при опоре на башкирские части, были все основания рассчитывать на победу. Однако поручик Али-Ахмед Велиев (Ахметгали), по характеристике Валидова — татарский купец из Челябинска[1342], донёс о тайном совещании коменданту г. Оренбурга — капитану А. Заваруеву. Тот в свою очередь предупредил об этом главного начальника Оренбургского военного округа Генерального штаба генерал-майора И.Г. Акулинина. Сразу же были приведены в боевую готовность Атаманский дивизион и запасный полк, установлено наблюдение за Караван-сараем и казармами башкирских частей, в распоряжение коменданта города вызваны русские офицеры, служившие в башкирских полках. Однако, поняв, что инициатива перешла к сторонникам Дутова, Валидов в полдень 2 декабря выехал из города, захватив все имевшиеся в наличии вагоны. Он остановился в селе Ермолаевка Оренбургского уезда Оренбургской губернии. Так или иначе, но попытка заговора против власти Дутова и Колчака не удалась.

2 декабря 1918 г. Дутов писал помощнику военно-морского министра по казачьим делам генерал-майору Б.И. Хорошхину: «…меня травят везде и всюду, но, пока я на своём посту, — я не брошу борьбы, как бы тяжело и обидно подчас ни было. Казаки меня понимают. В самом Оренбурге тоже имею сильных врагов — атамана Каргина и полк[овника] Махина. Характеристику обоих спросите у Анисимова; я писать не буду: долго и много надо говорить. Башкурдистан сошёл с ума и выразил неподчинение адмиралу; ну, да я очень-то не буду разговаривать, а вы там устройте так, чтобы им не давали денег на их дела, ибо это преступление — жить на российских хлебах и вести интригу и не подчиняться власти. Полки свои втянули в политику, и мне много приходится тратить времени и труда, чтобы всё это улаживать. Алаш-орда тоже шипит, а татарва уже заявила свой нейтралитет. Противно это всё. Валидов — это одна сплошная глупость и недоразумение. Работы так много, что последние нервишки кончаю и устал безумно…»[1343]

В дальнейшем судьбы заговорщиков сложились по-разному. Полковник Махин получил от штаба Юго-Западной армии предписание отправиться в Омск, ему была гарантирована полная безопасность. Из Омска через Владивосток он выехал за границу[1344]. В командование Ташкентской группой вступил генерал-майор Г.П. Жуков. Башкирские части были выведены из Оренбурга на усиление Северного участка Юго-Западной армии, прикрывавшего территорию Башкирии[1345]. По имеющимся данным, атаман Каргин ездил по округу и агитировал казаков переходить к большевикам[1346], он по постановлению окружного съезда 1-го военного округа был смещён со своей должности и даже попал в тюрьму, в отсутствие Дутова выпущен, затем вновь арестован и отправлен в Ставку[1347], позднее попал в плен к красным под Иркутском и, по некоторым данным, расстрелян в 1921 г. по приговору военного трибунала 5-й армии. Чокаев с супругой отправился в Гурьев и далее в Баку. Вадим Чайкин уехал вместе с ними[1348]. А.-З. Валидов через некоторое время перешёл на сторону большевиков.

После провала оренбургского заговора новые попытки выступлений не прекратились. Под влиянием воззваний оппозиционеров группа офицеров и казаков 4-й сотни 16-го Карагайского атамана Дутова полка повела агитацию против Колчака[1349]. Руководители выступления были арестованы и отправлены с фронта в Оренбург. Наказания для них, чтобы не разжигать противоречия ещё больше, были ограничены дисциплинарными взысканиями[1350].

Есть данные о том, что Валидов в декабре 1918 г. установил из Ермолаевки связь с Уфой посредством летучей почты, доставка корреспонденции занимала менее суток[1351]. Кроме того, он встречался с неким офицером Кондратьевым — доверенным лицом Н.Д. Авксентьева, отвечавшим за связи с башкирским правительством. Возможно, что после высылки членов Директории за границу он представлял при Валидове интересы оставшихся на свободе эсеров. По крайней мере, он считал, что диктатура Колчака долго не продержится и власть вновь вернётся к сторонникам Учредительного собрания. Этот же офицер передал башкирам оружие, спрятанное на Усольском заводе[1352]. Конечно, все эти инициативы нельзя сравнивать по масштабам с попыткой переворота в Оренбурге. Вместе с тем, как справедливо отмечал Г.К. Гинс, победа не была окончательной: «Правительству Колчака всё время пришлось вести борьбу на два фронта: с большевиками и эсерами»[1353].

В свете вышеприведённых фактов становится совершенно ясной несостоятельность тезиса советской историографии о том, что против большевиков эсеры боролись всерьёз, тогда как против белых как будто бы «понарошку»[1354]. На самом деле происходило прямо противоположное — в конце 1918 г. эсеры пришли к прекращению борьбы с большевиками и всемерно стремились к свержению диктатуры Колчака, считая большевиков куда менее опасным противником. Доказательством тому уфимские переговоры группы эсеров во главе с В.К. Вольским с большевиками в январе 1919 г. (справедливости ради отмечу, что эсеровские организации почти сразу после этих переговоров поспешили от них откреститься и назвать переговорщиков провокаторами[1355]). Эта постоянная борьба стала одной из причин неудачи Белого движения на востоке России и привела в начале 1920 г. к гибели адмирала А.В. Колчака. Однако политическая близорукость эсеров привела их к закономерному финалу.

Весьма показательны судьбы эсеров — участников борьбы с Колчаком и их товарищей по партии, восстававших в 1918 г. против большевиков. Если в отношении первых со стороны колчаковцев невозможно даже употребить слово «репрессии», то совсем иная ситуация во втором случае — большевики своих врагов не щадили.

Ведя подрывную работу против армии адмирала Колчака, представлявшей в 1918–1920 гг. наиболее мощную антибольшевистскую силу на востоке России, эсеры и их сторонники фактически потворствовали большевикам (несмотря на антибольшевистскую демагогию). После окончания Гражданской войны многие из них оказались выброшенными за пределы страны и всеми забытыми. Впрочем, некоторые из них нашли себе новое «достойное» амплуа — стали работать на польскую (Чокаев[1356]) или советскую (Валидов[1357], Махин[1358]) разведку.

Здесь можно привести, на мой взгляд, вполне справедливое высказывание из антиэсеровского политического памфлета, составленного неким В. Ферганским во Владивостоке в 1921 г.: «Партия эсэров в течение четырёх лет русской революции сыграла роковую для русского народа роль. Эсэры систематически взрывали все возникавшие на территории Совроссии национальные государственные образования. Добравшись до власти и не будучи в силах удержать её в своих руках, эсэры позорно капитулировали перед коммунистами. Преступная, предательская, антинациональная работа»[1359]. Генерального штаба генерал-лейтенант К.В. Сахаров весьма ярко охарактеризовал деятельность эсеров: «Едва ли найдётся кто-либо сомневающийся в том, что руководило с самого начала и руководит действиями социалистических партий и их работников. Им важна не Россия и не Русский народ, они рвались и рвутся только к власти, одни, — более чисто убеждённые, фанатики, чтобы проводить в жизнь свои книжные теории, другие смотрят более практически, и им важна власть, чтобы быть наверху, иметь лучшее место на жизненном пиру»[1360]. К сожалению, параллели с современной партийной борьбой кажутся слишком отчётливыми.

Барон А.П. Будберг отмечал в своём «Дневнике»: «Каков бы ни был Колчак, но Омская обстановка выдвинула его к власти, к власти, ведущей смертный бой с большевизмом, и сто раз проклят тот, кто восстаёт на него и этим помогает большевикам…»[1361] Однако эсеры и лидеры национальных окраин в очередной раз поставили свои узкопартийные и узкоэтнические интересы выше государственных, за что впоследствии и поплатились. Несмотря на впечатляющую победу на выборах в Учредительное собрание в ноябре 1917 г., эсеры уже в 1918 г. не получили практически никакой поддержки населения в своей борьбе как с правым, так и с левым лагерем, и в этом нет парадокса — деятели ПСР так и остались теоретиками, проводниками уже упоминавшихся книжных теорий, которым они подчиняли всё остальное. Очевидно, что в условиях Гражданской войны (как и тотальных войн вообще[1362]) при полном напряжении сил воюющих сторон никакого третьего пути, демократической альтернативы, просто не было — победа должна была достаться тому, кто смог в новых, «революционных» условиях оказаться бесчеловечнее, любыми средствами заставить население драться на его стороне. Как показала практика, лучше других это получилось у большевиков. В этом трагизм как самой Гражданской войны, так и Белого движения.

После признания Дутовым Колчака сибирская пресса на все лады расхваливала оренбургского атамана, часто выдавая желаемое за действительное. Впрочем, эти едва ли не «житийные» очерки не только вызывают улыбку критически настроенного читателя, но и содержат некоторые достоверные суждения о личности Дутова. Так, одна из газет сообщала, что Дутов — «боевой офицер, георгиевский кавалер[1363], средних лет, человек твёрдой воли, далёкий от карьеризма, демократ по убеждениям. Отличительным свойством его характера является независимость. На этой почве чехословацкое командование при всех его стараниях не могло привлечь его к тесному сотрудничеству на Поволжском фронте. Атаман остался во главе самостоятельного отряда из казаков и добровольцев, в числе которых много молодых офицеров. Но свои боевые задачи он согласовал с общими задачами борьбы против красной армии и немало помог делу, отблагодарив этим способом чехословаков за помощь, оказанную ими, в свою очередь, Дутову в начале лета… Атаман, по его собственным словам, не задаётся слишком широкими задачами, считая ближайшей своей целью охрану Оренбургского края от разлагающего большевистского влияния. Поэтому он и держится особняком не только от чехословаков, но и от сибирского правительства, а также от бывшего самарского. Зато Дутов всё время находится в тесном контакте с уральскими казаками… В качестве вождя войск Дутов представляет крупную величину. Он решителен, когда нужно, и очень осторожен в остальное время… В отряде Дутова суровая дисциплина. Все отлично одеты, носят старую форму с погонами и кокардами, прекрасно питаются, хорошо вооружены, ладят с населением, всегда трезвы[1364] (чему способствует преобладание среди казаков староверов[1365]), вообще представляют образцовое войско. От Челябинска до Миасса и Троицка дутовцы охраняют железные дороги…»[1366].

…Осенью 1918 г. «в потрёпанном лёгком костюмчике, гол как сокол, багажа никакого, кажется вплоть до зубной щётки»[1367] пробирался на грузовом пароходе «Моряк» из Одессы через Северный Кавказ к старшему брату в Оренбург есаул Николай Ильич Дутов — участник Первой мировой войны. Как свидетельствовал очевидец, Н.И. Дутов «много повидал и испытал, человек не глуп… Вид у него самый несчастный…»[1368]. И далее — «брадобрею работы всегда достаточно. Один Дутов берёт не меньше 20 минут своим бритьём. Борода у Дутова растёт обильно и быстро, и щетина такая твёрдая, что бритва звенит и лишь с громадным трудом делает своё дело. Бритьё это, повторяющееся изо дня в день, привлекает обычно всех спутников и является тем поворотным моментом, когда дурное утреннее настроение сменяется хорошим вечерним»[1369]. Брат Дутова отличался весёлым нравом. По свидетельству очевидца, он оказался «необычайно интересным спутником… мастером на экспромты и сыпящим ими вовсю… Перебрал он буквально всех, а про себя самого он пропел так:

Из Одессы шёл «Моряк», Плавал по Дунаю, И застрял на нём Казак, Для чего — не знаю»[1370].

Удалась или нет его миссия — неизвестно. Достоверно лишь, что в ноябре 1918 г. он добрался до Новороссийска, а далее, вероятно, отправился в Екатеринодар.

«Дело» полковника Рудакова

В начале 1919 г. произошёл конфликт Дутова с членом Войскового правительства Оренбургского казачьего войска В.Г. Рудаковым. Суть этого конфликта до сих пор не вполне ясна. Однако очевидно, что атаман Дутов в этой истории проявил себя далеко не с лучшей стороны. Чтобы разобраться в произошедшем, необходимо для начала представить себе личность Рудакова и его деятельность в войске. Василий Григорьевич Рудаков был ярким представителем оренбургской казачьей интеллигенции начала ХХ в. Он родился 27 февраля 1885 г. в семье казака-земледельца станицы Кичигинской 3-го (Троицкого) военного отдела Оренбургского казачьего войска. До 18 лет жил в станице и занимался хозяйством. В 1903 г. окончил Нижнеувельское двухклассное училище и два года проработал педагогом в казачьей школе. Поступив на военную службу, Рудаков в 1907 г. окончил Оренбургское казачье юнкерское училище, а в 1913 г. — Интендантскую академию в Петербурге. С 1907 по 1910 г. он служил в чине хорунжего в Отдельном Оренбургском казачьем дивизионе, дислоцированном в Гельсингфорсе. Рудаков принял участие в Первой мировой войне, занимался вопросами военного снабжения (занимал должность дивизионного интенданта[1371]), к 1917 г. был награждён пятью орденами и произведён за отличия в три чина. Вопросы военного снабжения не были предметом формального интереса Рудакова, который к 33 годам уже являлся автором четырёх научных работ по этой и близкой к ней тематике: «Органическая химия»; «Военная администрация Германии»; «Продовольствие германской армии» и «Пищевые раскладки Германии»[1372].

Осенью 1917 г. подполковник Рудаков, избранный депутатом, принимал участие в работе чрезвычайного Войскового Круга Оренбургского казачьего войска, проходившего в войсковой столице. 28 сентября совместно с представителями других военных округов депутатами М.А. Арзамасцевым и К.Л. Каргиным он был командирован на казачью конференцию в Екатеринодар[1373], а 2 октября 101 голосом из 145 избран членом Войскового правительства Оренбургского казачьего войска по продовольственному делу, возглавив отдел снабжения[1374]. В период Гражданской войны Рудаков принимал самое активное участие в политической жизни оренбургского казачества. Именно он составил проект конституции Юго-Восточного союза[1375] (по всей видимости, основу проекта Рудаков привёз из Екатеринодара), сторонником идеи которого был Дутов.

По возвращении из командировки 26 октября 1917 г. войсковой старшина Рудаков вступил в должность члена Войскового правительства, а также помощника главноуполномоченного Временного правительства по продовольственному делу в Оренбургской губернии и Тургайской области. Как известно, в этот период должность главноуполномоченного занимал сам полковник Дутов. 31 января 1918 г., вскоре после оставления казаками Оренбурга (18 января), В.Г. Рудаков выступил перед делегатами 2-го чрезвычайного Войскового Круга, собравшегося в Верхнеуральске, с докладом о положении Оренбурга после занятия его большевиками. Как отмечалось в протоколе заседания, «в своём докладе [он] рисует картину событий, происходивших в первые дни занятия Оренбурга большевиками, отмечает жертвы казаков и офицеров, зверски убитых и растерзанных бандитами. Заявляет, что при выезде из Оренбурга на станции Оренбург при обыске у него большевики отобрали 24.000 р. казённых денег, взятых им для доставления в г. Верхнеуральск[1376]. В заключение доложил, что семейства войскового атамана Дутова и некоторых членов войскового правительства большевиками арестовано (так в документе. — А.Г.) и увезено неизвестно куда… Рудаков, дополняя доклад, выяснил роль группы в лице Седельникова, Копытина, Завалишина[1377] и др[угих], захвативших самочинно власть в войске, именующих себя временным Советом Оренбургского войска, причём указал, что лица эти помогли большевикам занять Оренбург, так как сам Кобозев[1378] заявил, что если бы не Седельников, Копытин и др[угие], то большевикам не взять бы Оренбурга»[1379].

2 февраля 1918 г. В.Г. Рудаков вошёл в состав финансовой комиссии Круга для решения вопроса о денежном займе и в тот же день выступил с докладом о продовольственном деле в войске, причём доклад вызвал поддержку атамана Дутова[1380]. На следующий день Дутов и Рудаков ушли в отпуска по болезни, первый — на 2 месяца, второй — на месяц с сохранением содержания[1381]. Оба офицера заявили, что, если Круг прикажет им остаться на службе, они подчинятся этому приказу. Но, несмотря на постановление об отпуске, Дутов и Рудаков не покинули Круг.

Вновь заявил о себе Рудаков примерно через месяц, когда под видом простого казака по заданию Войскового правительства[1382] прибыл в свою родную станицу Кичигинскую и от имени правительства повёл агитацию с целью поднять казаков на борьбу с большевиками[1383]. Из Кичигинской, в которой по решению Войскового правительства расположился 3-й боевой пункт, или узел сопротивления, куда должны были стягиваться отряды самообороны из окрестных станиц, Рудаков разослал по станицам распоряжения о присылке всех имеющихся дружин. Первыми прибыли отряды из станиц Таяндинской и Коельской. Общее военное командование было возложено на есаула В. Степанова. Однако 30 марта 1918 г. кичигинские фронтовики признали советскую власть, и Рудакову пришлось спешно покинуть станицу. 3 апреля командующий восточными отрядами, действующими против Дутова, В.К. Блюхер, заявил казачьей делегации: «Вот до чего Ваше офицерство Вас доводит — Рудаков, кажется, пойман и ваш Дутов скоро будет пойман»[1384]. Однако будущий красный маршал ошибался, Рудакова красным захватить не удалось. Тем не менее он не принял участия в Тургайском походе, в который весной 1918 г. с войсковой территории ушёл сам Дутов и другие члены Войскового правительства. В походе в составе партизанского отряда Оренбургского казачьего войска участвовал сын Рудакова, он погиб при возвращении отряда в бою у станции Кувандык[1385].

После освобождения значительной части войска от большевиков 27 июня 1918 г. Рудаков выступил на Круге объединённых станиц Оренбургского казачьего войска с внеочередным докладом о действиях казаков против большевиков и об охране Оренбурга. Кроме того, он сообщил Кругу о взятии на себя хозяйственной инициативы перед союзными послами[1386] — по всей видимости, речь шла о переговорах с представителями Великих держав по вопросам снабжения оренбургских казачьих частей. Круг постановил вынести Рудакову благодарность за его труды на пользу войска. 3 июля он вошёл в состав комиссии для поверки и учёта денежных сумм и ведения денежных книг, а на следующий день вместе с ещё четырьмя депутатами Круга был командирован в Оренбург для учёта сельскохозяйственных машин и отпуска их пострадавшим станицам, а также в помощь атаману 1-го военного округа К.Л. Каргину[1387].

Рудаков постоянно в работе: в июле 1918 г. он едет в Омск, в августе в составе делегации Войскового правительства — в Самару для доклада членам Комуча о политическом курсе Оренбурга[1388], затем принимает участие в совещании в Челябинске по вопросу о созыве Государственного совещания, в сентябре участвует в самом Государственном совещании[1389] и в работе 3-го чрезвычайного Войскового Круга в Оренбурге. 21 сентября и 3 октября 1918 г. Рудаков выступил на Круге с докладами по продовольственному вопросу, предложив конкретные меры по преодолению возможного голода в войске[1390]. При возвращении Рудакова из Омска в конце июля его попутчиком оказался видный деятель партии социалистов-революционеров Л.А. Кроль, отразивший в своих мемуарах воззрения Рудакова. Кроль вспоминал: «Я ехал в вагоне полковника Рудакова, с которым у нас завязалась серьёзная беседа по поводу методов дальнейшего устроения судеб освободившейся территории. К Комучу Рудаков относился скептически, но с Комучем Оренбургскому войску приходилось сильно считаться из-за материальных ресурсов. К вступлению атамана Дутова членом Комуча — что немало нас всех удивляло — Рудаков относился очень просто: отчего не использовать атаману Дутову своего положения члена Учредительного Собрания для большего влияния в Комуче; имея свою реальную воинскую силу, Дутов фактически независим от Комуча; наконец, Дутов в любой момент, когда это будет выгодно, может так же легко уйти из Комуча, как он в него вошёл. Особые условия казачьего быта, по словам Рудакова, и заинтересованность казачества в сохранении его приводили его к выводу, что если бы удалось в разумном виде создать федерацию, то, пожалуй, это было бы наилучшим исходом. Мысль о создании автономии Горнозаводского Урала с рабочим населением, иного уклада жизни и с иной психологией, чем казачье, Рудаков одобрял. Избавиться от беспокойного элемента и передать его области горнозаводского Урала было бы очень хорошо. Одним словом, в полковнике Рудакове я нашёл сочувствие, и мы тут же, развернув карту Урала, намечали, примерно, границы Оренбургского войска и Горнозаводского Урала, учитывая ещё третью претензию, башкир, имевших в то время своё правительство, поддерживаемое Самарой. По пути мы остановились, встретившись на разъезде с поездом атамана Дутова, ехавшего в Омск… Через час примерно мы двинулись дальше. Вернувшийся от атамана полковник Рудаков сообщил мне, что он передал нашу беседу атаману и что тот в общем тоже сходится с нами во взглядах»[1391].

1 октября 1918 г. по решению 3-го чрезвычайного Войскового Круга Оренбургского казачьего войска Рудаков был произведён в чин полковника[1392]. Однако ещё до официального производства его не раз называли полковником. Чтобы разобраться, он с недоумением телеграфировал Войсковому правительству: «[Из] Моих документов значусь полковником, разве произведён?»[1393] Как выяснилось, произошла ошибка.

Во второй половине ноября 1918 — марте 1919 г. он ездил в командировку в Омск, на совещание казачьих представителей при помощнике военного министра по казачьим делам и далее — на Дальний Восток. С этой поездкой и были связаны основные события его конфликта с Дутовым. Созыв совещания официально мотивировался следующим: «Верховн[ый] Главноком[андующий], принимая во внимание заслуги казачества в борьбе за возрождение России, дабы в дни устроения её не нарушить вековых традиций и особенности быта казачьих войск, с целью урегулирования ряда экономических, хозяйственных, военно-административных и бытовых вопросов, разрешённых и проведённых в жизнь в период всеобщей разрухи войсковыми самоуправлениями крайне разнообразно, а также для выработки общих для всех казачьих войск положений, приказал установить при моём (военного министра. — А.Г.) помощнике по казачьим войскам[1394] совещание из представителей войсковых общественных самоуправлений всех казачьих войск, командируемых Войсковыми Кругами или правительствами по одному от каждого войска… Вице-Адмирал Колчак… 4 ноября 1918 г.»[1395]. Выбор пал на Рудакова в связи с желанием войсковой администрации достичь нескольких целей одновременно: и командировать своего надёжного представителя на совещание, и добиться увеличения снабжения. Именно Рудаков подходил для решения обеих задач — он был одним из высших войсковых чиновников и одновременно специалистом по снабжению.

В Омске Рудаков рассказал о нужде войска в тёплой одежде, вооружении, боеприпасах, подготовленных резервах и моральной поддержке (присылке хотя бы небольшой части другого казачьего войска)[1396]. Рудаков встретился с Верховным Правителем и Верховным главнокомандующим адмиралом А.В. Колчаком, начальником штаба Верховного главнокомандующего Генерального штаба полковником Д.А. Лебедевым и со всеми министрами. Военный министр выделил войску 2 миллиона патронов, перевозившихся из Владивостока, министр финансов сообщил о выделении Оренбургу 5 миллионов руб., ещё 5 миллионов сдано в полевое казначейство Юго-Западной армии, и такая же сумма была обещана в ближайшее время. Рудакову было сообщено, что из Америки ожидалось поступление 600 миллионов руб., из которых 100 миллионов должны были быть направлены Дутову[1397]. Совещание казачьих представителей состоялось 29 ноября[1398].

Одёргивания Рудакова со стороны Дутова начались уже в декабре 1918 г. 11 декабря 1918 г. Дутовым в Омск полковнику Н.С. Анисимову для передачи Рудакову была направлена телеграмма: «Войсковое Правительство, командируя Вас, не дало Вам право рекомендовать [от] имени Правительства кого-либо [на] административные должности и особенно [на] должность Губернского комиссара»[1399]. Почти три недели спустя, 31 декабря 1918 г., Дутов «ввиду перегруженности работой и невозможности без ущерба дела вести столь сложную отрасль Государственного Хозяйства, как продовольствие» назначил Рудакова вместо себя главноуполномоченным Всероссийского правительства по продовольствию Оренбургской губернии, Оренбургского казачьего войска, Тургайской области и Башкурдистана[1400]. Однако в дальнейшем их отношения резко ухудшились.

Причины назначения Рудакова изложены в докладной записке военно-окружного контролёра Отдельной Оренбургской армии С. Жихарева, который писал: «Командующему приходилось выполнять ряд многочисленных обязанностей, вытекавших из совмещения в своём лице других должностей, а именно: Войскового Атамана Оренбургского Казачьего войска, Председателя войскового Правительства и Главноуполномоченного Министерства Продовольствия по Оренбургской губ. и Тургайской области. С 19/20 октября (1918 г. — А.Г.), с учреждением особой должности Главного Начальника Округа, Командующий Армией хотя и был свободен от бремени забот по разрешению вопросов хозяйственного характера, тем не менее многие из этих вопросов им разрешались по-прежнему. В общем по всем означенным выше, а также и по другим вопросам, вообще мало имеющим общего с делом командования армией как таковым, командующий г[енерал]-л[ейтенант] ДУТОВ ежедневно был осаждаем посетителями и просителями, часто ожидавшими очереди по несколько дней. Детальное знакомство со всеми делами, связанными с отправлением означенных должностей, а также выполнение всех многочисленных обязанностей и формальностей, относящихся к этим делам и должностям, было физически невозможно и, несомненно, должно было повести к отрицательным результатам, что не замедлило, например, сказаться на должности Главноуполномоченного Министерства Продовольствия. Выполнение большей части связанных с этою должностью обязанностей было поручено члену войскового Правительства полковнику РУДАКОВУ, при заместителях последнего уполномоченных Нарбуте (по хлебным операциям)[1401] и Орлове (по мясным операциям). Означенный продовольственный орган назначен был обслуживать интересы армии по преимуществу. В распоряжение его поступили эвакуированные с Бузулукского фронта в весьма значительном количестве необходимые для армии продовольственные и иные грузы (пшеница, сахар, мануфактура и проч.). Точных данных о количестве и стоимости означенных грузов установить не представилось возможным ввиду приёма их агентами уполномоченного без участия представителей Государственного Контроля и отсутствия в отчётности уполномоченного точных формальных данных по этому предмету, тем не менее, по частным сведениям, стоимость их определялась до 100, если не более, миллионов. Между тем орган уполномоченного в действительности почти не обслуживал нужд армии (за исключением заготовок мяса, производившихся лишь в последнее время за счёт военных кредитов); эвакуированные грузы также мало были использованы для нужд армии, так как переданы большей частью на удовлетворение нужд населения, главным образом казачьего. Большая часть отчётности уполномоченным не представлена, денежные счета находятся в крайне неурегулированном состоянии, причём даже самим г[енерал]-л[ейтенантом] ДУТОВЫМ заявлено было 17 февраля с/г (1919. — А.Г.) на заседании войскового круга, что имеются данные о наличии разных злоупотреблений по продовольственным операциям, осуществлявшимся полковником РУДАКОВЫМ. Носились слухи о возможных злоупотреблениях и по другим операциям. Означенное выше положение дел могло, конечно, отразиться и на духе чисто казачьей армии, порыв которой мог быть не использован. По отзывам многих, духовной связи с командованием вообще в армии не чувствовалось»[1402].

Еще до возвращения Рудакова из командировки 13 февраля 1919 г. Дутов на заседании Войскового правительства поднял вопрос о его деятельности. 17 февраля оренбургский атаман выступил перед депутатами 3-го очередного Войскового Круга в Троицке с речью, в которой заявил, что Рудаков «выехал в Читу и вёл с Атаманом Семёновым переговоры, не имея на это никаких полномочий. Потом он отправился во Владивосток также без разрешения. Состоя уполномоченным по продовольствию, Полковник Рудаков не сдал отчётов, а между тем денежные обороты по продовольственным операциям превышают десятки миллионов рублей и имеются данные о разных злоупотреблениях»[1403]. В Омске Рудаков получил от оренбургского представителя при Ставке полковника Н.С. Анисимова 500.000 руб. и не представил по ним отчёта. Кроме того, Рудаков, как утверждал Дутов, превысил полномочия, действуя у атамана Семёнова от имени самого Дутова, а затем не подчинился приказу последнего вернуться в войско и самовольно уехал во Владивосток, откуда прислал телеграмму о сложении с себя полномочий члена правительства. По решению Дутова Рудаков был выведен из состава Войскового правительства, снят со всех должностей и должен был быть доставлен в Троицк для расследования и предания суду[1404]. Круг после выступления Дутова принял решение просить Верховного Правителя адмирала А.В. Колчака о немедленной высылке Рудакова в войско.

8 марта Рудаков уже возвратился и выступил перед депутатами Войскового Круга с отчётным докладом о поездке. Ему удалось по низким ценам закупить для казаков мануфактуру и предметы первой необходимости и в десятых числах февраля с большими трудностями отправить их двумя поездами из Харбина в войско. Доход войска должен был составить около 6,5 миллионов руб. Ещё в Омске Рудакову удалось получить на нужды войска 21 миллион руб. и добиться отправки в войско свыше 2 миллионов винтовочных патронов.

Рудаков опроверг обвинения Дутова и заявил: «Господа депутаты!.. На то, что я командирован был только на совещание казачьих представителей, докладываю, что, кроме этого, я выполнял ещё очень много поручений… был… избран для доклада Центральному Правительству о тяжёлом положении Оренбургского Края в финансовом и вообще экономическом отношениях и командирован, несмотря на то что я от этого отказывался, ссылаясь на предпринятые мною большие операции по продовольственному делу… я хлопотал о деньгах на восстановление станиц… согласно распоряжения Командующего Юго-Западной армии Генерала Дутова… испрашивал у Штаба Верховного Главнокомандующего и у Главных Управлений Военного Министерства отпуск вооружения, снаряжения и обмундирования для нашей армии… согласно его же распоряжения… выхлопатывал 20 миллионов рублей для нашей армии… согласно распоряжения Войскового Правительства… я был уполномочен получить 10 миллионов рублей на восстановление погорелых станиц и 1.400.000 руб. на покрытие расхода страхового капитала. И ещё было очень много поручений…»[1405]

Поездка Рудакова на Дальний Восток также не была самовольной: в ноябре 1918 г. Помощником Дутова и главным начальником Оренбургского военного округа на театре военных действий Генерального штаба генерал-майором И.Г. Акулининым ему была дана инструкция во избежание краха оренбургского фронта во что бы то ни стало достать вооружения и денежных средств, хотя бы и на Дальнем Востоке, «ибо в противном случае будет крах войска»[1406]. По мнению Акулинина, которое он высказал, очевидно, уже в период нахождения Рудакова в Омске, такая поездка могла бы способствовать ликвидации «семёновщины». Дал санкцию на поездку и сам Дутов. Кроме того, поехать в Читу и Владивосток Рудакова просил начальник штаба Верховного главнокомандующего Генерального штаба полковник Д.А. Лебедев.

Командировочные документы Рудакова подтверждают его право ехать на Дальний Восток. В рукописном черновике удостоверения № 3902 от 15 ноября 1918 г. указано: «Дано сие Члену Войскового правительства Оренбургского Казачьего Войска Полковнику Рудакову в том, что он командирован в г. Омск в центральное правительство с чрезвычай[ной] важности поручением и секретными докум[ентами], а посему Начальникам дорог и комендантам Станций Российских железных дорог предлагается оказывать содействие в предоставлении Полковнику Рудакову служебного вагона и в прицепке этого вагона к поездам, следующим без задержки при проезде в г. Омск, и при возвращении из командировки к месту служения. Пом[ощник] Вой[скового] Ат[амана] [Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин]»[1407]. В том же деле имеется черновик другого удостоверения Рудакова № 3899, напечатанный на машинке, на бланке Войскового правительства Оренбургского казачьего войска и заверенный войсковой печатью. В нём сообщается: «Предъявитель сего член Войскового Правительства, полковник Василий Григорьевич Рудаков, командирован в г. Омск для участия в созываемом при Помощнике Военного Министра Совещании представителей войсковых общественных самоуправлений казачьих войск для урегулирования ряда хозяйственно-экономических, военных, административных и по войсковому самоуправлению вопросов, а также и для всестороннего (выделенный курсивом текст зачёркнут. — А.Г.) освещения пред Всероссийским Временным Правительством положения в Оренбургском крае»[1408]. Далее в текст внесена столь значительная правка, что необходимо привести оба варианта. Машинописный текст следующий: «Кроме того, полковнику Рудакову поручено войти в сношение с представителями Японии в отношении военного снабжения Оренбургского войска, что удостоверяется подписью с приложением войсковой печати. Председатель Войскового Правительства и Войсковой Атаман, Генерал-Лейтенант [А.И. Дутов (подпись отсутствует. — А.Г.)]. Члены Правительства, Полковник Шангин. Войсковой Секретарь Г. Иванов»[1409]. Внесённая от руки правка выглядит следующим образом: «Причём полковнику Рудакову разрешено по (выделенный курсивом текст зачёркнут. — А.Г.) необходимости отъезда его из Омска по делам службы ранее окончания созываемого при (выделенный курсивом текст зачёркнут. — А.Г.) сессии указанного выше совещания полномочия свои передать полковнику Н.С. Анисимову. Что удостоверяется подписью с приложением войсковой печати»[1410]. Оба варианта, таким образом, не исключали отъезд Рудакова на Дальний Восток, тем более что в первом из них шла речь о японцах.

Ещё один документ от 14 декабря 1918 г. разграничивал полномочия полковников Анисимова и Рудакова: «В целях установления правильного взгляда [в] правящих кругах Омска на Оренбургского представителя полковника Анисимова, изменившегося [с] прибытием [в] Омск полковника Рудакова, Войсковое Правительство заявляет, что полковник Рудаков был командирован [в] Омск исключительно (выделенный курсивом текст зачёркнут. — А.Г.), главным образом, для всестороннего освещения положения [в] Оренбургском крае и войске пред Центральной властью, участие [в] совещании при помощнике Военного министра Рудакову было поручено [с] целью ознакомления [с] постановкой казачьего вопроса вообще [и] личного доклада Войсковому Пр[авительст]ву, ибо вызов [в] Оренбург для этой цели полковника Анисимова Войсков[ое] Пр[авительст]во считало невозможным, поэтому полномочия полковника Анисимова командированием полковника Рудакова нисколько не умаляются»[1411].

Переговоры в Чите с раненным в обе ноги и руку осколками бомбы (в результате покушения 19 декабря 1918 г. в Мариинском театре Читы[1412]) Семёновым 22 декабря 1918 г. Рудаков вёл от себя лично, а не от имени Дутова, причём Семёнов предложил направить на Оренбургский фронт забайкальские казачьи части (бригаду, в перспективе же речь шла о направлении под Оренбург конной дивизии, бригады пехоты, конно-артиллерийского дивизиона, инженерного и железнодорожного батальонов и трёх бронепоездов[1413] — до трети имевшихся в Забайкалье сил[1414]) и бесплатно осуществить поставку военного имущества. Военное имущество (400 винтовок, 48.000 патронов, 20.000 фуфаек, 30.000 поясных ремней, 10.000 брезентовых патронташей, 10.000 котелков, 1000 ружейных ремней, 500 кобур, 600.000 аршин мануфактуры и т.д.) было отправлено в войско. Кроме того, Семёнов согласился подчиниться Дутову и тем самым Колчаку. Примирение Колчака и Семёнова при посредничестве Дутова резко повышало авторитет оренбургского атамана, значительно укрепляло белый лагерь на Востоке России, а кроме того, вело к усилению Оренбургского фронта за счёт забайкальских частей, которые предлагал Семёнов. Однако Дутов не взял на себя бремя быть посредником между Читой и Омском, хотя имел все шансы на успех. Более того, во время разговора с Рудаковым 24 декабря 1918 г. по прямому проводу он в угоду политическому моменту заявил: «Помощь Семёнова нам не нужна»[1415]. Несмотря на отказ Дутова, товары от Семёнова войско получило, однако забайкальские казаки на Южный Урал так и не были посланы[1416]. Спустя неделю после этого разговора, как уже говорилось выше, Рудаков получил от Дутова новое ответственное назначение. Таким образом, до конца 1918 г. у оренбургского атамана не было претензий к своему помощнику, в том числе и в связи с вопросом о Семёнове.

Из Читы Рудаков выехал во Владивосток, куда прибыл 2 января 1919 г. Здесь он встречался с генералами П.Г. Бурлиным, В.И. Волковым, П.П. Ивановым-Риновым, Г.Д. Романовским и Д.Л. Хорватом, многими региональными общественными деятелями. Кроме того, во время командировки Рудаков неоднократно встречался с представителями союзников и из этих встреч смог сделать правильный вывод, что они готовы оказывать белым материальную помощь, но на помощь людьми рассчитывать нельзя. Уссурийские казаки передали Рудакову для оренбуржцев 3000 винтовок, 10.000 башлыков и 1000 тёплых халатов для раненых[1417], владивостокские предприниматели пожертвовали на нужды войска до 2 миллионов руб. Рудаков содействовал закупке и вывозу с Дальнего Востока товаров, заготовлявшихся там для войска, часть из которых должна была быть закуплена и доставлена ещё в конце 1918 г., но из-за разрухи на железной дороге доставлена не была. Таким образом, войско получило три вагона медикаментов, несколько вагонов бумаги для Войскового издательства и другие товары. Кроме того, с Дальнего Востока удалось вывести много товаров, предназначенных оренбургским организациям, предприятиям, штабам, воинским частям и станицам (штабу Отдельной Оренбургской армии, штабу Оренбургского военного округа, окружному интендантству Оренбургского военного округа, окружному правлению 1-го военного округа; Войсковой сапожной фабрике, оренбургскому мыловаренному заводу, станицам Кичигинской, Ключевской, Крутоярской, Луговской, Таналыцкой, Усть-Уйской, окружному атаману 3-го военного округа, башкирским частям, 2-й гаубичной батарее и другим адресатам). Были взяты товары и для сибирских казаков. В общей сложности удалось вывезти 56 вагонов. Таким образом, в условиях почти полного хаоса и разрухи на Транссибирской железной дороге Рудаков, преодолев множественные препоны, смог снабдить войско значительным количеством товаров первой необходимости, что нельзя не поставить ему в заслугу. Кроме того, заботясь о выгоде войска, он смог обеспечить ему значительную прибыль при предстоявшей продаже закупленных товаров.

По словам самого Рудакова, «что касается пущенных по моему адресу ещё бесконечного множества самых нелепых обвинений… я заявляю, что это гнусная клевета и я даже не нахожу нужным на это отвечать, ибо это ниже моего достоинства. Как видите, всё заявление (Дутова. — А.Г.) является каким-то сплошным недоразумением. Действия я свои считаю совершенно законными и правильными, направленными всецело ко благу казаков и Родины вообще… я сделал для войска всё, что было в моих силах. Я отдал войску всё своё знание, всю энергию, всё своё здоровье, я отдал самое для меня дорогое — моего сына… Теперь у меня осталась только моя честь. И вот Вы, для кого я всё отдал, отнимаете у меня последнее — мою честь, нет, этого я Вам не отдам, ибо честь моя дороже моей жизни»[1418]. Протоколы заседаний Войскового Круга скупо свидетельствуют о том, что доклад Рудакова вызвал продолжительные горячие прения, после чего была принята резолюция о переходе к очередным делам. Во всяком случае, Рудаков не был арестован, что уже свидетельствует о недоказанности обвинений в финансовых злоупотреблениях. Однако в составе Войскового правительства его так и не восстановили.

Получается, что обвинение Рудакова в том, что он «не представил… отчёта» о затратах, было вовсе не основным в речи Дутова. Рудаков в декабре 1918 — феврале 1919 г. направил Войсковому правительству и Кругу восемь телеграмм с отчётами о своей работе, так что войсковая администрация была осведомлена о его действиях. Разумеется, спустя 85 лет после рассматриваемых событий ни доказать, ни опровергнуть наличие злоупотреблений со стороны Рудакова невозможно.

Вместе с тем оренбургского атамана больше всего возмутил факт самовольного, с его точки зрения, отъезда Рудакова в Читу для переговоров с Семёновым. По сути, Рудаков стал жертвой переменившейся политической обстановки и личных опасений Дутова. Когда его в середине ноября 1918 г. направляли в командировку, ни о каком конфликте Семёнова с верховной властью речь не шла. Предложение Семёнова признать Дутова в качестве Верховного Правителя сильно компрометировало последнего перед Колчаком и его окружением. Визит же оренбургской делегации к мятежному атаману в Читу мог и вовсе быть воспринят Омском как попытка объединения казачьей оппозиции, что могло плохим кончиться для самого Дутова. Оренбургский атаман опасался, возможно не без оснований, что в Ставке в связи с действиями Рудакова усомнятся в его собственной лояльности (при этом проехать в Читу, чтобы продвинуть оренбургские грузы, Рудакову посоветовал не кто иной, как Д.А. Лебедев), и стремился не запятнать свою репутацию верного сторонника центральной власти. Дутов отлично понимал, что без поддержки омской Ставки его положение весьма непрочно, поскольку снабжение Отдельной Оренбургской армии всецело зависело от контролировавшего железную дорогу Омска. Поэтому оренбургский атаман предпочёл в угоду собственному спокойствию предать своего помощника. В своей ответной речи Рудаков аргументированно ответил на все обвинения Дутова. Более того, его поездка, как выяснилось, принесла ощутимую пользу войску. Но это уже не имело значения.

Буквально на следующий день после обсуждения на Круге, 9 марта 1919 г., Дутов приписал к своему письму Колчаку следующий постскриптум: «К Вам устроился в Ставку полков[ник] Рудаков, бывший член Войск[ового] правительства и мой помощник по продовольствию, я едва[-]едва от него отделался, считаю долгом предупредить, что много говорит и как будто дело, но очень и очень любит деньги, очень ловок, хитёр и замешан в некрасивых сношениях с германскими агентами через жену польку»[1419]. Вряд ли Рудакову с подобной характеристикой удалось задержаться в Ставке.

На мой взгляд, этот отрывок свидетельствует далеко не в пользу оренбургского атамана, обнаружившего своё злопамятство и продолжившего возводить поклёп, теперь уже очевидный, на своего бывшего соратника. Зато доказательство лояльности Верховному Правителю было налицо, и оренбургский атаман мог быть спокоен за своё положение. Однако Дутов этим не ограничился и в письме Колчаку от 22 марта не преминул вновь кинуть камень в адрес Рудакова: «В Челябинск к нам прибыло два маршрутных поезда из Сибири с мануфактурой. Мы её получить не можем, ибо требуют с нас оплаты таможенной пошлины и акциза, тогда как Китайское правительство освободило этот груз от всяких налогов, и население, ждавшее этих поездов, теперь принуждено отказаться от мысли использовать этот так трудно приобретённый, товар, ибо таможня заявила, что досмотр продолжится около 3-х месяцев. Я, конечно, не сомневаюсь, что в этих поездах привезён и контрабандный груз; их вёл Полковник Рудаков, о котором я Вам докладывал, и вполне допускаю злоупотребления. Поэтому Круг и назначил Комиссию — принять эти вагоны и всё, что окажется не по нарядам, — реквизировать для армии. Мы сами стараемся пресечь злоупотребления и помочь Центральной Власти и никогда не станем на скользкий путь сепаратизма. Я не знаю, какое впечатление произведёт на Вас моё письмо, но Атаман Дутов никогда не врал и клеветничеством не занимался, а говорил всегда правду в глаза, не считаясь ни с положением, ни с чином, преследуя лишь интересы горячо любимой Родины и борясь за её честь, не ожидая никаких наград и не добиваясь никаких постов»[1420]. По всей видимости, деятельность Рудакова ассоциировалась у Дутова с сепаратизмом Семёнова, иначе непонятно, к чему вообще фраза о сепаратизме. Особенно анекдотично сразу после упоминания об оклеветанном Дутовым Рудакове выглядит фраза первого о том, что он «клеветничеством не занимался, а говорил всегда правду в глаза».

Позднее Рудаков числился прикомандированным к Управлению Главного полевого интенданта штаба Верховного главнокомандующего (на 5 апреля 1919 г.). В нашем распоряжении есть данные о том, что 22 июля 1919 г. он был зачислен в резерв чинов интендантского отдела Восточно-Сибирского военного округа. По свидетельству Г.В. Енборисова, Рудаков в начале 1920 г. в чине генерал-майора служил в Чите у атамана Г.М. Семёнова[1421], с которым познакомился ещё в свою командировку на Дальний Восток. Действительно, есть данные о том, что в марте 1920 г. генерал-майор Рудаков состоял в Главном управлении по казачьим делам Российской Восточной окраины — у атамана Семёнова[1422]. Сведения о дальнейшей судьбе Рудакова крайне противоречивы, и однозначно сказать, относятся ли они именно к нему или к его однофамильцам, невозможно. Дело в том, что в Белом движении на Востоке России участвовало несколько старших офицеров Рудаковых, из которых наиболее известен генерал-майор Б.А. Рудаков, служивший, как и наш герой, по интендантскому ведомству, что, разумеется, значительно осложняет поиск. По некоторым данным, В.Г. Рудаков позднее оказался в эмиграции в Шанхае[1423]. Позднее, по всей видимости разочаровавшись в Белом движении, Рудаков уехал в СССР[1424].

В случае с Рудаковым Дутов, пойдя по пути наименьшего сопротивления, продемонстрировал боязнь ответственности, интриганство и, наконец, предательство своего ближайшего соратника. Столь негативные черты одного из крупнейших казачьих вождей периода Гражданской войны не могли не повлиять на общий исход Белой борьбы на Востоке России.

Падение Оренбурга и разложение армии

После падения Бузулука в конце октября 1918 г. на фронте армии Дутова наступило относительное затишье. Как впоследствии писал Генерального штаба генерал-майор С.А. Щепихин, на всём Восточном фронте осень 1918 г. была периодом «почти полного умирания военных действий: обе стороны были утомлены, питание войск плохо налаживалось, армии находились в периоде реорганизации»[1425]. На фронтах Юго-Западной армии в декабре 1918 г. относительное затишье продолжалось — красные решительных действий не предпринимали, белые держали оборону ранее занятых позиций. Сам Дутов 2 декабря 1918 г. в письме генерал-майору Б.И. Хорошхину отметил, что «про наши дела сейчас трудно что-либо определённое сказать. Вчера я беседовал с Вами по аппарату и высказал свою боль. Настроение казаков хорошее, обмундирование достаю, хотя прибегаю к крутым мерам — раздеваю на улице господ-граждан. Нет винтовок и нет патронов — вот горе и беда. Думаю, что Вы знаете это и парализуете это, как позволяет обстановка. Нам всё надо, нужды наши Вам известны и надоели выше головы. Я уверен, что Н.С. Анисимов[1426] поставил Вас в полный курс наших недостатков и Вы их устраните. Повторяться не буду»[1427]. Помощи от союзников так и не поступило. Тщетно представитель французской военной миссии капитан французской службы З.А. Пешков (старший брат Я.М. Свердлова и приёмный сын М. Горького) заверял казаков, что «нельзя ждать помощи завтра, но она во всяком случае есть и будет и людьми, и снарядами, и всем…»[1428]. От союзников белые реальной поддержки так и не дождались.

13 января 1919 г. Колчак сообщал американскому консулу Э. Гаррису, что, по данным, полученным от атамана Дутова, из-за эсеровской пропаганды казаки отказываются сражаться[1429].

В декабре 1918 г. — январе 1919 г. попытки контратаковать красных на Бузулукском участке стратегического успеха не имели. 25 декабря Дутов поставил задачу развить наступление на Северном участке для поддержки самарской группы белых (3-я Оренбургская казачья бригада), наступательные действия предполагались и на Бузулукском участке, на других участках намечалось занять оборону[1430].

Вскоре части участка перешли к обороне, а затем стали одну за другой постепенно оставлять станции Ташкентской железной дороги, приближаясь к казачьей территории и к самому Оренбургу. Положение армии Дутова становилось критическим. Приказом Верховного Правителя и Верховного главнокомандующего № 92 от 28 декабря 1918 г. Юго-Западная армия была разделена на Отдельные Оренбургскую и Уральскую армии под командованием генерал-лейтенантов А.И. Дутова и Н.А. Савельева соответственно[1431]. В армии Дутова оставалось два корпуса — I Оренбургский казачий и Оренбургский армейский, который приказом № 94 от 3 января 1919 г. получил номер IV[1432]. 2 января 1919 г. Дутов подписал оперативный приказ войскам армии, возложив на армию задачу активной обороны на Северном и Уральском участках (о выведении этого участка из подчинения Дутову в связи с расформированием Юго-Западной армии командарм ещё не знал) при переходе в наступление на Бузулукском (с 5 января) и Илецком. На Орском участке предлагалось действовать на сообщения красных. Особое внимание Дутов обращал на необходимость наличия резервов за флангами войск.

В преддверии Рождества Дутов организовал заготовку рождественских подарков для войск. 5 января в приказе войскам армии он писал:

«Сегодня годовщина первого дня боёв под Оренбургом.

Ровно год прошёл с того момента, когда казаки, офицеры и сознательные граждане Оренбурга почти безоружны, с ограниченным числом патронов бросились в атаку на большевицкие банды и гнали их за Новосергиевку.

Вспоминая весь этот тяжёлый год, год борьбы, смены настроений, я с глубоким чувством удовлетворения отмечаю бодрость, веру в успех начатого дела и доведения его до конца.

ВОИНЫ! На вас смотрит мир и сердце каждого русского (выделено в документе. — А.Г.) гражданина бьётся радостно, видя Ваши стройные полки и батареи.

Вы возрождённые, закалённые в испытаниях, гордо вынесли чистым и незапятнанным Знамя Русского Государства и национального достоинства.

Ещё немного напряжений, и победа за нами, а с ней покой, мир и благоденствие.

Горжусь в этот исторический для нашего края день стоять во главе войск Юго-Западной Армии и низко кланяюсь Вам, богатыри духа, рыцари чести и патриоты России. Слава Вам, защитникам Родины.

История не забудет Вас»[1433].

11 января 1919 г. атаман писал главнокомандующему Вооружёнными силами Юга России Генерального штаба генерал-лейтенанту А.И. Деникину на Белый Юг (письмо № 1328): «…Наше войско сепаратических стремлений не имеет и борется за всю Россию. На Вашу Армию мы возлагаем большие надежды и полагаем, что только Вы и решите окончательно судьбу России. Ваша Армия находится на юге и имеет всё под рукой. В Ваших руках уголь, железо, нефть, лучшие пути сообщения, сравнительно короткое расстояние до Москвы. Кроме того, Вы имеете возможность, владея Чёрным морем, получить всевозможные пополнения и припасы…»[1434]

На Ташкентском направлении 29 декабря 1918 г. красные повели наступление. Один из его участников, простой чернорабочий, с уважением отмечал, что «казаки не отдавали ни одну пядь земли без боя»[1435]. Особым ожесточением отличался бой у станции Мёртвые Соли, проходивший при 30-градусном морозе. Многие красноармейцы были одеты лишь в ботинки и шинели. По разным свидетельствам, в этом бою красные только обмороженными потеряли от 400 до 800 человек[1436]. После боя под Мёртвыми Солями серьёзного сопротивления большевикам на Ташкентском направлении уже не было.

12 января 1919 г. белыми был оставлен город Илецкая Защита, в этот же день Дутов издаёт приказ о необходимости парировать наступление красных встречными ударами. 20 января 1919 г. белые во исполнение приказов Дутова от 12 и 14 января предприняли неудачную попытку рейда на Актюбинск в тылу красных. Предлагалось очистить заблаговременно заготовленные позиции от снега. Однако было уже поздно.

Поздравляя войска с Новым годом, Дутов писал 13 января:

«Тяжёлый 1918 год отошёл в вечность, много горя и слёз унёс он с собою. Много лишений, тревог и боевого труда пришлось пережить и Вам защитники правды — верные сыны измученной отчизны.

Много событий стало лишь воспоминаньем, но Ваши подвиги, Ваши славные дела всегда будут живы.

Приветствую Вас с Наступающим Новым Годом, всей душой желаю Вам скорейшей победы над позабывшим Бога и совесть врагом.

Верю глубоко и твёрдо, что ещё несколько усилий, и Вы будете окончательными победителями, увенчав себя вечной славой, завоевав себе заслуженный покой и отдых.

За Ваши самопожертвования, подвиги и верность долгу Вас будет благословлять Русский народ, а сыны и внуки вспоминать с гордостью и уважением.

Верю, что грядущий год будет светлым и радостным торжеством правды и порядка, годом отдыха после бранных трудов.

Так напрягите же ещё свои силы для общего блага, для общего счастья!»[1437]

14 января 1919 г. на Бузулукском направлении оставлена станция Новосергиевская. Задержаться на её рубеже, где осенью 1918 г. возводились укрепления, войскам не удалось. В этот же день был издан очередной оперативный приказ войскам армии. Общей задачей армии была установлена активная оборона и развитие решительных действий к северо-западу и к югу от Оренбурга, в том числе на сообщения противника[1438]. Бои на Ташкентском направлении в январе носили поистине героический характер. Весной 1919 г. Дутов подписал только за эти бои сразу пять представлений к Георгиевскому оружию и ордену Св. Георгия 4-й степени[1439]. Тем не менее положение продолжало ухудшаться.

15 января Дутов приказал закрыть увеселительные заведения Оренбурга, угрожая всякому пьяному поркой. «Роскошь, пьянство и безобразие не могут быть допущены в городе, вокруг которого льётся святая кровь защитников Родины», — писал атаман[1440].

16 января спешно создаётся Мрясовский боевой участок войскового старшины Р.П. Степанова для прикрытия долины реки Большой Ик. Войска в состав вновь образованного участка перебрасывались с ташкентского фронта. 22 января участок вошёл в состав IV Оренбургского армейского корпуса. Дутов в январе запросил помощи у соседней Западной армии[1441].

17 января штаб IV Оренбургского армейского корпуса находился на станции Переволоцкая, на следующий день — уже на последней перед Оренбургом крупной станции Каргала. Опасаясь репрессий со стороны красных, казачье население спешно покидало родные станицы и посёлки[1442]. При этом некоторые казачьи общества заняли откровенно двурушническую позицию, пытаясь заискивать и перед наступающими красными, и перед уходящими белыми.

К примеру, жители станицы Капитоновской в середине января 1919 г. направили своих делегатов и в штаб Бузулукской группы — узнать, как быть дальше, и к красным — с заявлением о том, что станичники были насильно мобилизованы белыми[1443]. Одновременно с этими акциями казаки Капитоновской станицы дезертировали из 4-й Оренбургской казачьей дивизии, действовавшей в составе Бузулукской группы. 25-й Оренбургский казачий полк той же дивизии был совершенно небоеспособен — не подчинялся приказам, при одном слухе о приближении красных оставил станцию Новосергиевскую, обнажив фланг 7-го Хвалынского стрелкового полка дивизии А.С. Бакича, более того, казаки приняли решение отступать только до своих станиц, а при занятии их частями РККА разойтись с оружием по домам[1444].

На мой взгляд, эти случаи были весьма характерны для любых территориальных частей (именно такими являлись казачьи формирования Юго-Западной и Отдельной Оренбургской армий), действующих к тому же на своей территории. Точно так же, для сравнения, в 1918 г. по своим деревням разбегались мобилизованные крестьяне из частей Народной армии. Тем не менее Войсковое правительство 12 января постановило «защищать войско до последнего предела»[1445]. Антидисциплинарные поступки казаки совершали и ранее. В начале января 1919 г. в одном из приказов по армии был упомянут отказ казаков Пластунского дивизиона из состава I Оренбургского казачьего корпуса идти в бой, за что весь личный состав был предан военно-полевому суду с требованием расстрелять виновных немедленно[1446].

Несмотря ни на что, Дутов даже в эти тяжёлые дни продолжал формировать новые части. Из казаков старших возрастов были сформированы 30-й Сакмарский и 32-й Донецкий казачьи полки. В каждом из них было по две конных и четыре пеших сотни. 30-й полк был придан IV корпусу, 32-й — I корпусу[1447]. Позднее оба полка были переданы в IV корпус.

Занятые красными станицы стремились продемонстрировать свою полную лояльность новой власти. Например, станица Павловская, несмотря на мороз, встречала приход красных хлебом-солью и колокольным звоном, народ, в том числе казаки-старики, стоял без шапок с иконами и хоругвями. Впрочем, занимавшие станицу красные, среди которых было много мадьяр и русских атеистов, к подобному приёму отнеслись с искренним презрением[1448].

С целью поддержать уральцев и оренбуржцев Колчак 16 января телеграфировал, что «правительство и союзники напряжённо следят за геройской борьбой казаков с изменниками России большевиками, предавшими разграблению наше государство, предавшими поруганию наши святыни в МОСКВЕ. Мы знаем тяжкие условия борьбы казаков, отрезанных на сотни вёрст от железной дороги. Мы знаем, что помощь Оренбуржцам и Уральцам идёт медленно. Пусть казаки знают, что все напряжённо работают, чтобы спасти их из тяжкого положения. Правительство не допустит гибели Оренбургского и Уральского казачества, являющегося оплотом верности своей Родине. Генерал ДЕНИКИН также с Вашими братьями Донцами и Кубанцами напрягают все усилия, чтобы подать Вам помощь. Передайте Оренбуржцам и Уральцам, чтобы они собрали всё мужество и твёрдо отражали врага, уверенные, что помощь идёт со всех сторон»[1449]. К сожалению, эти красивые обещания так обещаниями и остались.

19 января на сторону красных, захватив пропуска и секретную переписку командира полка, перебежал неоднократно предававшийся ранее военно-полевому суду командир 1-й сотни 25-го Оренбургского казачьего полка, казак Никольской станицы сотник И.Е. Рогожкин. Он поступил на службу в РККА, получил назначение на должность командира конной разведки 212-го Московского полка 24-й Симбирской Железной стрелковой дивизии[1450] и даже отправил через линию фронта письмо своей сотне с призывом в полном составе переходить к красным. Впоследствии этот перебежчик с целью выслужиться перед большевиками заявлял о своей попытке убить атамана Дутова, которую он не осуществил якобы из-за того, что рядом были дети[1451].

Тем не менее даже в эти тяжёлые дни авторитет Дутова среди казаков был достаточно высок. В частности, 17 января 1919 г. казаки станицы Кичигинской 3-го военного округа вынесли постановление: «Мы, нижеподписавшиеся жители-казаки Кичигинской станицы, сего числа обсуждали вопрос текущего момента, а главное о борьбе с предателями родины — большевиками, не могли не обратить своего особенного и должного внимания на те тяжёлые испытания, кои выпали на долю нашего Батьку (здесь и далее — так в документе. — А.Г.) Войскового Атамана А.И. Дутова с Войсковым правительством — перенёсшими все невзгоды и трудности с мужеством, энергией и явной опасностью для их жизни в борьбе на защиту родного казачества и войска Оренбургского… Мы, казаки Кичигинской станицы, восхищаемся стойкостью и мужеством Вашим атаман, в непосильной борьбе с названными наёмниками; мы, видя Ваше умелое руководительство войском и Юго-Западным фронтом; мы надеемся, что испытания, пережитые нами, не придётся уж вновь переживать. А потому смело заявляем Вам, атаман, что мы все готовы во всякое время встать вместе с Вами на защиту родного войска и родины и не положим оружия, пока война с большевиками не будет доведена до конца. Довольно насильникам пить нашу казачью кровь и грабить народные очаги, мы надеемся, что всё казачество твёрдо верит и скажет, что оно не допустит повторения ошибок, происшедших в прошлом году, через которые немало пролито крови и слёз. Да хранит Бог Вас, атаман, правительство и всё казачество»[1452].

Однако отдельные порывы не переломили общей ситуации. В связи с резким ухудшением обстановки на фронте штаб Отдельной Оренбургской армии забил тревогу. 19 января Дутов издаёт новый оперативный приказ о прикрытии подступов к Орской железной дороге и Оренбургу и удержании участка Ташкентской железной дороги между Оренбургом и Актюбинском для недопущения соединения большевистского центра с Туркестаном. Для решения этих задач командующий армией приказывал упорно обороняться на Северном и Бузулукском участках[1453].

В этот же день в 22 часа 30 минут полковник А.С. Бакич получил по телеграфу приказ Дутова держаться во что бы то ни стало. В 23 часа командир IV Оренбургского армейского корпуса получил срочную телеграмму начальника штаба Отдельной Оренбургской армии Генерального штаба генерал-майора А.Н. Вагина: «…Командарм приказал… все силы использовать для занятия указанного… положения, не останавливаясь ни перед какими препятствиями, ибо Оренбург должен обороняться в целях обеспечения его эвакуации…»[1454] Армейское командование до последнего верило в возможность удержания казачьей столицы, так и не сумев заблаговременно завершить эвакуацию города. Командир IV корпуса Генерального штаба генерал-майор В.Н. Шишкин телеграфировал в штаб армии, что в связи с изменой Рогожкина и успехами красных казаки волнуются и «положение становится крайне серьёзным. На Северном фронте по сводке все отступают, суживая выход на Орское направление, отход вверенного мне отряда при данной обстановке считаю единственным выходом»[1455]. На следующий день в очередной директиве штаб армии рекомендовал «начальникам боевых участков и боевых корпусов самыми решительными и беспощадными мерами поддерживать дисциплину в войсках»[1456]. Тем не менее факты массового дезертирства казаков (почти исключительно из состава 24-го и 25-го Оренбургских казачьих полков), а также военнопленных и обозных имели место и в дальнейшем[1457]. Особенно негативно на настроениях казаков сказалась сдача войсковой столицы — Оренбурга.

21 января город был оставлен Отдельной Оренбургской армией, к вечеру того же дня он был охвачен полукольцом красных, а уже на следующий день около 11 часов утра занят наступавшими с запада частями 2-й бригады 24-й Симбирской Железной стрелковой дивизии и прорвавшейся с юга конницей Туркестанской армии (28-й Уральский полк[1458]), причём есть сведения, правда не находящие подтверждения в других документах, что прорыв группы красных из Туркестана был осуществлён на несколько часов раньше[1459]. Кроме того, есть данные о том, что в Оренбурге по соединении двух групп красных командующий 1-й армией Г.Д. Гай арестовал командующего войсками Туркестанской республики Г.В. Зиновьева[1460]. Впрочем, эти сведения из воспоминаний нуждаются в перепроверке.

В ходе Оренбургской операции с 8 по 22 января 1919 г. войска 1-й армии красных захватили 662 пленных, 201 перебежчика, 134 лошади, 4 пулемёта, 4 орудия, 806 снарядов, 28 ящиков с патронами, 25 телефонных аппаратов и другие трофеи[1461]. Количество захваченного имущества не впечатляет. По всей видимости, в данной статистике не учтены трофеи, взятые в самом Оренбурге. В самом городе красным досталось по крайней мере 18 исправных паровозов и около 2000 вагонов. По занятии Оренбурга в городе по распоряжению члена РВС Восточного фронта П.А. Кобозева, уже имевшего большой опыт борьбы с Дутовым, была осуществлена регистрация всех офицеров и казаков[1462].

С потерей Оренбурга, по мнению атамана Дутова, «армия потеряла сердце»[1463]. Тем не менее удалось сохранить артиллерию, обозы, имущество и большинство частей. Белые отходили с упорными боями. Вскоре после оставления Оренбурга Войсковое правительство и атаман перебрались сначала в Орск, а затем в Троицк. Основной задачей армии Дутова было не позволить красным наладить регулярную железнодорожную связь с Туркестаном, поэтому войска должны были бороться буквально за каждый клочок железнодорожного полотна на всё ещё остававшемся под контролем казаков участке между Илецкой Защитой и Актюбинском (от станции Ак-Булак до последней перед Актюбинском станции Курайли[1464]). Стоит подчеркнуть, что недопущение соединения Туркестана с Советской Россией было одной из главнейших стратегических задач армии Дутова и к чести Юго-Западной, Отдельной Оренбургской и Южной армий, которых отдельные современные исследователи считают чуть ли не никчемными объединениями, эта задача успешно решалась вплоть до окончания боевых действий на Южном Урале осенью 1919 г.

Вообще в начале 1919 г. карта боевых действий в районе Оренбурга напоминала слоеный пирог — занятый красными Оренбург, южнее — контролируемый казаками небольшой участок Ташкентской железной дороги в районе станций Ак-Булак — Курайли, ещё южнее — войска Туркестанской группы красных. Сам Дутов, вспоминая этот тяжёлый период, говорил: «Против нас действовала одна из лучших частей большевистской армии… так называемая «железная дивизия» под командой Гая… У них было отличное вооружение, была вначале прекрасная дисциплина. Положение наше иногда бывало очень тяжёлое. Но… я ведь никогда не отчаивался!»[1465]

В январе 1919 г. части Отдельной Оренбургской армии, потеряв связь с Отдельной Уральской армией, были вынуждены отходить на восток, в глубь территории войска. Войска Бакича обошли занятый красными Оренбург с севера и продолжали отходить по правому (северному) берегу притока Урала — реки Сакмары, чтобы выйти из-под флангового удара красных. Отличительной особенностью территории между Сакмарой и Уралом являлось то, что дороги здесь пролегали исключительно по долинам вышеупомянутых рек. Закрепиться можно было лишь на линии рек Большой Ик, Буртя, Касмарка, Бурлы и Киялы, которые зимой не представляли собой серьёзной преграды для красных. По мнению начальника штаба армии Генерального штаба генерал-майора А.Н. Вагина, «рубежи эти, перехватывая все пути с запада на восток и северо-восток, являются для нас единственными оборонительными линиями»[1466].

Командование Отдельной Оренбургской армии осознавало важность удержания рубежа Сакмары. В докладе об обстановке на фронте генерал Вагин указывал на то, что «наиболее вероятными для главных действий противника будут дороги вдоль р. Сакмара и р. Урал, выводящих кратчайшим путём к узлу наших тыловых дорог г. Орску…»[1467].

Красные развивали свой успех, наступая вдоль линии Орской железной дороги. Задачей Отдельной Оренбургской армии в конце января стала «временная оборона для укомплектования, после чего решительное наступление для восстановления связи с Уральской армией»[1468]. Приказом от 24 января Дутов предписывал иметь на каждом участке резервы и при наступлении противника вести активную оборону, основанную на манёвре резервов во фланг наступающих красных, чего они панически боялись[1469].

На рубеже реки Большой Ик частям белых удалось организовать серьёзное сопротивление и продержаться около трёх недель до десятых чисел февраля. Этот факт опровергает утверждение комбрига Ф.Е. Огородникова, что «во всех боях до Орска белые не могли организовать упорной обороны»[1470]. Части IV армейского корпуса выполняли одну из наиболее тяжёлых и ответственных задач — обороняли линию Орской железной дороги[1471].

Дутов, перебравшийся в Орск, 4 февраля призывает казаков собраться с силами и побороть врага:

«Станичники! Наше войско переживает тяжёлые дни. Телеграф и почта работают скверно. Вы не получаете никаких сведений и живёте слухами. Их же распускают, главным образом, большевики или им сочувствующие. Все получаемые Вами известия касаются Оренбурга и будто бы развала нашей Армии. По обыкновению, правду перемешивают с ложью и получается безотрадная картина. Всё это ещё более осложняется и заставляет верить слухам тем, что вереницы обозов, беглецов и эвакуированных учреждений, которые тянутся через Ваши станицы и создают впечатление полного распада. Бежавшая из города интеллигенция и купечество, свободно могущие встать в войсковые ряды, убегая, оправдывают себя в Ваших глазах распусканием самых нелепых сведений.

Я, властью мне данной избранным Вами же Кругом, приказываю всех без исключения, не взирая на чины, возраст, пол и положение: распускающих ложные слухи и позорящих казачество немедленно арестовывать и отправлять в города: Верхне-Уральск, Троицк, Челябинск или ст. Ново-Орскую к атаманам соответствующих округов с протоколом допроса. В то же время требую от станичников и, главным образом, от станичниц сохранения полного спокойствия и помощи мне в деле поимки дезертиров и уклоняющихся от службы на фронте, безразлично, будь то офицер или казак. По долгу совести и обязанности, как Ваш народный избранник, сообщаю, что Оренбург сдан благодаря прорыву и распаду части фронта (курсив документа. — А.Г.). Вина эта лежит всецело на казаках 13 полка из низовых станиц, зачинщицей всего считаю ст. Краснохолмскую, а также предательство казаков 8 полка тех же станиц. Сдачи и перебежки казаков 24 полка из станиц по Самарской жел[езной] дор[оге], главным образом, коноводами явились казаки Алексеевской и Капитоновской станиц. Все же остальные части, не исключая и частей бывшей Народной Армии, остались твёрдо на своих местах и сдержали фронт и заполнили прорыв.

Ныне фронт вполне установлен и ряды предателей, трусов и беглецов пополнены (так в документе. — А.Г.) как стариками, так и другими сознательными казаками. Особенную доблесть и стойкость проявили конные и артиллерийские части казаков 2 Округа. Для усиления нашего фронта сейчас подошли к Армии Сибирские стрелки, пластуны 2-го округа и идут артиллеристы и пулемётчики французы. Как видите, нет места панике и беспокойству. Я, Ваш Атаман, стою на посту и со своей Армией берегу Вас и Ваше достояние. Прошу помнить одно, что тыл и армия не одно и то же. В тылу всё кажется страшным, в армии в это время полное спокойствие. Будьте истыми казаками, и мы не посрамим земли русской и не покроем позором вольного казачества. С нами Бог и правда! Войсковой Атаман и Командующий Армией, Генерал-Лейтенант Дутов»[1472].

Посетив в тот же день медицинские учреждения Орска, атаман пришёл в ужас и в приказе по армии отметил: «За 25 лет службы, протекавших при самых невероятных условиях, я первый раз вижу такой хаос, нерадение, преступное отношение к делу — антисанитарию»[1473].

В такой тяжелейшей обстановке 9 февраля в Троицке открылся 3-й очередной Войсковой Круг Оренбургского казачьего войска, на котором присутствовало 189 депутатов. Первоначально предполагалось созвать Круг 15 января в Оренбурге[1474], затем он был отложен до 28 января, чтобы депутаты могли съездить в станицы[1475], но, как и в начале 1918 г., из-за сдачи города красным это осуществить не удалось. Эта сессия Круга была самой долгой из всех и продлилась аж до 27 июня (с перерывом с 17 апреля по 1 июня 1919 г.). В начале февраля Дутов самоустранился от военных вопросов и, покинув Орск, должен был активно участвовать в работе Круга. На посту командующего армией его замещал начальник штаба Генштаба генерал-майор А.Н. Вагин, начальником штаба временно стал генерал-квартирмейстер Генштаба полковник Г.И. Петрановский-Белаш, должность последнего временно замещал Генштаба полковник И.И. Смольнин-Терванд. Как писал С.А. Щепихин, Дутов, «невзирая на серьёзность общего военного положения, продолжал отдавать предпочтение политике»[1476]. Перед этим, однако, в день открытия Круга атаман издал оперативный приказ армии обеспечивать фланг и тыл Западной армии, держа связь с её левым флангом и не допуская восстановления железнодорожного сообщения Оренбурга с Туркестаном[1477]. Предполагалась активизация действий в районе Актюбинска.

Председателем Круга по традиции был избран М.А. Арзамасцев. В марте в связи с избранием его членом Войскового правительства председателем Круга избрали П.Х. Фомичева. С 12 июня председательствовал А.М. Лукьянов. При открытии Круга Дутов, как и прежде, положил на стол атаманскую булаву в знак передачи верховной власти в войске органу казачьего представительства. Затем, выйдя на трибуну, Дутов вместо речи зачитал своё обращение к казакам, составленное в Орске. Зачитав обращение, Дутов добавил: «Станичники и депутаты, настоящий Круг собрался и, надеюсь, в последний раз при существующих обстоятельствах. В будущем придётся работать, может быть, уже при другой, мирной, спокойной обстановке, когда восстановится закон и порядок. Пребывание Круга в Троицке, а не в Орске, как предварительно намечалось, сделано для того, чтобы близость фронта не могла мешать работе Круга. Войсковой Круг, отлично понимая обстоятельства, своими авторитетными постановлениями и горячим отношением к защите войска скажет своё слово в третий и последний раз»[1478]. Слова Дутова оказались пророческими — «при существующих обстоятельствах» это была последняя сессия оренбургского Войскового Круга. Депутаты Круга выражали надежду на помощь союзников, хотя бы техническую — на помощь людьми уже надежды не было.

Дело генерала Сукина

Изучая документы по истории Белого движения, нельзя не прийти к выводу о том, что внутренние противоречия сыграли весьма неблаговидную роль в его судьбе. Исключения в этом отношении не составляло и антибольшевистское движение оренбургского казачества, во главе которого стоял Дутов. Конфликтные ситуации, возникавшие у Дутова с его соратниками и подчинёнными, не имели единичного или же случайного характера, а являлись своеобразной закономерностью. Выше уже были рассмотрены достаточно острые конфликты, возникавшие у атамана с казачьими офицерами В.Г. Рудаковым и Ф.А. Богдановым. Причиной первого стало стремление Дутова продемонстрировать свою преданность адмиралу А.В. Колчаку в его конфликте с атаманом Г.М. Семёновым, причина второго крылась в противоречиях, возникших летом — осенью 1918 г. между руководителями казаков-повстанцев и самим Дутовым.

К сожалению, дошедшие до наших дней документальные свидетельства обо всех этих внутренних разногласиях являются крайне отрывочными (наиболее острая информация, скорее всего, вообще не фиксировалась на бумаге, тем более что конфликты имели как объективные, так и субъективные причины), позволяющими лишь в самых общих чертах реконструировать ход событий и понять корни тех или иных противоречий. Ниже речь пойдёт ещё об одном конфликте, связанном с именем Дутова.

В начале 1919 г. неудачи на фронте Отдельной Оренбургской армии активизировали деятельность недоброжелателей командующего армией и Войскового атамана генерал-лейтенанта А.И. Дутова в тылу. Одним из них являлся Генерального штаба генерал-майор Николай Тимофеевич Сукин — бывший однокашник Дутова по академии Генерального штаба.

В жизненном пути двух генералов было много общего. Так же как и Дутов, Сукин происходил из казачьей дворянской семьи и окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус. По специальности артиллерист, он затем обучался в Михайловском артиллерийском училище и в академии Генерального штаба. Сукин, судя по его успеваемости в академии Генерального штаба, являлся способным к военной науке, волевым, целеустремлённым и знающим казачьим офицером. Академию он окончил значительно лучше Дутова. По характеристике С.А. Щепихина Сукин — «человек не глупый, хороший математик и усидчивый, но большой кунктатор[1479], без темперамента, без фантазии, даже суховатый. Ему по существу надо быть на штабных должностях большого штаба. Но организатор, особенно по готовым трафаретам, он был недурной… Сукин с женой, весьма непрозрачно державшей его под каблуком, жил недалеко от штаба… «Ну, здравствуй, эс-эр!» — так приветствовал меня Сукин»[1480].

Первоначально Дутов и Сукин дружили. Во всяком случае, Сукин был крёстным отцом дочери Дутова Елизаветы, родившейся в 1914 г. Корни их конфликта следует искать в событиях лета 1918 г., когда Оренбургское казачье войско оказалось искусственно разделённым между двумя правительствами: Комитетом членов Всероссийского Учредительного Собрания, которому подчинился Дутов (территория 1-го военного округа) и Временным Сибирским правительством (территория 2-го и 3-го военных округов). Сукин стал начальником штаба Уральского Отдельного (с 26 августа 1918 г. — III Уральского армейского) корпуса, в состав которого входило немало оренбургских казачьих формирований 2-го и 3-го округов, не подчинённых Дутову, стремившемуся в то же время руководить всеми оренбуржцами. Кроме того, к концу 1918 г. Сукин был практически единственным оренбургским казачьим генералом — генштабистом, который не подчинялся Дутову, мог претендовать на пост Войскового атамана и даже действительно «метил в Войсковые атаманы»[1481]. Для Дутова это был сильный и опасный соперник, к тому же пользовавшийся популярностью у казаков.

Про Сукина в Западной армии сочинили шуточный куплет на мотив знаменитого «Шарабана»[1482]:

Ханжин, папаша, ты нас не трогай, — Ведь мы пойдём своей дорогой. Вот из Сибири нависли плети, И стали Сукина мы дети.

Есть данные о том, что уже в начале 1918 г. Н.Т. Сукин вёл агитацию против Дутова в станице Требиатской[1483]. 2 декабря 1918 г. Дутов жаловался помощнику военно-морского министра по казачьим делам генерал-майору Б.И. Хорошхину на Н.Т. Сукина, тогда начальника штаба III Уральского армейского корпуса, «сидящего в Челябе[1484] и не желающего мне подчиниться из-за самолюбия: как же — однокашник, баллами выше меня по списку, и вдруг такой ужас; но хуже всего то, что его жене это никак неприемлемо. Эх, счёты, счёты! а где же Родина и где любовь к казачеству»[1485].

Не оставался в долгу и Сукин. О том, что он всегда интриговал против Дутова, вспоминал и полковник М.Ф. Воротовов[1486]. Как полагал генерал Щепихин, «эти два оренбургских медведя давно не поладили. Дутов, видя в умном, но тяжеловатом на подъём Сукине своего конкурента, подверг его полк[1487], пришедший с фронта не в особенно хорошем виде, расформированию, а самого Сукина остракизму. Более полугода обиженный Сукин таил в себе месть и случай представился на днях. В Оренбург пробрался от Атамана Семёнова некто ротм[истр] Закржевский с кипой антиколчаковской литературы; между прочим с известной брошюрой «Атаман Семёнов и Колчак», в которой первый превозносится, а второй поносится до невероятия. Этот тип, Закржевский, попался контрразведке Сукина и был им арестован. Вся литература и, между прочим, соблазнительные письма Семёнова к Дутову были отобраны и посланы в Ставку. Тот факт, что Дутов не только не догадался сделать с Закржевским то же, что сделал Сукин, но, наоборот, обласкал посла от брата Атамана, наводит известную тень на Дутова и ставит под большое сомнение искренность признания им Диктатора»[1488].

Кроме того, в преддверии 3-го очередного Войскового Круга Оренбургского казачьего войска он, теперь уже командир VI Уральского армейского корпуса, Генерального штаба генерал-майор, сообщал начальнику штаба Западной армии Генерального штаба генерал-майору С.А. Щепихину, что «Дутов страшно волнуется. Оправдывая себя, ругает соседей справа — башкир и слева — уральцев, причём относительно башкир допустил явную неправду, донеся, что они разбежались, между тем они держат 60 вёрст фронта, то же, вероятно, и с уральцами, но проверить нельзя. Дутов вызывает [Н.С.] Анисимова[1489] на подкрепление, боится, его забаллотируют, страшно нервничает»[1490]. Тем не менее, как показали дальнейшие события в отношении башкир, вскоре перешедших к красным, Дутов был недалёк от истины.

В феврале 1919 г. Сукин направил в адрес Войскового Круга, депутатом которого он был избран, докладную записку с резкой критикой политики Дутова и Войскового правительства. Записка была зачитана на вечернем заседании Круга 12 февраля. В своей записке Сукин выразил уверенность, что Красная армия доживает последние месяцы. Прося огласить доклад при закрытых дверях, Сукин писал:

«Постановлением одностаничников Буранной станицы я избран депутатом на войсковой круг, но так как мне вверено командование войсками на Уфимском фронте, я не могу, бросив командование, лично присутствовать на Войсковом Кругу, почему прошу принять мой письменный доклад… Наши задачи (здесь и далее — подчёркнуто в документе. — А.Г.) я считаю следующие: 1) Поднять настроение казаков, твёрдо объявив, что большевиков войско считает врагами родины и будет биться с ними до последней капли крови. Выставит[ь] на фронт последнего казака, истратит[ь] последний рубль, но не примирит[ь]ся с предателями и разорителями родной земли. Объявить красным, что за разорение станиц ответят те губернии и уезды, из которых были сформированы красноармейские части, и они заплатят все убытки. Станицы, не пострадавшие от большевиков, должны помочь разорённым станицам всем своим достатком.

2) Наладить хозяйство войска, так как в последний год оно пришло в полный упадок. Войско живёт в долг. Много денег расходуется непроизводительно и неэкономно (Куда и кем).

3) Твёрдо и определённо высказать свой взгляд на Верховное Правительство и принять определённую линию поведения, так как шаткость во взглядах Войскового Правительства за последние полгода сильно в р е д и л а (разрядка документа. — А.Г.) войску и общему делу.

4) Поставить во главе войска честных, смелых и определённых людей, которые не меняли бы своих взглядов, как мельница крылья в зависимости от ветра.

5) Прекратить незаслуженное возвышение офицеров, знаменитых только тем, что они убегали в Тургай, где проедали войсковые деньги и ничего не сделали для освобождения войска[1491], а дать возможность встать в передние ряды войска людям знания и опыта, не думающим только о чинах и окладах, а честно исполняющим[1492] свой долг перед Родиной.

Я полагаю, что войско[1493], да и вся Россия переживают сейчас период совершенно другого характера, чем в начале большевизма: тогда для того, чтобы оградить себя от проникновения этих идей, войско стремилось обособиться, жить автономно от других частей государства, заражённых большевизмом, теперь дело другое: от этой болезни вылечилась Сибирь, Дон и Украина и с ними войско может идти одной дорогой к воссозданию Единой великой России. Мечтать о федерации и самостоятельном существовании войско не может потому, что оно занимает слишком растянутый кусок земли, не связанный ни одной железной дорогой. Войско бедно в техническом отношении, не имеет ни одного завода и без подвоза всяких изделий, начиная с «гвоздя», жить не может. Бояться же того, что кто-то протянет руку на наши казачьи земли, не следует, ибо земли, особенно в Сибири, много. На наш внутренний казачий быт и самоуправление никто посягать не будет, ибо для этого нет причин, а потому войско может смело связаться с Сибирью самым тесным образом и работать вместе на общее дело.

Если Сибирь сочла необходимым в настоящее время вручить власть одному лицу, именно Адмиралу Колчаку, который не принадлежит ни к какой политической партии, а принял на себя власть лишь для спасения Родины и восстановления в ней порядка справедливого для всех партий, то войско может не раздумывая вверить свои силы этому вождю с полной уверенностью, что он употребит их на пользу Родине. За что говорит его военная слава, его гражданское мужество в смутные дни и его политическая честность и прямота.

К сожалению, ни одним из этих качеств не обладает Войсковой Атаман Генерал Дутов. В дни Керенского, когда положено начало разложения нашей армии, Атаман Дутов, состоя в то время председателем союза казачьих войск, усиленно добивался возможности быть ему полезным. Во время выступления Корнилова, когда слово союза казачьих войск могло оказать большое влияние на казачьи полки фронта, Атаман Дутов уклонился от определённого ответа, а предложил услуги тому же Керенскому для переговоров с Корниловым.

Деятельность атамана во время наступления большевиков на Оренбург была сплошным обманом себя и населения, вызвавшая (так в документе. — А.Г.) лишь ненужные жертвы, то же самое было и в Верхнеуральске. После возвращения в освобождённый казаками 1-го округа Оренбург, атаман ничего не предпринял для освобождения Верхнеуральска и Орска, а завёл сношение с Самарским Комитетом, который недалеко ушёл от большевиков. Во всей деятельности его сначала и до конца преобладало одно стремление возвысить себя и своих приближённых в ущерб даже общему делу и результаты налицо, среди офицеров создан такой раскол, который починить удастся не скоро, а без офицеров войско воевать не может[1494].

Расходование войсковых сумм было самое бесхозяйственное, а учёт и проверка едва ли возможны. Зная Атамана Дутова с детства и всю его семью, я спокойно, не боясь погрешить против истины, заявляю, что он принёс войску много вреда и очень мало пользы. Поэтому считаю его недостойным быть войсковым атаманом. Если это моё откровенное мнение Кругу не нравится, то прошу не стесняясь исключить меня из войскового сословия; но я считаю долгом это высказать и высказываю. В Войсковом Правительстве есть несколько совершенно неподготовленных и не понимающих своей работы членов, их надо заменить, но не тем способом, как это делалось до сих пор, т.е. просто выбрали, а желательно, чтобы честный, пользующийся доверием Войсковой Атаман сам выбрал себе помощников в Правительство из кандидатов, предложенных Войсковым Кругом, так как ему с ними придётся работать, и он их должен знать и верить им…»[1495]

Нельзя не признать, что многие обвинения, высказанные Сукиным, были обоснованными.

Разумеется, лояльный Дутову Войсковой Круг поддержал своего атамана. 13 февраля 1919 г. Круг вынес резолюцию: «Обсудив доклад Войскового Атамана в связи с письменным докладом делегата Буранной станицы, состоящего ныне командиром 6-го отдельного армейского корпуса Генерал-Майора Сукина, в котором последний, кроме критики Войскового Правительства вообще и в частности Войскового Атамана, которого он, Сукин, находит не только не приносящим пользы войску, но даже причинившим большой вред и разорение, ничего не имеет (так в документе. — А.Г.). Причём в докладе своём Сукин предупреждает, что если Войсковой Круг не одобрит его взглядов, то может исключить его, Сукина, из казачьего звания. Находя, что делегат Сукин в очень грубой форме и с клеветою во многих случаях возводит обвинение на избранника Круга, Войскового Атамана, Генерал-Лейтенанта Дутова, которому Круг неоднократно выражал доверие, каковое выражает и теперь, Третий Очередной Войсковой Круг постановил: признать делегата Буранной станицы, Генерал-Майора Сукина виновным в клеветничестве на Войскового Атамана и Правительство[1496] и, принимая во внимание заявление его, что взглядов своих он не изменит, лишить его звания Оренбургского казака. Боясь же за разложение находящихся под его командой частей вверенного ему корпуса, просить Верховного Главнокомандующего об устранении Генерал-Майора Сукина от командования 6 корпусом»[1497]. Резолюция была направлена Верховному Правителю.

Нельзя исключать и того, что Сукин в борьбе с Дутовым мог являться выразителем мнений противников оренбургского атамана — командующего Западной армией генерал-лейтенанта М.В. Ханжина (в 1918 г. Сукин был у него начальником штаба) и его начальника штаба — Генерального штаба генерал-майора С.А. Щепихина. К слову сказать, последний на январскую 1919 г. телеграмму Дутова о стойкости защитников Оренбурга в январе 1919 г., заканчивавшуюся фразой: «…Положение критическое, дух же бодрый. Я на своём посту атамана остаюсь до конца», наложил резолюцию: «Обычное краснобайство и паника»[1498]. Щепихин, много лет лично знавший Дутова, возможно, был прав в своей оценке, однако подобная эмоциональность даже в письменных резолюциях демонстрирует резко негативное отношение к Дутову со стороны командования Западной армии — правофлангового соседа Отдельной Оренбургской армии Дутова.

Не хотелось бы связывать этот случай с конфликтом, но в феврале 1919 г. Дутов потребовал вернуть в свою армию 19-й Оренбургский казачий полк из корпуса Сукина[1499].

Для расследования дела Сукина, которое могло отразиться и, скорее всего, отражалось на взаимодействии двух армий, Верховный Правитель адмирал А.В. Колчак назначил чрезвычайную следственную комиссию[1500]. Во главе комиссии был поставлен генерал-лейтенант Ф.К. Язвин, прибывший в 20 числах марта 1919 г. в Троицк. Дутов писал Колчаку о деятельности Язвина 22 марта 1919 г.: «Круг и я усматриваем со стороны этого генерала ироническое отношение к Кругу и его представителям — депутатам, командированным в Комиссию. Сегодня генерал Язвин заявил двум депутатам, что ему довольно и одного, и на представителя армии, состоящего в то же время депутатом Круга, генерал Язвин кричал, стуча кулаком по столу и насмехаясь над Кругом, называл его «державным». Мы признаём Вашу власть и не мыслим посягать на неё, в Оренбургской армии и Войске перемена власти прошла спокойно, и Ваше имя свято оберегается от всяких нападок. Если я и позволяю себе писать Вам откровенно, то только глубокое уважение к Вам и благоговение за ту непосильную тяжесть, которую Вы взяли на свои плечи, заставляет меня говорить только от сердца, отбрасывая все условности. Генерал Язвин приехал с определёнными вопросами и от депутатов добивается ответа, на каком основании Круг исключил такого почтенного генерала, как генерал Сукин, из казачьего сословия. Этот генерал — народный герой: он взял Уфу. Постановление Круга определённо говорит, что генерал Сукин исключается из казачьего сословия, согласно его собственного желания, как о том просил генерал Сукин в своём докладе, если Круг не согласится с ним. Круг не согласился, и результат налицо. Ни в каком большевизме Круг не упрекал Сукина. Генерал Язвин прибыл в Троицк со списком, в котором указывалось, кого он желает допросить. Это были: бывший атаман Каргин, ныне сидящий в тюрьме, генерал Красноярцев, отставленный мною от дивизии, как совершенно никуда не годный, депутат [С.А.] Кашигин, ведущий определённую политику, и некоторые другие лица определённого направления, причём допросы этих лиц производились без участия депутатов, а Полковником Фёдоровым, представителем от Западной армии. Между тем этот Полковник в Оренбурге на службу не был принят Кадетскими корпусами, хотя в период большевизма и служил в этих корпусах. Деятельность Полковника Фёдорова в период большевизма довольно туманна; об этом имеются известные факты. Затем Полковник Фёдоров служил у г. Валидова и был у него Начальником штаба; потом был Наштадив[1501] башкирской дивизии, и исполнил приказ Валидова — увёл свою дивизию с фронта и поступил уже начальником штаба всех башкирских войск, когда политика Валидова была уже явно антигосударственной. Вот в этом депутаты и усматривают со стороны генерала Язвина, во-первых: не полный и беспристрастный опрос, а лишь выполнение определённой программы, заранее им составленной, а во-вторых, полное игнорирование Вашего желания иметь в составе Комиссии двух депутатов Круга. Когда депутаты Круга прибыли к генералу Язвину, то они были им допрошены, а показания записаны Полковником Фёдоровым; таким образом, депутаты явились не равноправными членами Комиссии, а какими-то свидетелями. Вот это всё так взволновало Круг, что только мой авторитет удержал Круг от нежелательных осложнений с генералом Язвиным. Я дал письменные показания генералу Язвину и дал все документы, из которых Вы усмотрите, что я лишь отвечал на оскорбления генерала Сукина и только защищался, и если бы генерал Сукин не подавал своего доклада Кругу, то никакого дела бы и не было. Так что зачинщиком всей этой грязной истории являюсь не я, а генерал Сукин. Всё это я Вам излагаю потому, что уж очень горько и обидно переживать мне все эти дрязги, сплетни в то время, когда льётся кровь и созидается Россия, когда нужно единение и работа на общее дело. Я пишу Вашему Высокопревосходительству ещё и потому, что мне, одному из первых борцов за Родину, ни к какой власти не стремившемуся и мечтавшему лишь не допустить красной рвани командовать в Русском государстве, теперь приходится оправдываться, включительно до того, что я не большевик. Это уже выше моих сил. Заканчивая описание определённой интриги против меня, я перехожу к некоторым частным вопросам…»[1502]

Таким образом, Дутов, активно используя доверительные отношения с Колчаком, искал поддержки Верховного Правителя и в этом конфликте. К сожалению, каких-либо данных о дальнейшей деятельности комиссии выявить не удалось. По мнению С.А. Щепихина, дело было замято начальником штаба Колчака Д.А. Лебедевым, причём «Сукин очутился в больших дураках и навсегда в глазах Колчака, как элемент беспокойный»[1503].