Атаман А.И. Дутов

Казаки по-прежнему отличались низкой дисциплиной, что вызывало неоднократные нарекания со стороны Дутова. Атаман боролся с распространёнными среди казаков самовольными реквизициями имущества у гражданского населения[1132] и с другими антидисциплинарными поступками. В приказе по Оренбургскому военному округу от 10 октября 1918 г. Дутов отметил: «…6-го октября с.г. при посещении мной кинематографов и цирка замечено, что воинские чины гарнизона теряют всякий воинский облик. Мало того что форма одежды нарушается на каждом шагу, — позволяют себе ходить с расстёгнутыми шинелями, грызть семечки на улице и в общественных местах, что свидетельствует о полной разболтанности. Совершенное отсутствие воинской выправки и такта, что, к общему стыду, замечаю иногда и среди офицеров. Считаю, что звание воина, будь он офицер, казак, солдат, настолько высоко и почётно, что им должны гордиться и ограждать его от всяких нареканий. Взаимное приветствие лишний раз должно напоминать и подчёркивать принадлежность всех воинских чинов к одной общей семье. Предписываю начальнику Гарнизона и коменданту Города обратить серьёзное внимание на поведение и форму одежды воинских чинов, категорически требуя её выполнения и строго взыскивая за всякие упущения…»[1133] Как видно, приказ почти идентичен аналогичному за август 1918 г., что свидетельствует о тщетности попыток Дутова привести казаков в порядок. В приказе по оренбургскому гарнизону от 17 октября 1918 г. отмечалось, что «несмотря на неоднократные приказы по гарнизону многие гг. офицеры ходят по городу без погон, на кокардах Георгиевские ленточки и не приветствуют друг друга и старших»[1134]. Подобная ситуация дала повод генералу С.А. Щепихину позднее утверждать, что у Дутова были «толпы вооружённых казаков `a la Заруцкий, но не было воинских частей»[1135].

Как вспоминал перебежавший позднее к красным командир 1-й сотни 25-го Оренбургского казачьего полка сотник И.Е. Рогожкин, «я с первого разу заметил порядки плохие, причитающие жалование и суточные на довольствие 2 месяца не выдавали. Обмундирование то же, казаки большинство обтрепаны, довольствие себе и лошадям доставали способом реквизиции и неумеренно (слово добавлено другим почерком. — А.Г.), где кто сколько ухватит, вооружение[: ] за исключением моей 1[-й] сотни весь полк вооружён винтовками системы Гра и в большинстве неисправными»[1136]. По мнению Рогожкина (впрочем, дважды предававшегося военно-полевому суду), последовательно сменявшиеся командиры полка были крайне неудачными: один — «форменный алкоголик, да и недалёкого, видимо, ума… по вывеске был очень представительный» (полковник Тургенев), другой — «человек трезвый и очень гуманный, но в военном деле был бездарный до бесконечности» (войсковой старшина П. Иванов), третий — «ещё чуднее… человек совсем глупый и ни к чему не способный» (полковник Калачев)[1137]. Для борьбы с дезертирами в конце 1918 г. было предписано задерживать их трудоспособных родителей и направлять на работы в окопы в прифронтовой полосе[1138].

1917 год разложил не только солдат, но и офицерство. Уже осенью 1918 г. наблюдатели отмечали, что на фронте офицеров не хватает, зато в тыловом Оренбурге они встречаются в избытке[1139]. Удивительным образом на новые условия службы накладывались прежние корпоративные традиции. В Указе Войскового правительства № 6 от 20 июля 1918 г. отмечалось:

«Многие из состоящих на службе офицеров не откликнулись на призыв Главнокомандующего фронтом действующих против большевиков казачьих отрядов и не встали в ряды бойцов на защиту войска. Были случаи отказа штаб-офицеров от исполнения поручений командующих фронтами, очевидно, потому, что командующие были моложе их чином. Не время теперь считаться со старшинством и умалять власть тех, кто, движимый любовью к родному войску и России, не жалея ни сил, ни жизни, не зная отдыха, отдаёт всего себя на борьбу со злейшим врагом казаков — большевиками и, благодаря лишь своей самоотверженной работе, выдвинут на видное место командующего отрядом или фронтом. Если успех сопутствует таким командующим, то они находятся на своём месте и смена их вредна для общего дела.

Время, переживаемое нами, слишком тяжело, не менее тяжелы сейчас и обязанности управления выздоравливающими, но страшно ослабевшими от тяжкой болезни вооружёнными силами войска, а потому командование должно быть в руках тех, кому верят и [за кем] охотно пойдут части в бой, не щадя жизни. Таковыми являются офицеры, уже выдвинувшиеся из рядов бойцов против большевизма»[1140].

Некоторые явления свидетельствовали о моральном разложении офицерского корпуса, в том числе не худших его представителей. В офицерской среде стала проявляться непочтительность (например, по отношению к казакам-старикам[1141]). Широко распространились карточная игра и другие развлечения, пьянство (возможно, вследствие безысходности положения) и даже мародёрство. В частности, командир дружины станицы Петровской, а позднее — офицер 17-го Оренбургского казачьего полка сотник Н.П. Пономарёв, по мнению генерал-майора В.В. Кручинина, относился к числу морально падших людей. «Произведённый, очевидно, во время Великой войны, из урядников, и не имеющий соответствующего образования и должного воспитания, он, своими антиморальными (так в тексте. — А.Г.) поступками по отношению жителей и их имущества, стяжал себе поистине имя мародёра, и нужно только удивляться, как такой выродок мог служить в войсках Белой Армии и носить высокое звание офицера?!»[1142]

В одном из уфимских кафе в мае 1919 г. пьяный дебош устроил прапорщик 18-го Оренбургского казачьего полка П.А. Никольский, который «в ночь на 13 мая 1919 г. в гор. Уфе… напился пьяным до потери приличного воинскому званию вида… тогда же и там же, находясь в кафе «Трудовая Артель», носил при себе бутылку со спиртом, каковой в означенном кафе и распивал, причём вёл там себя неприлично, шумя, ругаясь и ходя-шатаясь по ресторану, чем вызвал возмущение находившейся в кафе публики и требование удалить его из кафе»[1143], а затем, не желая подчиняться пытавшимся его утихомирить офицерам, заявил, что он «служит в войсках Дутова, какового только одного и признаёт, а до остального ему нет дела»[1144]. Прапорщик 8-го Оренбургского казачьего полка Ф. Бармотин в декабре 1918 г. совершил пьяное буйство, за что был разжалован в рядовые[1145]. Дошло до того, что Дутов в январе 1919 г. издал приказ: «Властью, мне данной Верховным Правителем, решительно объявляю: всякий пьяный, встреченный на улице, будет выпорот без различия званий и состояний… Роскошь, пьянство и безобразие не могут быть допущены в городе, вокруг которого льётся святая кровь защитников Родины»[1146].

Недуг коснулся и старших офицеров. К примеру, в приказе по Восточному фронту № 85 от 8 сентября 1919 г. говорилось, что командир 6-го Оренбургского казачьего полка войсковой старшина А.А. Избышев «за уклонение от боевых операций и беспрерывное пьянство» разжалован в рядовые[1147]. Надо сказать, что пьянство получило распространение также среди неказачьих офицеров.

Некоторые офицеры не гнушались ловить рыбу в мутной воде и в период братоубийственной войны занимались личным обогащением за счёт армии. Генерал С.А. Щепихин отмечал, что в злоупотреблениях был уличен оренбургский казачий офицер полковник Новокрещенов, являвшийся в 1919 г. начальником этапной части Южной армии[1148].

По данным, обнаруженным челябинским историком Е.В. Волковым, человеком, «не брезгующим никакими средствами для достижения личного благополучия», являлся видный деятель антибольшевистского движения оренбургского казачества есаул Г.В. Енборисов[1149], дело которого с декабря 1918 г. рассматривалось в Троицком окружном суде. Енборисов обвинялся в том, что, будучи сотрудником контрразведки (на должности начальника Верхнеуральского отделения военного контроля), занимался вымогательством денег у тех, кто подозревался в сотрудничестве с большевиками. В итоге несколько месяцев Енборисов провёл в тюрьме.

Утрата моральных ограничений коснулась и личной жизни офицерского корпуса. В частности, в годы Гражданской войны сам атаман Дутов и генерал А.С. Бакич содержали по нескольку любовниц, при том что были женаты и имели детей. Походный быт сопровождался и другими явлениями. Так, генерал В.А. Бородин, по одной из характеристик, «лучший и храбрейший из командиров корпусов, но имеющий слабость к молоденьким и хорошеньким адъютантам»[1150].

Взаимоотношения внутри офицерского корпуса также были далеко не простыми. Существовало деление на казачьих и неказачьих офицеров, причём некоторые представители каждой из групп с недоверием относились к другим. Этому вопросу, несмотря на традицию скрывать внутренние ведомственные противоречия, осенью 1918 г. был посвящён даже специальный материал в «Оренбургском казачьем вестнике». Штабс-капитан Насонов обратился к казачьим офицерам с открытым письмом, в котором писал: «Мне грустно видеть взаимное непонимание и недоверие, которое замечается между офицерством пехотным и казачьим… Я, сражавшийся всё время в рядах казаков, в минуты испытаний и лишений боевой жизни — видел всё величие духа и полное единение у боевого офицерства. У нас не было деления на офицеров пехотных и казачьих. Блестящие боевые офицеры: есаул Ершов, Донецков, капитан Булгаков и Володин — никогда о своих преимуществах не говорили. Они все силы отдавали борьбе с большевиками, и для пустых ребяческих раздоров у них не было времени. Нам всем нужно брать с них пример»[1151].

Конфликты существовали и среди собственно казачьих офицеров. В частности, в конце октября — начале ноября 1918 г. буквально из-за совершенно ничтожного вопроса о писарях разгорелся острейший конфликт между генерал-майором Г.П. Жуковым и его штабом, с одной стороны, и начальником 1-й Оренбургской казачьей дивизии генерал-майором Д.М. Красноярцевым — с другой. Подоплёка конфликта заключалась в неясности вопроса о подчинённости дивизии Красноярцева. Вопрос пришлось улаживать на уровне Войскового атамана и правительства[1152]. Достаточно частыми в офицерской среде стали и антидисциплинарные поступки. Так, 6 октября 1918 г. Дутов был вынужден объявить выговор одному из наиболее известных руководителей повстанческого движения в войске есаулу А.П. Донецкову «за некорректное отношение к командующему фронтом»[1153].

В годы Гражданской войны появились и нехарактерные для прежних времён нововведения. Так, в сентябре 1918 г. было образовано общество офицеров Оренбургского казачьего войска[1154]. Очевидно, это был своеобразный офицерский профсоюз для защиты корпоративных интересов. Создание такого общества было видимым проявлением политизации казачьего офицерства периода Гражданской войны. Кстати, вскоре после своего учреждения общество по решению 3-го чрезвычайного Войскового Круга было закрыто как имеющее политический характер[1155].

Тем не менее определённая тенденция налицо. Если до 1917 г. для офицеров политики, как таковой, не существовало, то в новых условиях политические пристрастия нередко предопределяли поступки офицеров. Среди оренбуржцев, не считая перешедших к красным, наиболее ярким примером офицера, для которого партийность возобладала над воинским долгом, стал член партии эсеров Генштаба полковник Ф.Е. Махин, который стал одним из активных участников военного заговора против атамана А.И. Дутова в декабре 1918 г. Махин был не одинок. «Социалистический душок» казачьи офицеры отмечали и у ещё одного старшего офицера — командира 17-го Оренбургского казачьего полка полковника Н.Г. Смирнова[1156].

Во второй половине 1918-го — первой половине 1919 г. в ожесточённой борьбе на Урале решалась дальнейшая судьба России. Обстановка на фронте Юго-Западной армии складывалась следующим образом. В состав только что образованной Юго-Западной армии телеграммой начальника штаба Верховного главнокомандующего № 309 от 17 октября была включена Бузулукская группа полковника Махина. Сам Махин получил назначение на должность командующего войсками Ташкентской группы и командующего Оренбургской казачьей пластунской дивизией и 20 октября выехал в Ак-Булак[1157], а в командование войсками Бузулукской группы вступил начальник 2-й Сызранской стрелковой дивизии полковник Бакич[1158]. Помимо Бузулукской и Ташкентской групп войск в состав Юго-Западной армии входила и Уральская группа под командованием генерал-майора В.И. Акутина. По свидетельству одного из участников Гражданской войны на Урале на стороне красных, уральцы были гораздо реакционнее (т.е. непримиримее) оренбуржцев, лучше относившихся к красным и часто остававшихся в своих станицах при отступлении белых (уральцы, как правило, в этом случаи уходили с армией)[1159].

Задачей армии было сдерживать наступление красных, причём на Бузулукском направлении предполагалась пассивная оборона на укреплённых позициях, являвшихся на самом деле фикцией[1160], до окончания формирования Оренбургской казачьей сводной дивизии, после чего, по всей видимости, предполагалось наступление. Уральская группа должна была обороняться на Саратовском направлении и прикрывать Уральскую область, а также войти в связь с Астраханским казачьим войском и войсками полковника Л.Ф. Бичерахова, действовавшими на западном берегу Каспийского моря.

Лишь Ташкентская группа Махина после перегруппировки должна была перейти в решительное наступление и взять город Актюбинск, приготовившись «к безостановочному продвижению на Ташкент»[1161]. В резерве у Дутова в конце октября оставалась лишь 5-я Оренбургская стрелковая дивизия.

Есть основания полагать, что решение Дутова наступать на Актюбинск и далее на Ташкент в своей основе имело не только военные соображения. Осенью 1918 г. к Дутову из Туркестана с секретной миссией был направлен член антибольшевистской подпольной Туркестанской военной организации поручик П.П. Папенгут (назад в Туркестан он возвращаться не стал, а впоследствии дослужился у Дутова до чина полковника, став его штаб-офицером для поручений). Папенгут должен был передать Дутову письмо полковника И.М. Зайцева с изложением подготовленного белыми подпольщиками, вероятно, совместно с британской разведкой плана общего восстания в Туркестане против большевиков, в котором должны были принять участие как белые и их союзники англичане, так и местные ферганские, бухарские и туркменские повстанцы (басмачи). Дутова просили поддержать восстание наступлением на Актюбинск, что он и предпринял. По мнению командующего войсками Туркестанской Советской Республики Г.В. Зиновьева, Дутов рассчитывал захватить Туркестан и использовать его как базу в случае отступления с Южного Урала. При этом, как писал Зиновьев, «Ашхабадский и Ферганский фронты, хотя они и были серьёзны, но не имели того решающего значения, как Оренбургский»[1162]. Момент был выбран очень удачно — после оставления Оренбурга и бегства в Туркестан и до присылки в декабре 1918 г. боеприпасов из центра с караваном А.Т. Джангильдина (20.000 винтовок, 2.000.000 патронов, 10.000 бомб, 7 пулемётов) войска Зиновьева практически не имели патронов.

Вообще воинство Зиновьева со стороны выглядело довольно оригинально. По словам очевидца, «пёстро выглядела армия — шляпы, папахи, фуражки, кепки, даже приспособленные для головы дамские муфты… Армяки, шубы, шинели, кафтаны, тужурки… Лохматые, сделанные из кошмы сапоги…»[1163]. Помимо отсутствия одежды, войска красных не имели топлива для разогрева пищи, обогрева помещений и работы паровозов. Топили кизяком, разбирали на дрова железнодорожные постройки, позднее из Ташкента в качестве топлива было доставлено три эшелона сушёной рыбы[1164]. Тем не менее на этом фронте силы красных превышали 17.000 человек[1165] (по другим данным, их численность доходила до 30.000 человек[1166], минимальная цифра составляет 10.400—10.800 штыков и сабель при 31 орудии[1167]), что представляло довольно серьёзную угрозу для армии Дутова.

Наступление Дутова должно было послужить сигналом к восстанию в Туркестане. Однако восстание в самый разгар его подготовки из-за предательства потерпело неудачу, вследствие чего наступление Дутова оказалось бессмысленным[1168]. Сам атаман для поддержания связи с туркестанским подпольем направил в Фергану в начале октября 1918 г. есаула Н.М. Юдина с проектом договора о создании Юго-Восточного союза[1169] (по другим данным — Восточного союза[1170]). Дутов решил вернуться к идее союза, разработанной ещё в 1917 г. на юге России. Однако у реанимированного проекта были и свои особенности. В частности, огромным союзом должно было руководить оренбургское правительство с самим Дутовым во главе. По проекту Дутова в состав союза должны были войти Оренбургское, Уральское, Сибирское, Семиреченское и Астраханское казачьи войска, Башкирия, Казахстан, Туркестан, Хива и Бухара, а также, в перспективе, Кубанское и Терское казачьи войска. Допускалась внутренняя самостоятельность вошедших территорий при военно-политическом и хозяйственном взаимодействии. Столицей союза должен был стать Оренбург, откуда и исходила инициатива его создания (идею одобрил Войсковой Круг Оренбургского казачьего войска). Таким образом, Дутов вынашивал честолюбивый, но по-своему политически наивный план создания подчинённой себе огромной конфедерации. Слишком разнородные силы предполагалось включить в её состав. Впрочем, после Государственного совещания, а тем более после объединения антибольшевистских сил под властью адмирала А.В. Колчака необходимость в таком союзе отпала, как отпала и сама возможность его организации во главе с таким высокопоставленным политическим и военным деятелем, как Дутов.

На Актюбинском направлении 14–15 октября произошёл ожесточённый бой у станции Ак-Булак, однако белые успеха в наступлении на Ташкент не добились. Между тем под станцией Яйсан 19 октября они чуть не взяли в плен штаб Г.В. Зиновьева[1171]. В дальнейшем на этом участке фронта имели место даже братания красных и белых (на станции Каратугай)[1172]. В те же дни казаки на этом направлении совершили рейд в тыл красных, захватив позади линии фронта станцию Бистамак за Актюбинском[1173].

Несмотря на укрепление подступов к городу, 29 октября пал Бузулук, однако красные не стали развивать наступление далее на Оренбург, что, по всей вероятности, было связано с необходимостью переброски частей 1-й советской армии на Южный фронт. 16 ноября туда была отправлена Инзенская дивизия[1174]. Части Бузулукского участка в этот период находились в крайне тяжёлом состоянии. Ситуацию облегчило лишь то, что в первой половине ноября командование 1-й советской армии занималось переброской войск на Южный фронт и до середины ноября на Бузулукском фронте сохранялось относительное затишье, а со второй половины месяца красные повели наступление на Оренбург, причём к началу декабря фронт проходил в районе станции Сорочинская.

20 октября 1918 г. временно исполняющий обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего Генерального штаба генерал-лейтенант С.Н. Розанов телеграфировал Дутову о стратегических задачах, возлагавшихся на его армию: «Необходимо установить связь и правильность сношения с армией Алексеева, отрядов (так в документе. — А.Г.) Бичер[ах]ова и англичан, а также, принимая в расчёт выгоду дополнительного базирования на Персию, является крайне необходимым использовать Каспийское море…»[1175]

К этому времени амбиции Дутова выходили не только за пределы Оренбургской губернии, но уже и за пределы Южного Урала. 23 октября он писал Генерального штаба генерал-лейтенанту А.И. Деникину: «Ваше В[ысокопревосходитель]ство Глубокоуважаемый Антон Иванович. Пользуюсь случаем передать Вам, доблестный генерал, привет от Оренбургского казачьего войска. Подателями сего письма, два офицера Сибирской армии, мне совершенно не известны, и, хотя предъявили свои документы, тем не менее я не могу через них передать Вам наши военные дела. Наверное, к Вам уже прибыл один Сибирский генерал, который и передаст все документы[1176]. Мы же, казаки, можем только просить Вас о возможности связи с Вами. Мы дерёмся все — мобилизация задела всех до 45 лет. Ждём от Вас выхода на Волгу и взятия Саратова, тогда мы вздохнём полной грудью. Глубокий поклон борцам за матушку Русь[,] в лиц[е] Вашем приветствую всю Вашу Армию»[1177]. Дутов и другие вожди казачества на востоке России возлагали большие надежды на Добровольческую армию.

Лишь 20 (7) декабря Деникин написал свой ответ, адресованный почему-то «Главнокомандующему Добровольческой Армией» А.И. Дутову: «Милостивый Государь Александр Ильич. От имени Добровольческой Армии шлю в Вашем лице славному Оренбургскому казачьему войску низкий поклон и сердечную благодарность за Ваше тёплое приветствие в письме от 23 Октября за № 1012. С особым удовлетворением Добровольческая Армия следит за эпической борьбой, которую Оренбургское войско ведёт против нашего общего врага большевиков и преклоняется перед выдающейся доблестью и самоотвержением, с которыми Вы и Ваши казаки делаете то же великое историческое дело, которому второй год служит Добровольческая Армия. Несмотря на большое расстояние, нас разделяющее, мы делаем одно общее дело и, с Божьей помощью, дождёмся того дня, когда одновременным движением на Москву с Востока и с Юга мы сомкнёмся плечом к плечу и братски протянем друг другу руки. Прибытие Союзного флота в Чёрное море и начавшаяся высадка десанта союзников в Одессе и ожидающаяся в ближайшем времени в Крыму и на Черноморском Побережье выдвигают[1178] вопрос о создании Южного фронта и восстановлении Русской армии на всём необъятном фронте от низовьев Волги до нашей бывшей западной границы. К формированию этой армии будет приступлено немедленно по получении от Союзников обещанной ими материальной части и денежных средств, и надеемся к весне выставить внушительную вооружённую силу, с которою можно будет предпринять движение на Север для освобождения Центральной России от владычества большевиков. В этой борьбе надеемся на сотрудничество и Ваших доблестных казаков. Узнав о нуждах Оренбургских и Уральских казаков, я обратился через Начальника Английской военной миссии при Добр[овольческой] Армии Генерала Пуль (бывший Главнокомандующий Союзным десантом в Архангельске[)] с просьбой об оказании Вам и Уральскому войску помощи патронами, снарядами и снаряжением из Баку через Гурьев распоряжением Командующего там Английскими силами Ген[ерал]-Майора Томсона. Такая помощь может быть будет оказана и по Ташкентской железной дороге. Сибирский Генерал, о котором Вы упоминаете, прибыл к нам и в настоящее время принимает участие в Совещании и в городе Яссах, где собрались по приглашению Союзников все государственно мыслящие люди Юга России для предварительного обмена мнений по вопросам, связанным с восстановлением России и помощи в этом деле Союзниками. Прилагая краткий стратегический и политический обзоры, прошу в свою очередь чаще информировать о Ваших действиях, планах, организации вооружённых сил, помощи союзников и проч[ем]»[1179].

Получил ли Дутов это письмо, учитывая неудачи и отступление на фронте его армии в январе 1919 г., — неизвестно.

На основе анализа писем Дутова складывается впечатление, что оренбургский атаман очень любил лишний раз подчеркнуть свою преданность верховной власти, как военной, так и политической. 28 октября 1918 г. он направил письмо председателю Временного Всероссийского правительства Н.Д. Авксентьеву, в котором писал: «Глубокоуважаемый Николай Дмитриевич! Пользуюсь случаем выразить Вам своё глубокое уважение и пожелать Вам успеха в столь трудном деле, как строительство России в современном её положении. Оторванные от центра, мы совершенно лишены возможности знать течение политической жизни, а между тем это необходимо. Незнание подрывает авторитет местной власти, а мы дали Вам слово поддерживать Вас, поэтому хочется знать Ваши планы, Ваши стремления и желания, дабы на местах заранее подготовить почву для восприятия всех распоряжений центра. Вопросы о приходе союзников, размерах их помощи, времени начала их работы и прочем слишком остры и слишком часто задаются. Каково положение Комитета членов Учредительного собрания и Съезда их, каковы отношения с Сибирской Думой и т.п. важные дела. Но здесь, находясь в неизвестности, подчас приходится очень трудно. Я каждую неделю буду Вам посылать фельдъегеря к Главковерх и буду Вам писать; прошу не отказать в ответе. Главное затруднение у нас — отсутствие денег и денежных знаков. Всё сделал, что мог, но получить их неоткуда, да и бесполезно. Вот ровно год, как я живу самостоятельно, ни копейки помощи, ни одного знака подкрепления. Настроение в районе Оренбурга падает с каждым днём. Интеллигенция вся почти убежала, и народ безмолвствует, и в этом я вижу грозу. Надо принимать самые резкие, бьющие по первым [меры], дабы вывести народ из безмолвия, а для этого самое лучшее средство — пропаганда. Если можете, посылайте агитаторов в тыл Красной армии, наводните его листовками, газетами, воззваниями, чем хотите, но заставьте его говорить о Вас. Вас никто не знает, не верят никому, и только печать и агитация рассеют эту тьму. Большевики бьют пропагандой. Обратите на это внимание. Больше пушек и пулемётов работает агитация. Казачество твердо духом, оно держит знамя борьбы, но и его надо поддерживать. Мы от Всероссийского правительства не получили ни одного указа, ни одной грамоты, а таковые для нас, казачьих вождей, имеют огромное значение. Несколько слов Правительства будет достаточно, чтобы всё успокоить, а то все местные приелись уже. Обратитесь и к крестьянству, разъясните им казачье настроение, нашу борьбу, опять-таки наше[го] слова, как казаков, для крестьянства мало и они нам плохо верят. Таковое же обращение д[олжно] б[ыть] и [к] Нар[одной] Армии. Сейчас особенно тяжело приходится уральцам, их почти со всех сторон окружили. Нам ничего не известно о движении союзников, а это могло бы сыграть большую роль. Когда и куда придут[?] С Кавказом и Туркестаном я в связи, там дела идут отлично. Я генералу Болдыреву писал и доносил всё подробно, но не знаю, известны ли Вам мои донесения. Помогите, ради Бога, денежными знаками, без них очень тяжело. С каждым курьером на Ваше имя будут доставляться все местные газеты. Прошу передать мой привет членам Всероссийского Правительства. Глубокоуважающий Вас А. Дутов»[1180].

На мой взгляд, нет никаких оснований считать это письмо, как полагает И.Ф. Плотников, попыткой давления Дутова на правительство[1181]. Налицо попытка Дутова выяснить, каково положение вверенной ему территории в административном отношении, ибо необъяснимое продолжение функционирования губернских и уездных уполномоченных Комуча после упразднения власти последнего создавало двоевластие и вело к противоречиям[1182].

31 октября Дутов разговаривал с Болдыревым по аппарату. Как записал Болдырев в своём дневнике, у Дутова нет связи с уральцами из-за порчи проводов, а «в Оренбурге появилось, по его словам, настроение паническое. Конечно, опять просит денег»[1183]. Таким образом, Дутов своими постоянными жалобами и просьбами о финансовой помощи сумел довольно быстро надоесть Верховному главнокомандующему.

Между тем в октябре 1918 г. исполнился год с начала борьбы Дутова против большевиков. Огромный интерес представляет приказ атамана, посвящённый итогам первого года борьбы. Дутов писал: «Сегодня ровно год, как Оренбург[ское] казачье войско с оружием в руках отстаивает государственный порядок и защищает войско. За этот долгий срок войско пережило многое: оно видело и единение и распад; видело удачи и поражения; испытало и разорение и пожары; на земле войска не было ни одного дня, когда бы оно не боролось с большевиками. Войско Оренбургское может гордиться своей стойкостью. Войсковое правительство в силу судеб было оторвано от своего войска, но народ и казаки сами поняли, куда их собираются вести вожди большевиков и к чему клонится весь большевизм. Казачество вольное, никогда не знавшее рабства, не могло не видеть в комиссародержавии попытки надеть германское ярмо на русскую душу и опутанного вести русского гражданина по своей указке. Гордые полученной свободой, нося в себе кровь великих сынов степей, крепко стоящие за своё, исторически сложившееся самоуправление, Оренбургские казаки не могли согласиться с большевиками, и безнадёжная вражда весной 1918 года вновь вспыхнула по всей войсковой земле, но уже с новой силой и действительной победой. Лишённые оружия, патронов, обмундирования, седел и др[угого] военного снаряжения, доблестные сыны Оренбургского войска, имея в своих рядах седых защитников вольности казачьей, неудержимым потоком, с палками и нагайками кинулись на торжествующие уже победу банды красноармейцев, и чудо совершилось: народное движение смело большевиков, и ныне мы видим прекрасные, стройные полки казаков, вооружённые взятым с бою оружием, в изобилии снабжённые артиллерией и пулемётами и имеющие все технические средства для борьбы — аэропланы, броневики и проч[ее]. Да здравствует вольное, славное Оренбургское войско! Да живёт в нём дух борцов за право и справедливость! Не сломить казачьи силы наёмникам немцев! Оренбургское казачье войско, гордое единением своей грозной силы и крепостью рядов, вышло из пламени пожаров и гибели разорения закалённым и твёрдым. Не пустит оно врага в свои пределы и будет крепко биться за матушку Русь. Слава казакам — бойцам, слава дедам и отцам, воспитавшим в русском духе своих сынов и внуков! Вечная память павшим за свободу казачества!..»[1184]

По случаю годовщины в Оренбургской городской думе при участии Дутова состоялось торжественное заседание. Любопытна оценка Дутовым текущих событий. По его мнению, в связи с разгромом Германии движение большевиков на восток России «никакими тактическими соображениями не продиктовано, а есть преступное стремление большевистского командного состава. Они просто хотят здесь всё разграбить, забрать кассы и скрыться»[1185]. С трудом верится, что Дутов настолько сильно недооценивал противника, видя в большевиках только лишь германских наёмников, а не новых хозяев России, и всерьёз полагал, что с разгромом Германии их миссия в России будет закончена.

В начале ноября Дутов посетил Актюбинский фронт, причём по возвращении в Оренбург ему 5 ноября в военном госпитале была сделана операция по удалению четырёх зубов. Как сообщалось, удаление зубов было следствием контузий. «В настоящее время я совершенно здоров и продолжаю исполнять свои обязанности», — заявил тогда атаман[1186].

11 ноября 1918 г. завершилась Первая мировая война — самая кровопролитная и жестокая из всех, что велись до тех пор. И хотя России не было в числе стран-победительниц, победоносное завершение войны бывшими союзницами для участников Белого движения, безусловно, было событием огромного значения. Белые имели все основания считать себя победившими, ведь они сохранили верность союзническому долгу и, похоже, искренне верили, что теперь, когда война на Западе завершена, высвободились целые армии, бывшие союзники не бросят русских антибольшевиков на произвол судьбы. Заверения союзников и слухи создавали твёрдую почву для таких иллюзий. Неизвестно откуда в оренбургских газетах появились сведения о движении к Перми 50-тысячной армии союзников под командованием генерала Пуля, большие надежды возлагались и на помощь англичан из Туркестана[1187]. В тот же период в Оренбурге было широко распубликовано обращение генерала Пуля к русскому народу и к оренбургским казакам с просьбой о помощи союзникам в их совместной с русскими борьбе против красных и заверениями в поддержке антибольшевистских сил со своей стороны[1188].

Дутов не обошёл вниманием окончание войны и выступил со специальным обращением к населению: «Никогда ещё мир не был свидетелем такого конца войны. Полная капитуляция миллионных армий и подчинение всем требованиям победителей есть первый случай из мировых войн… Что же мы видим в России. Может ли она радоваться с е й ч а с (разрядка документа. — А.Г.). Где то величие нашей родины, заставляющее весь мир прислушиваться к голосу русских? Где наша непобедимая ранее армия? Где те солдаты, которые покрыли себя неувядаемой славой… Где тот патриотизм, который в дни тяжёлых испытаний спасал Русь… И теперь, в начале 20-го века, Россия вновь переживает тяжёлые дни. Её столица Москва и священный Кремль вновь заняты врагом. Наступил час, когда каждый русский гражданин должен вспомнить своё историческое прошлое и вспомнить святые имена Минина, Кутузова и в их деяниях видеть для себя достойные подражания примеры… К победе, к самопожертвованию зовёт вас, русские люди, история вашей страны». Дутов хотел, чтобы Россия присутствовала на мирном конгрессе, «ибо право голоса может быть дано только тому, кто понимает государственность и кто боролся за благо своей родины…»[1189].

12 ноября опубликован еще один приказ Дутова, имевший пропагандистский характер. В этом документе атаман призывал к объединению антибольшевистских сил и к помощи в первую очередь соседям-уральцам — «нашим братьям по крови и духу»[1190].

Не имея возможности победить противника на фронте, Дутов обращается к командному составу РККА с призывом переходить на сторону белых. В опубликованном в газетах в ноябре 1918 г. обращении к офицерам, служащим в рядах красных, Дутов изложил свои взгляды по главнейшим политическим и военным вопросам, а кроме того, проявил незаурядные литературные способности и талант агитатора: «Я, атаман Дутов, стою во главе одной из армий, действующих против большевиков и их союзников австро-германцев. Обращаюсь к вам, офицеры русской армии. Неужели вы, доблестные офицеры, забыли честь и достоинство нашей Великой России? Неужели вы, офицеры Генерального штаба, можете служить в армии, разлагающей русский народ и губящей родину? Неужели вы не видите всего ужаса, который всюду оставляют после себя красные полки? Голод, холод и осиротевшие семьи расстрелянных и замученных вашими подчинёнными должны же тронуть ваши сердца! Мы, офицеры честной русской армии, совместно с союзниками ведём борьбу за восстановление чести России, и вы не можете по долгу совести вести борьбу с нами. Силы наши растут. Пройдёт время, и правда восторжествует. Куда пойдёте вы? Везде за вами будет идти имя изменника Родины. Остановитесь, ещё не поздно! Вы можете стать прежними сынами России. В ваших руках много есть способов помочь нам в борьбе с большевиками. Я от имени русского народа, как член Всероссийского Учредительного Собрания, зову вас на подвиг, на подвиг честный, на благо Родины. Атаман Дутов»[1191]. В этот же период атаман пишет свою знаменитую поэму «Набат», которая затем была опубликована во многих газетах, а в 1919 г. с незначительными изменениями даже выпущена в виде листовки[1192].

Интересна оценка Дутовым текущего стратегического положения на левом фланге Восточного фронта, изложенная им в письме к уральскому казаку, генерал-майору Б.И. Хорошхину от 15 ноября 1918 г. Дутов писал о поддержке оружием и боеприпасами, оказанной им уральцам, отмечал, что «положение Уральска очень серьёзно, но настроение казаков прекрасное. Я послал помощь, какую мог. Послал 13-й Оренбургский казачий полк и Восточный партизанский отряд, всего 1020 человек. Четыре дня тому назад послан 11 Бузулукский полк при большом числе офицеров. Положение и нашего войска тоже серьёзное. Фронт Актюбинский и Бузулукский очень активны. На Бузулукском фронте против меня около десяти тысяч. На Актюбинском такая же цифра. Сейчас обрушиваюсь на Актюбинский с тем, чтобы освободить часть войск и помочь Бузулукскому. Прошу вас всемерно настаивать на посылке нам патронов, оружия и, если возможно, сапог. О деньгах я не говорю, ибо они нужны ежеминутно и в огромном количестве. Бюджет моей армии требует ежедневного расхода в 5 миллионов рубл[ей]. Мне же знаков, вот уже год, не присылают. Недавно открыли кредит на 20 миллионов, и этот кредит в течение недели израсходован. Так как казачество борется беззаветно, не требуя ни похвал, ни вознаграждения, то это обстоятельство надо учесть и всемерно о нём напоминать. Мы Брестского мира не заключали и союзникам помогали, как умели и чем могли, а посему сейчас своевременно об этом поставить союзников в известность и при будущем государственном строительстве сохранить за казачьими войсками все их льготы и права на землю и недра, воды и леса. Думаю, что выйдем с честью из тяжёлого положения и в наши стольные города не пустим большевиков»[1193]. Из этого письма становятся понятными представления Дутова о послевоенном устройстве России и непосредственно казачьих войск.

Приход к власти адмирала Колчака

18 ноября 1918 г. в результате переворота в Омске к власти пришёл адмирал А.В. Колчак, ставший Верховным Правителем и Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооружёнными силами России. Это событие является одним из ключевых в истории Белого движения. По некоторым данным, в качестве возможных претендентов на пост Верховного Правителя накануне переворота его организаторами рассматривались кандидатуры Дутова, Генерального штаба генерал-лейтенанта В.Г. Болдырева и Войскового атамана Забайкальского казачьего войска полковника Г.М. Семёнова. За кандидатуру Дутова выступал Войсковой атаман Сибирского казачьего войска генерал-майор П.П. Иванов-Ринов[1194].

Реакция политических и военных деятелей востока России на омские события была далеко не однозначной. Психологически фронт к появлению диктатора был готов — слухи о готовящейся диктатуре муссировались ещё с лета 1918 г.[1195] Одним из первых военных и политических лидеров востока России 20 ноября 1918 г. официально (Указ Войскового правительства Оренбургского казачьего войска № 1312[1196]) признал верховную власть Колчака и вошёл в его оперативное подчинение атаман Дутов, что во многом повлияло на выбор остальных лидеров (неофициальное подчинение Дутова Колчаку, вполне возможно, произошло уже 19 ноября или даже 18-го, поскольку 19–20 ноября датирован телефонный разговор Дутова с Колчаком, в котором атаман уже говорит об исполнении приказов Колчака). Как вспоминал Г.К. Гинс, «претендовать на звание Верховного Правителя он (Дутов. — А.Г.) не собирался. Это связало бы его, как человека, любящего, прежде всего, независимость атамана. Он сразу признал адмирала, но от имени войск Оренбургского и Уральского он сделал запрос адмиралу по поводу отношения его к Учредительному Собранию, так как войска якобы волновались ввиду конфликта между адмиралом и Учредительным Собранием»[1197].

Были и недовольные переворотом. 23 ноября 1918 г. Войсковой атаман Забайкальского казачьего войска полковник Г.М. Семёнов направил премьер-министру П.В. Вологодскому, Верховному уполномоченному Директории на Дальнем Востоке генерал-лейтенанту Д.Л. Хорвату и атаману Дутову следующую телеграмму: «Историческая роль и заслуги перед Родиной особого Маньчжурского отряда, напрягавшего в течение восьми месяцев все свои силы в неравной борьбе с общим врагом Родины, стянутым для борьбы с отрядом [со] всей большевистской Сибири, — неоспорима. Адмирал Колчак, находясь в то время на Дальнем Востоке, всячески старался противодействовать успеху этого отряда, и благодаря ему отряд остался без обмундирования и припасов, имевшихся тогда в распоряжении адмирала Колчака, посему признать адмирала Колчак [как] Верховного Правителя Государства не могу. На столь ответственный перед Родиной пост я как Командующий Дальневосточными войсками и выставляю кандидатами Генерала Деникина, Хорвата и Дутова, каждая из этих кандидатур мною приемлема. № 0136/а Походный Атаман Дальневосточных Казачьих Войск и Командующий Корпусами Приамурским и Отдельным Восточным Казачьим полковник Семёнов»[1198]. Оренбургское правительство и командование выступили резко против любых проявлений оппозиционности новой власти, отметив, что «некоторые организации, утратившие свои права с момента образования Всероссийского Правительства, пытаются воспользоваться происшедшими переменами в составе Всероссийского Правительства для внесения новой смуты в ряды войск и среди граждан, начавших свою творческую работу и объединившихся вокруг единой власти, находящейся в городе Омске»[1199].

24 ноября Генерального штаба полковник Д.А. Лебедев, назначенный незадолго до этого начальником штаба Ставки Верховного главнокомандующего, телеграфировал Семёнову: «Протестуя против Верховного Правителя, Вы заявляете себя лицом более компетентным политических вопросов, чем генерал Деникин, Хорват и Дутов, и идёте против них и всех военных и гражданских государственно настроенных кругов, а раз против них, значит, вместе с их врагами, то есть ясно с кем. Пока не теряем надежды, что Государственный разум возьмёт у Вас верх над личным чувством»[1200]. Выдвижение кандидатуры Дутова было инициативой самого Семёнова, Дутов об этом не знал, однако такая инициатива его в какой-то степени компрометировала перед верховной властью, тем более что он и не претендовал на неё, вероятно боясь ответственности и не считая себя для этого достаточно способным.

1 декабря Дутов направил Семёнову — одному из своих бывших воспитанников — письмо, в котором призвал признать Колчака. Он писал: «Телеграмма ваша о непризнании Колчака Верховным Правителем мною получена. В той же телеграмме вами признаётся этот образ правления и его состав, кроме адмирала Колчака, и указываются лишь персональные несогласия. Вы признаёте на этот пост достойными Деникина, Хорвата и меня. Хорват признал власть Колчака, о чём я извещён так же, как и вы. Полковник Лебедев от имени Деникина признал власть Колчака. Таким образом, Деникин и Хорват отказались от этой высокой, но тяжёлой обязанности. Я и войско признали власть адмирала Колчака тотчас же по получении об этом известия, и тем самым исключается возможность о моей кандидатуре. Следовательно, адмирал Колчак должен быть признан и вами, ибо другого выхода нет. Я, старый боец за родину и казачество[1201], прошу вас учесть всю пагубность вашей позиции, грозящей гибелью родине и всему казачеству. Сейчас вы задерживаете грузы военные и телеграммы, посланные в адрес Колчака. Вы совершаете преступление перед всей родиной и, в частности, перед казачеством. За время борьбы я много раз получал обидные отказы в своих законных просьбах, и вот уже второй год войско дерётся за родину и казачество, не получая ни от кого ни копейки денег и обмундировываясь своими средствами, помня лишь одну цель — спасение родины, и всегда признавало единую всероссийскую власть без всяких ультиматумов, хотя бы в ущерб благосостоянию войска. Мы, разорённые и имеющие много сожжённых дотла станиц, продолжаем борьбу, и в рядах наших сыны, отцы и деды служат вместе. Мы, изнемогая в борьбе, с единственной надеждой взирали на Сибирь и Владивосток, откуда ожидали патроны и другие материалы, и вдруг узнаём, что вы, наш брат, казак, задержали их, несмотря на то что они адресованы нам же, казакам, борцам за родину. Теперь я должен добывать патроны только с боем, ценою жизни своих станичников, и кровь их будет на вас, брат атаман. Неужели вы допустите, чтобы славное имя атамана Семёнова в наших степях произносилось с проклятием? Не может этого быть! Я верю в вашу казачью душу и надеюсь, что моя телеграмма рассеет ваши сомнения и вы признаете адмирала Колчака Верховным Правителем Великой России»[1202].

Для усиления эффекта Семёнову было направлено, скорее всего по поручению Дутова, послание представителя Оренбургского казачьего войска в Омске полковника Н.С. Анисимова, в котором говорилось: «Игра во власть — гибель нашему делу… Атаман Дутов никогда не делал и не может делать личной политики, и в этом его сила и значение»[1203]. Вмешательство Дутова и его отказ от претензий на верховную власть предотвратили возможный вооружённый конфликт внутри белого лагеря. Позиция Дутова в отношении конфликта Семёнова с Колчаком в дальнейшем нашла своё отражение в «деле» полковника В.Г. Рудакова, однако об этом ниже.

Вместе с тем по сути своей пассивный протест Семёнова был не столь опасен для Колчака в сравнении с реальными попытками свержения Верховного Правителя, предпринятыми деятелями партии социалистов-революционеров (ПСР). Отмечу, что партийность, привнесённая в Россию в конце XIX — начале ХХ в., сыграла в последующих событиях русской истории весьма неблаговидную роль. Деятели эсеровской партии, пришедшие к власти в России в 1917 г., в значительной степени ответственны за трагические для нашей страны события того года, анархию и последовавший в результате её захват власти большевиками. При этом нельзя не отметить, что летом — осенью 1918 г. эсеры играли видную роль в антибольшевистском движении на востоке России, впрочем, есть основания полагать, что деятельность эсеров на Волге по целому ряду причин (в частности, вмешательство партийных деятелей в сугубо военные вопросы, назначения в армии по принципу лояльности социалистическим идеям, борьба со своими политическими противниками в антибольшевистском лагере, отказ от сотрудничества с представителями правого лагеря) принесла больше вреда антибольшевистскому сопротивлению, чем пользы.

Каковы были цели эсеров в борьбе с Колчаком? Прежде всего, они стремились любым путём вернуть себе власть в России, утраченную после падения Временного Всероссийского правительства (Директории). Являясь победителями на выборах во Всероссийское Учредительное собрание, они считали только себя вправе встать у руля государственной машины в этот непростой момент. Как писал член ЦК ПСР В.Г. Архангельский, «партия, собравшая большинство голосов при выборах в Учредительное Собрание, обязана была выступить на его защиту против посягательств представителей меньшинства на ясно выраженную волю народа»[1204]. Однако опыт нахождения эсеров у власти в 1917 г. и летом — осенью 1918 г. отчётливо продемонстрировал полную несостоятельность их политического курса, ведшего к гибели страны. Генерал В.Г. Болдырев отмечал, что «самарское правительство было весьма тесно связано с только что утратившей власть эсеровской партией, с которой у многих ещё слишком свежи были счёты. Керенщина была ещё слишком памятна даже при нависшей угрозе со стороны Советов»[1205]. Во многом по этой причине противники эсеров — сторонники правого курса — считали «состав «черновского» Учредительного Собрания, избранного в ненормальных условиях и состоявшего почти наполовину из большевиков и левых социалистов-революционеров, не правомочным…» и выступали за созыв нового Учредительного собрания после свержения власти большевиков[1206].

Ещё до омского переворота эсеры «готовились к неминуемой атаке справа»[1207]. В военно-политическом отношении эта подготовка сводилась к агитации и формированию батальонов имени Учредительного собрания, в которых офицерские должности предоставлялись только эсерам[1208], и русско-чешских полков. Ко времени переворота 18 ноября эсеры имели три центра своего политического влияния на востоке России: Директорию (Омск), заметно полевевший съезд членов Учредительного собрания (Екатеринбург)[1209] и Совет управляющих ведомствами Комуча (Уфа)[1210].

Здесь уместно процитировать высказывание находившегося в 1918–1919 гг. на востоке России британского полковника Д. Уорда — командира 23-го Мидлсекского батальона: «…Уфимская Директория вела свою власть от умеренной партии социалистов-революционеров и состояла из «интеллигенции» — республиканцев, визионеров, непрактичных людей… Эти люди обвиняли казаков за их безотчётную лояльность, а офицеров армии за все преступления, в которых виноваты цари, и в худшие дни Второй Революции они травили их, подобно крысам, в подвалах и на улицах. Офицеры и казаки в свою очередь проклинали Керенского и социалистов-революционеров за расстройство старой армии, за то, что именно они развели в стране анархию и большевизм. Не может быть никаких сомнений, к кому надлежит отнести порицание»[1211].

Думаю, не стоит сомневаться в том, что в случае победы белых Колчак действительно созвал бы Учредительное собрание. Об этом он сам совершенно искренне, на мой взгляд, писал 28 июля 1919 г. в частном письме генерал-лейтенанту А.Н. Пепеляеву: «Не мне, принявшему перед Сенатом присягу в передаче этому Собранию всей полноты власти и обязавшемуся в его немедленном созыве, как только будет уничтожен большевизм, говорить о целесообразности этого…»[1212] При этом Колчак был резко против предложения Пепеляева о немедленном созыве Учредительного собрания в ходе войны, полагая, что «это будет победа эсеровщины, того разлагающего фактора государственности, который в лице Керенского и Ко естественно довёл страну до большевизма. На это я никогда не пойду»[1213]. Аналогичные соображения были высказаны им в ответ на ноту Верховного совета Антанты от 26 мая 1919 г.[1214]

Не смирившись с потерей власти после переворота в Омске 18 ноября 1918 г., социалисты предприняли ряд безуспешных попыток реванша. Одной из наиболее опасных для Белого движения можно назвать попытку захвата власти в результате заговора против Войскового атамана Оренбургского казачьего войска и командующего войсками Юго-Западной армии генерал-лейтенанта А.И. Дутова в Оренбурге. Об этой и других попытках вооружённого реванша эсеров в союзе с лидерами национальных окраин и пойдёт речь.

Почти за месяц до переворота, 22 октября 1918 г., ЦК ПСР выпустил обращение ко всем партийным организациям. Его составил лидер партии В.М. Чернов, призвавший соратников по партии быть готовыми к отражению ударов контрреволюции[1215]. Это обращение, безусловно, принесло большой вред эсерам. В то же время Чернов сумел в чём-то предвосхитить грядущие события. Уже 5 ноября в разговоре по прямому проводу между Уфой (М.А. Веденяпин (Штегеман) и С.Ф. Знаменский) и Омском (В.М. Зензинов) Веденяпин сообщал Зензинову: «Мне очень хотелось бы Вас хоть немного познакомить с положением после падения Самары[1216]. Развал в армии произошёл полный, её почти нет, она рассыпалась. Это заставило Центральный Комитет призвать всех членов партии под ружьё (здесь и далее подчёркнуто в документе. — А.Г.), и тут мы это осуществили и вместе с чешским командованием вопреки приказам Болдырева создали добровольческие части, которые держат фронт, в наших частях с офицерства берётся подписка не носить погон и кокард, только при таких мерах приходится что-либо делать. Нами предприняты шаги совместно с чехами к широкому формированию добровольцев. Несколько дней назад мы отправили все части на фронт, дав им задачу взять Самару. Здесь создался известный подъём, и наши товарищи выполнят это задание, если Вы не произведёте тут перемен, которые разрушат всё. В партии определённое настроение отойти в сторону от борьбы, полное недоверие к Временному правительству[1217], как только связали свою судьбу с Сибирским правительством…»[1218] Таким образом, деятели ПСР имели основания всерьёз опасаться за своё будущее ещё до переворота в Омске.

В этот же период эсеры предприняли ряд шагов по укреплению своего положения. Прежде всего, активно велись переговоры с военными, о чём будет сказано ниже. Кроме того, была предпринята попытка поставить под свой контроль местные власти. В частности, ещё до прихода Колчака к власти, в десятых числах ноября, оренбургским губернским уполномоченным Комуча (как ни парадоксально, эти лица ещё продолжали выполнять свои функции вплоть до распоряжения Колчака об их отчислении 26 ноября 1918 г.[1219]) была получена телеграмма из Уфы с возмущением против того, что некоторые учреждения получают распоряжения из Омска, минуя Совет управляющих ведомствами Комуча. Уфимские политики требовали руководствоваться их распоряжениями, а не омскими. Дутов писал в Омск, что «означенным распоряжением предложено руководствоваться всем правительственным учреждениям, находящимся на территории Оренбурга и губернии. Ввиду того что до образования Всероссийского съезда[1220] [территория] находилась в сфере влияния Самарского комуча, остальная территория подчинялась Сибирскому и Оренбургскому войсковому правительствам, [в] настоящее время [с] образованием центровласти подобное распоряжение Совета создаёт двойственность управления губернии. Благоволите разъяснить взаимоотношения и в интересах общегосударственных предоставить Губернскому уполномоченному Врем[енного Всероссийского] правительства по гражданской территории губернии право непосредственных сношений с центром»[1221].

Вопросы военного планирования в партии социалистов-революционеров доверялись профессионалам. Функционировала специальная военная комиссия[1222], в состав которой входил член партии эсеров Генерального штаба подполковник Фёдор Евдокимович Махин — один из главных участников заговора в Оренбурге. В историографии полковник Ф.Е. Махин зачастую изображается как жертва политических преследований, что, по всей видимости, связано с труднодоступностью и недостаточным количеством источников для объективной оценки его деятельности.

На самом деле никакой жертвой Махин не был, а вполне осознанно участвовал в подготовке переворота, представляя среди заговорщиков оппозиционные атаману Дутову силы в армейской среде. Именно он являлся автором доклада о восстановлении Восточного фронта против германцев, будучи негласным консультантом Комуча[1223]. Причём многие члены партии склонны были видеть в нём потенциального военного вождя. Даже после провала попытки реванша лидеры эсеров не скупились на похвалу в его адрес. Вероятно, столь велики были их надежды на военные и организаторские способности Махина. В частности, председатель Комуча В.К. Вольский в своём докладе на заседании IX Совета партии эсеров (июнь 1919 г.) заявил: «Только один был у нас, один, чей образ светлым лучом врезался в каждого, кто только с ним встречался. Знаток военного дела, подлинный военный вождь, организатор, глубоко понимавший душу народа и знавший ключ к его душе, полный личного бесстрашия и храбрости и глубочайшей преданности идее демократического восстановления России — таков был незабвенный Фёдор Евдокимович Махин… Если кто достоин был стать военным руководителем, главою военного дела революционной демократической трудовой республики, то это был Махин. Если кому и можно было вручить временную[1224] и политическую диктатуру, то это только Махину, славному и честному демократу эсеру, редкостно мощной личности. Несчастье Комитета, который в военном деле вынужден был полагаться на эсеров Лебедева, Фортунатова, затем Взорова[1225], не дало ему возможности поставить Махина в центр своего военного дела»[1226]. Как писал С.Н. Николаев, «после падения Уфы, в начале июля, Комитет мог ввести в органы центрального управления генерального штаба подполковника Ф.Е. Махина, но допустил ошибку, назначив его на фронт…»[1227]

18 октября 1918 г. Махин получил назначение на должность начальника 1-й Оренбургской казачьей пластунской дивизии с зачислением по Оренбургскому казачьему войску[1228]. Находясь именно на этой должности, он принял участие в попытке социалистического реванша в Оренбурге. К тому же этот офицер пользовался доверием другого участника заговора — башкирского лидера А.-З. Валидова[1229]. По его характеристике, Махин — «очень ценный человек и мой личный друг»[1230].

В лице полковника Ф.Е. Махина ПСР имела своего верного сторонника, чего нельзя было сказать о других старших офицерах Народной армии, которые, как писал современник, «вели политику, для Комитета вредную, направляя своё внимание и усилия к укреплению Сибирского правительства, отвечавшего их привычкам и симпатиям»[1231]. Более того, некоторые офицеры «в прилегающих к Волге местностях… предпочитали идти на юг в добровольческую армию, несмотря на её отдалённость, а не в народную, в надёжность которой не верили, усматривая в общем курсе политики определённое партийное течение»[1232]. И, как позднее писал управляющий ведомством внутренних дел Комуча П.Д. Климушкин: «…между Комучем и офицерством с самого же начала гражданского движения на Волге создалось взаимное непонимание, приведшее потом к полному расхождению»[1233]. Не таков был Махин! Однако, и это признают практически все эсеровские мемуаристы, лидеры Комуча не оценили его по достоинству, когда у них на это было время, и не доверили ему, по крайней мере, пост начальника штаба Народной армии, на который Махин вполне мог рассчитывать[1234]. Возможно, это произошло в связи с общим недоверием эсеров к военным. Уже осенью 1918 г. из штаба Махина сообщали: «Полковник Махин срочно выехал на фронт. Нам очень хотелось получить К[1235]. Полковник Махин назначен Командующим Ташкентской группой… возможно… желал бы [быть?] хоть на вашем[1236] фронте. Не знаю, считает ли он более важным оставаться на своём месте… мне же кажется, что он имеет основания думать о том, что его забыли. Сам же он этого не высказывал, не теряем надежды снова с Вами увидеться, хотя в дебри забрались мы порядочно. На нашем фронте наступила зима. Противник активен. Возможно в ближайшем будущем серьёзное столкновение; чувствуем себя оторванными; не имеем сведений о происходящем. Прошу сообщить об общем положении, о союзниках и ваших планах действий…»[1237] К сожалению, подобные переговоры, где часть сведений подразумевается или зашифрована, вызывают больше вопросов, чем дают ответов.

Омский переворот застал социалистов врасплох. Хотя сами члены Директории и подозревали о подготовке переворота задолго до омских событий, ежедневно опасаясь быть арестованными (Н.Д. Авксентьев)[1238], а «идея диктатуры носилась в воздухе»[1239]. Тем не менее к серьёзному военно-политическому противоборству с правым лагерем социалисты оказались неготовыми. Обстоятельства омского переворота к настоящему времени исследованы довольно подробно, поэтому остановлюсь на событиях, последовавших за ним.

Как уже говорилось, в ноябре 1918 г. на востоке России функционировало несколько эсеровских организаций. Одной из основных являлся функционировавший в Уфе Совет управляющих ведомствами Комуча (председатель и управляющий ведомством торговли и промышленности — В.Н. Филипповский, члены: М.А. Веденяпин (управляющий ведомствами иностранных дел, почты и телеграфов), П.Д. Климушкин (управляющий ведомствами внутренних дел, земледелия и государственной охраны), И.П. Нестеров (управляющий ведомствами путей сообщения, труда и юстиции), Ф.П. Рудко), ставший после Государственного совещания в Уфе, в результате которого на востоке России было образовано Временное Всероссийское правительство (Директория), организацией с весьма странными полномочиями (на самом деле Совет представлял собой в завуалированной форме бывшее правительство Комуча). Официально Совет считался органом областной власти на территории Комуча[1240].

По сути, эсеры под другим названием сохранили прежде правительство Комуча. Как писал видный деятель ПСР С.Н. Николаев, отвечавший за ликвидацию учреждений Комуча, «у К[омите]та… не было прямых политических побуждений к полному отказу от своего политического бытия при условии существования других областных правительств»[1241].

После падения Директории Совет взял на себя «всю полноту Верховной власти на территории Комитета Членов Всероссийского Учредительного Собрания»[1242] и направил телеграмму премьер-министру П.В. Вологодскому в Омск с требованием освободить арестованных членов Директории, арестовать участников переворота и объявить о восстановлении прав Директории. В противном случае члены Совета намеревались объявить Вологодского врагом народа и предложить всем областным правительствам выступить против Омска. Копии телеграммы были разосланы всем правительствам, на поддержку которых рассчитывали в Уфе — оренбургскому, уральскому, башкирскому, правительству Алаш-Орды, а также Чехословацкому национальному совету в Екатеринбурге и Главнокомандующему вооружёнными силами Временного Всероссийского правительства Генерального штаба генерал-лейтенанту В.Г. Болдыреву, телеграмма была разослана, кроме того, в Лондон, Париж, Рим, Прагу, Вашингтон и Токио[1243]. Тогда же было выпущено воззвание: «[В] Омске совершён Государственный переворот. Арестованы находящиеся в Омске Члены Всероссийского Правительства. Граждане. Ответ[ьте?] [на] Удар [по] Революции, и становитесь Все в ряды Русско-Чешских имени Учредительного Собрания Полков, отряда Фортунатова и добровольческих отрядов Народной Армии. Не медлите ни часа. В промедлении смерть демократии. А вместе с ней и смерть начавшей возрождаться Великой России. Все к оружию. Все за Учредительное собрание»[1244]. Однако лидеры ПСР жестоко просчитались — несмотря на победу на выборах в Учредительное собрание, ни население, ни областные правительства, за исключением, пожалуй, лишь башкирского, их не поддержали. Некоторую помощь эсерам оказали также чехословаки. Кроме того, социалисты из состава уральского Войскового съезда направили Дутову ряд вопросов, в том числе оскорбительного характера — например, не подтасовывает ли он телеграммы уральцам, которые идут через Оренбург. Дутов сообщил, что отвечает на поставленные вопросы лишь из уважения к уральскому казачеству, порицая и презирая партийных[1245].

ЦК ПСР объявил адмирала А.В. Колчака «врагом народа» и заочно вынес ему смертный приговор[1246]. В ночь на 19 ноября совещание Бюро съезда членов Учредительного собрания и ЦК ПСР в Екатеринбурге постановило, что вся власть должна перейти к съезду, который будет представлен особым органом. Во внутренней переписке ПСР этот орган назван Исполнительным комитетом съезда членов Учредительного собрания[1247]. По мнению И.Ф. Плотникова, орган получил название комиссии по руководству борьбой с Колчаком[1248]. Л.А. Кроль в своих воспоминаниях приводит ещё одно название этого органа — комитет для борьбы с заговором в Омске[1249]. В комитет вошли семь человек: В.М. Чернов, В.К. Вольский, И.С. Алкин (от мусульман), Ф.Ф. Федорович, И.М. Брушвит, Н.В. Фомин и Н.Н. Иванов. Задачей этой организации стало стягивание к Уфе и Златоусту верных эсерам частей с фронта и вступление в переговоры с большевиками[1250].

Уже 19 ноября началась активная военная и организационная подготовка предстоявшей борьбы. В политическом плане были воссозданы распущенные Директорией местные революционно-демократические правительства (Комуч, башкирское правительство), развёрнута широкомасштабная пропагандистская кампания по осведомлению населения о характере и целях омского переворота, наконец, Исполкому удалось добиться от местных общественных учреждений (дум, земств), а также от Чехословацкого национального совета заявлений о непризнании переворота[1251]. Один из эсеров позднее писал, что «в особенности нам не следовало упускать из своего внимания Екатеринбург, где мы должны были произвести революционный переворот в первую голову, изгнав сибирское командование и водрузив на его месте свою собственную власть»[1252].

В военном отношении Исполком попытался стянуть в Екатеринбург рабочие дружины с окрестных заводов, но не успел этого сделать. Только 21 ноября, на следующий день после отъезда депутатов из Екатеринбурга, к городу подошёл отряд вооружённых рабочих Нижнетагильского завода, численностью 800 человек. Подойди этот отряд на два дня раньше, соотношение сил могло кардинально измениться![1253] Кроме того, была предпринята попытка заручиться поддержкой генералитета. Однако никто из старших офицеров не согласился возглавить вооружённую борьбу с Омском. По некоторым данным, Дутов получил из Уфы предложение о поддержке, однако в ответ якобы «советовал осторожность, так как-де ему известно из бесспорного источника, что за спиной Колчака стоят англичане»[1254].

Согласно мемуарам Чернова, отказались командующий Екатеринбургской группой войск генерал-майор Р. Гайда (Екатеринбург) и командующий Самарской группой войск Генерального штаба генерал-майор С.Н. Войцеховский (Уфа)[1255].

18 ноября М.А. Веденяпин сообщил Ф.Ф. Федоровичу: «Сейчас иду говорить с генералом ВОЙЦЕХОВСКИМ. Думаю, что этот разговор будет решающим»[1256] — эсеры сразу после омских событий стали апеллировать к армии. Позднее, 29 декабря 1918 г., Войцеховский на станции Тавтиманово достаточно осторожно записал в своём дневнике после долгого семимесячного перерыва в записях: «Сложная политическая обстановка; борьба диктатуры и демократии (Учред[ительное] соб[рание]). Я генерал на русской службе, но, кажется, не в милости у начальства. На этих днях Уфа будет очищена. Куда назначат меня — ещё не знаю. Рассчитываю на корпус»[1257]. Между тем в Ставке за Войцеховским закрепилась репутация сторонника эсеров[1258], возможно не лишённая оснований.

Главнокомандующий вооружёнными силами Временного Всероссийского правительства Генерального штаба генерал-лейтенант В.Г. Болдырев 18–19 ноября находился в пути из Уфы в Челябинск и, судя по его воспоминаниям, пребывал в полной растерянности. Первоначально он собирался «немедленно освободить арестованных и разоружить отряд Красильникова[1259], арестовать и предать суду виновных»[1260], по его мнению, то, «что свершилось в Омске, [ — ] безобразие и означает катастрофу»[1261]. Однако затем в нём произошёл какой-то перелом, и, задаваясь вопросом «Что делать?», Болдырев всё же решил «временно уйти, не делать новых осложнений в армии»[1262], а ведь ему ничего не стоило помешать перевороту. Болдырев был возмущён бездействием Колчака в Омске и заявил ему при разговоре: «Я никак не могу стать на точку зрения такого спокойного отношения [к] государственной власти, хотя, может быть, и несовершенной, но имевшей в своём основании признак законного избрания… я не ошибусь, если скажу, что Ваших распоряжений как Верховного Главнокомандующего на фронте слушать не будут. Я не позволил себе в течение двух суток ни одного слова ни устно, ни письменно, не обращался к войскам и всё ожидал, что в Омске поймут всё безумие совершившегося акта и ради спасения фронта и нарождавшегося спокойствия в стране более внимательно отнесутся к делу. Как солдат и гражданин я должен Вам честно и открыто сказать, что я совершенно не разделяю ни того, что случилось, ни того, что совершается, и я считаю восстановление Директории считаю (так в документе. — А.Г.) совершенно необходимым немедленное освобождение Авксентьева и других, немедленное восстановление в правах и сложения (так в документе. — А.Г.) Вами Ваших полномочий. Я считал долгом чести и совести высказать моё глубокое убеждение и надеюсь, что Вы будете иметь мужество выслушать меня спокойно. Я не допускаю мысли, чтобы [в] сколько-нибудь правовом государстве допустимы такие приёмы»[1263].

Колчак ответил жёстко: «…я передаю возможно кратко факты и прошу говорить о них, а не о своём отношении к ним. Директория вела страну к Гражданской войне в тылу, разлагая в лице Авксентьева и Зензинова всё то, что было создано до их вступления на пост верховной власти, свершившийся факт ареста их, конечно, акт преступный, и виновные мною преданы полевому суду, но Директория и помимо этого не могла бы существовать долее, возбудив против себя все общественные круги и военные в особенности…»[1264] Поскольку ранее перед Директорией Болдырев ставил вопросы о преследовании ПСР за бунт против верховной власти и об аресте членов ЦК партии, теперь ни о каком сотрудничестве с представителями ПСР речь не шла[1265]. 19 ноября в 22 часа Колчак приказал Болдыреву прибыть в Омск, неисполнение чего должно было считаться актом неповиновения.

В прощальном письме от 21 ноября 1918 г. уже бывшим своим подчинённым: Дутову, командующему Сибирской армией генерал-майору П.П. Иванову-Ринову и главнокомандующему Западным фронтом генерал-майору Я. Сыровому Болдырев писал: «Уходя из рядов доблестной Русской армии, завещаю помнить, что будущее России на фронте и в создании единой сильной[,] боеспособной армии. Будет прочен фронт и крепка духом армия, будет обеспечено и возрождение Великой России. Прошу передать всем офицерам, солдатам и казачеству мою горячую признательность за их доблесть и великие труды. Главнокомандующего Генерала Сырового прошу передать мой братский привет доблестным чехословакам за их незабываемую помощь России…»[1266]

Воззвание из Уфы с протестом против низложения Директории и с призывом объединиться в борьбе против Колчака было получено и в Оренбурге. Причина обращения оппозиционеров к Дутову понятна — оренбургский атаман и командующий войсками Юго-Западной армии располагал в то время довольно крупными вооружёнными силами (по данным на 28 декабря 1918 г. — не менее 33,5 тысячи штыков и сабель[1267]) и мог не только морально, но и вполне реально воздействовать на других политических деятелей. Как впоследствии отмечал помощник Дутова Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин: «Поддержка атаманом Дутовым той или другой стороны в те дни имела первенствующее значение»[1268]. Однако, поскольку Дутов уже признал верховную власть Колчака, на его содействие эсеры в тот период рассчитывать не могли. В другой своей работе Акулинин писал: «Когда в Омске, 18 ноября 1918 года, произошёл государственный переворот, Адмирал Колчак, прежде всего, обратился в Оренбург к Атаману Дутову, считаясь с его авторитетом и силою. В то время Атаман Дутов был волен принять любое решение: признать или не признавать Адмирала Колчака Верховным Правителем. В его руках была надёжная армия, превосходившая во всех отношениях и молодые части Сибирской Армии и Народную Армию Учредительного Собрания. Дутов поступил как казак-государственник. Отбросив в сторону всякое местничество и личные интересы, он признал Адмирала Колчака Верховным Правителем, чем сразу укрепил его положение. В своём решении он глубоко верил, что приходом к власти популярного адмирала дело попало в верные руки»[1269]. Впрочем, генерал Болдырев впоследствии отметил, что Дутов являлся «довольно важной, хотя и скрытой пружиной Омского переворота»[1270].

Не имея возможности повлиять на решение Дутова, эсеры предприняли попытку срыва его переговоров с Колчаком. Ещё до 21 ноября произошёл перерыв связи с Оренбургом[1271]. В разговоре по прямому проводу между представителем Совета управляющих ведомствами М.А. Веденяпиным и представителем Чехословацкого национального совета доктором Куделя первый заявил: «Попытка Совета (управляющих ведомствами. — А.Г.) воспрепятствовать сговору КАЛЧАКА (так в документе. — А.Г.) с Дутовым по прямому проводу, парализована генералом Сыровым, который запретил даже доставлять Совету контрольную ленту, обеспечив монархистам возможность беспрепятственно осуществлять свой заговор и лишив Совета (так в документе. — А.Г.) возможности принять меры противодействия. Кроме того, генерал СЫРОВОЙ крайне ограничил даже круга (так в документе. — А.Г.) лиц и учреждений, которым Совет Управляющих может посылать политические телеграммы и не только на фронт, но и на всей территории, освобождённой от большевиков. Сейчас генерал Сыровой требует отправки Дутову пяти миллионов, которые будут употреблены для содействия Колчаку против демократии. Генерал Сыровой требует передачи в руки военного командования милиции и государственной охраны, без чего Совет не сможет осуществлять важнейшие свои функции охраны безопасности граждан, государственного порядка и самой государственной власти, Совету известно предположение о назначении генерала КАППЕЛЯ командующим Самарского и Симбирского фронта. Совет отдаёт должное военным заслугам и способностям генерала Каппеля, но он (Каппель. — А.Г.) никогда не скрывал своих монархических убеждений, и назначение его на столь ответственный пост в момент монархического Омского мятежа равносильно активному содействию этому мятежу. Указанные меры, ослабляющие позицию демократии и содействующие монархистам, оправдываются будто бы интересами фронта. Совет Управляющих и вся русская демократия более кого бы то ни было заинтересованы в укреплении фронта, разрушение которого грозит потерей последней территории, откуда может вести борьбу демократия, и содействующие монархистам уже вызвали тревогу на фронте, поколебали его стойкость и угрожают окончательно разложить его, ибо войска демократии не смогут и не захотят драться за монархию. Мы гарантируем успешную защиту Самарского и Симбирского участка фронта при условии назначения командующим русскими частями этого фронта полковника Махина при общем командовании Войцеховского. Все указанные меры были бы приняты, меры оккупационные монархического неприятельского отряда (так в документе. — А.Г.), но совершенно непонятны, когда они исходят от имени демократического правящего органа дружественной чехословацкой нации. Мы полагаем, что меры эти представляют ряд недоразумений, которые мы просим выяснить. Если же такие меры, как изъятие из рук Совета милиции и Государственной Охраны, назначение командующим фронтом генерала Каппеля, предоставление Дутову возможности сговориться с Колчаком и отправка ему денежных средств для осуществления своего заговора, будут приводиться в исполнение, то Совет Управляющих, лишённый возможности исполнять свои задачи и нести ответственность, вынужден будет сложить свои полномочия. Мы надеемся, однако, что между Чешской и Русской демократией не может возникнуть таких разногласий и что указанные недоразумения будут Вами устранены»[1272].

В.М. Чернов в этой связи отметил: «Но здесь мы столкнулись с целым рядом трудностей… Нам надо было для посылки в Омск снять с фронта несколько наиболее надёжных в революционном смысле частей. Но они были разбросаны, «нейтралитет» Гайды и Войцеховского означал выполнение «оперативных» директив Омска, а директивы эти были направлены к разобщению тех частей, на которые могли опереться мы…»[1273] Как впоследствии вспоминал Генерального штаба генерал-лейтенант Д.В. Филатьев, «антигосударственная партия [эсеров] и такой же Комуч… теперь с лёгким сердцем готовы были начать войну с тылом во имя торжества партийных догм, а если её не открыли, то только потому, что за ними никакой силы не оказалось и надежда на какую-то мобилизацию «всех сил» не оправдалась, как не осуществилось желание втравить в борьбу с Омском чехов»[1274].

19 ноября по распоряжению А.В. Колчака участники съезда членов Учредительного собрания во главе с В.М. Черновым были арестованы группой молодых офицеров 25-го Екатеринбургского горных стрелков полка в екатеринбургской гостинице «Пале-Рояль»[1275]. Причиной ареста стала телеграмма Колчаку из Уфы, подписанная несколькими деятелями Комуча, с угрозой открытия боевых действий против Омска[1276]. Однако под давлением Чехословацкого национального совета генерал Гайда был вынужден отпустить арестованных, и они вечером 20 ноября были высланы в Челябинск. По мнению С.П. Мельгунова, Гайда всё время вёл двойную игру[1277]. К слову сказать, его личным другом был видный эсер-кооператор Н.В. Фомин[1278].

22 ноября солдаты и офицеры 25-го Екатеринбургского полка подали рапорт на имя Гайды, утверждая, что арест депутатов был осуществлён по их инициативе: «Мы, видя отсутствие мер по отношению к предателям, решились на шаг, нарушивший воинскую дисциплину… не спросив разрешения своих высших начальников, мы арестовали мятежников, во главе с Черновым…»[1279] В Челябинске командующий Чехословацким корпусом генерал Сыровой предложил делегатам съезда выехать в город Шадринск Пермской губернии «как наиболее удобный, спокойный пункт»[1280]. В Шадринске никакая активная работа, разумеется, была бы невозможна. Исполком съезда выдвинул категорическое требование отправки в Уфу — единственное место, где эсеры могли чувствовать себя в то время в относительной безопасности. Помимо того, что в Уфе находился Совет управляющих ведомствами Комуча, город был ещё и центром формирования оппозиционных Омску вооружённых сил — уже упоминавшихся выше русско-чешских полков и батальонов имени Учредительного собрания, запрещённых в своё время генералом Болдыревым (этот запрет Уфой фактически игнорировался[1281]). Вечером 23 ноября участники съезда прибыли в Уфу[1282]. Однако и там они почувствовали себя не вполне комфортно из-за двусмысленной позиции чехов, зависевших от союзников, которые поддержали переворот в Омске (особенно Великобритании), а по некоторым данным даже были его инициаторами[1283]. Кроме того, на съезде в конце ноября произошёл раскол на левых и правых, причём первые выступали за ликвидацию съезда, всего антибольшевистского фронта и за отъезд в Советскую Россию[1284].

Чешский политический деятель доктор Влассак полагал, что «особенно на театре военных действий, к которому принадлежит Уфа, насильственные политические выступления недопустимы, и командование имеет право их не допускать и предупреждать. На этот счёт, несомненно, командующий группой (Войцеховский. — А.Г.) потребует указание от штаба Западного фронта»[1285].

После прибытия в Уфу Чернов, фактически находившийся на нелегальном положении, от имени ЦК ПСР направил Чехословацкому национальному совету ультиматум, потребовав сотрудничества в борьбе против Колчака или окончательного разрыва отношений. Ультиматум помимо требований содержал краткий обзор событий на востоке России в сентябре — ноябре 1918 г., а также характеристику сложившихся политических сил. В тексте ультиматума командному составу чехословацких войск противопоставлялись старшие офицеры русской армии, которые якобы оттесняли «на задний план, держа в загоне и распыляя истинно демократическую часть офицерства, носительницу труда и таланта…»[1286].

Любопытно, что в ультиматуме предлагалось создать объединённое русско-чешское военное ведомство, которое возглавил бы управляющий чехословацким военным ведомством подполковник (произведён 29 ноября 1918 г.) Рудольф Медек «при двух товарищах министра по выбору русской демократии»[1287]. По всей видимости, на один из постов товарища военного министра предполагалось назначить Генерального штаба полковника Ф.Е. Махина[1288]. Этот ультиматум в Челябинск должны были отвезти И.М. Брушвит и Л.Я. Герштейн, а в Челябинске к ним должен был присоединиться Н.В. Фомин.

Однако события развивались стремительно. Приказ об аресте бывших членов Комуча и их союзников был отдан адмиралом А.В. Колчаком 30 ноября 1918 г. В приказе говорилось: «Бывшие члены Самарского Комитета Членов Учредительного Собрания, Уполномоченные Ведомствами бывшего Самарского Правительства… и примкнувшие к ним некоторые антигосударственные элементы в Уфимском районе, в ближайшем тылу сражающихся с большевиками войск, пытаются поднять восстание против Государственной власти: ведут разрушительную агитацию среди войск; задерживают телеграммы Верховного Командования; прерывают сообщения Западного Фронта и Сибири с Оренбургскими и Уральскими казаками; присвоили громадные суммы денег, направленные Атаману Дутову для организации борьбы казаков с большевиками, пытаются распространить свою преступную работу по всей территории, освобождённой от большевиков»[1289]. Далее всем русским военным начальникам предписывалось «самым решительным образом пресекать преступную работу вышеуказанных лиц»[1290].

Уже утром 2 декабря, в понедельник, в Уфу из Челябинска прибыл отряд командира 41-го Уральского стрелкового полка полковника А.В. Круглевского (450 штыков)[1291]. А 3 декабря Генерального штаба генерал-майор С.Н. Войцеховский заявил В.К. Вольскому, что не может ручаться за безопасность съезда в Уфе, и предложил делегатам уехать в другое место[1292]. Получив такой ответ, депутаты пришли к выводу о необходимости привести в полную боевую готовность верные части. Здесь существует расхождение в изложении хода событий двумя съездовцами — С.Н. Николаевым и Н.В. Святицким. Первый утверждал, что преданных съезду войск в Уфе хватало, второй же считал, что войск не было, поскольку все верные эсерам формирования находились на фронте, в 200 верстах от Уфы. Тучи над эсерами сгущались, и, вероятно, поэтому лидер партии В.М. Чернов значительно усилил свою охрану — с 4–6 до 20 человек[1293].

В распоряжении съезда в Уфе, по сведениям С.Н. Николаева, были следующие силы: русско-чешский батальон (полк) (400–450 штыков), отряд (батальон) имени Учредительного собрания (1000 штыков на фронте и 250 — в Уфе) и конный отряд корнета Б.К. Фортунатова (100 сабель). Кроме того, депутаты рассчитывали на поддержку Ижевской бригады и мусульманских (башкирских) частей. В самой Уфе формировался ещё один батальон имени Учредительного собрания, но генерал Войцеховский приказал не выдавать солдатам оружие. Позднее он, по свидетельству депутата Н.В. Святицкого, уступил требованиям съездовцев, но не изменил своего отрицательного отношения к формированию таких частей[1294]. Депутат С.Н. Николаев вспоминал: «…под предлогом, что стоящим в тылу частям нет нужды иметь надлежащее вооружение. В их распоряжении были оставлены лишь берданки, и то в недостаточном количестве, и несколько дрянных пулемётов»[1295].

Вполне надёжен был конный отряд Б.К. Фортунатова. Вот что спустя десять с лишним месяцев после рассматриваемых событий записал в своём дневнике один из офицеров отряда: «Сзади же нас… ненавистная нам реакционная армия, которая, оправившись, несмотря на то что мы прикрывали их отход, не преминула [бы?] с нами расправиться»[1296]. Яркий пример отношения сторонников ПСР к белым. Что касается Ижевской бригады, то надежды эсеров на неё не оправдались, бригада практически сразу перешла на сторону адмирала Колчака. На офицерском собрании командир бригады штабс-капитан Журавлёв — ставленник эсеров — попытался склонить офицеров на сторону Директории. Его поддержали лишь двое сообщников, которые вместе с самим Журавлёвым через некоторое время бежали из бригады, захватив два миллиона рублей[1297]. В одной из телеграмм сообщалось: «Отступление от Ижевска происходило беспорядочно. Самую большую беспорядочность проявил штаб. Поступок Ижевского штаба по отношению к Членам Учредительного] Соб[рания] самое постыдное, вернее — предательское. Члены Учредительного] Соб[рания] даже не были поставлены в известность относительно оставления Ижевска. Чрезвычайное осадное положение и военная диктатура введена и проводится самым беспощадным образом…»[1298] По всей видимости, речь шла о ненадёжности ижевцев в отношении их приверженности ПСР.

По свидетельству того же Николаева, отряд Фортунатова был приведён в боевую готовность и верхом прождал до утра, офицеры русско-чешского батальона (полка) также ждали сигнала к выступлению и, не дождавшись, разошлись по домам. Дело в том, что посланец от съезда к этим частям был задержан правительственными войсками, и сигнала к выступлению не последовало[1299]. В ночь на 3 декабря целый ряд (по разным данным, от 12 до 14, точный список до сих пор неизвестен) членов Учредительного собрания (Н.Н. Иванов, Ф.Ф. Федорович (оба — члены ЦК ПСР), В.Е. Павлов, В.Н. Филипповский, И.П. Нестеров, В.В. Подвицкий, СМ. Лотошников, В.Т. Владыкин, И.В. Васильев, Дощанов[1300], А.Н. (по другим данным — В.А.) Алексеевский, С.Н. Николаев, К.Т. Почекуев, а также киргизский депутат (Г.-А.-Р. Фохретдинов, М.А. Мирза-Ахмедов или Х.-Б. Юргули-Агаев), а также заведующий охраной съезда эсер А.Н. Сперанский, управляющий канцелярией съезда Н.Я. Барсов, бухгалтер съезда В.А. Марковецкий и другие были арестованы и отправлены в Омск (прибыли 5 декабря) для проведения суда над ними, в Челябинске был арестован Н.В. Фомин[1301]. Войцеховский вместе со штабом на время ареста «тактично» ушёл в кино[1302].

Оставшиеся на свободе одиннадцать лидеров партии и представителей руководящих органов съезда, в том числе такие политические фигуры, как В.М. Чернов, М.А. Веденяпин, В.К. Вольский, ПД. Климушкин и другие (Н.И. Ракитников, КС. Буревой (Сопляков), Н.В. Святицкий, И.С Алкин, Д.П. Сургучев, а также два представителя офицерской эсеровской группы (!)[1303], фамилии которых установить не удалось), собрались 5 декабря на нелегальное совещание. Было принято решение прекратить борьбу с большевиками и «…все силы демократии направить против диктатуры КОЛЧАКА (так в документе. — А.Г.)»[1304]. Однако уже 10 декабря ЦК ПСР провозгласил борьбу на два фронта (и против красных, и против белых). «Борьба с Колчаком должна выразиться в подготовке восстания против власти его и его клевретов», — вспоминал один из депутатов[1305]. В июне 1919 г. курс на борьбу с белыми был закреплён решением 9-го Совета партии эсеров, на котором была выдвинута идея «единого боевого фронта демократии против контрреволюции»[1306].

Для организации восстания была избрана военная комиссия в составе четырёх человек (известны глава комиссии В. Соколов, один из её членов — Д.П. Сургучев — оба впоследствии расстреляны[1307], весьма вероятно, что ещё двое — уже упоминавшиеся члены офицерской эсеровской группы, имена которых эсеровские мемуаристы не афишировали). Центром восстания должен был стать район Уфы и Златоуста. Планировалось своими силами занять уфимский район, а затем заключить договор с представителями наступавших на Уфу частей красных. Остававшиеся на свободе депутаты должны были разъехаться по районам и активно участвовать в организации восстаний в районе Златоуста, Екатеринбурга, Омска и Томска. В Уфе оставались лишь несколько человек для центрального руководства. Восстание планировалось осуществить через полторы-две недели. Всерьёз рассматривались утопические идеи повторного созыва Учредительного собрания в Москве в союзе с большевиками и левыми эсерами.

По причине отсутствия связи с верными съезду частями восстание не было поднято. К тому же чехи потребовали от съезда не уводить их части с фронта, лишив съезд таким образом какой бы то ни было вооружённой силы. Но, как справедливо отметил Г.К. Гинс: «Лёгкая победа в Екатеринбурге и Уфе не была окончательною победою. Правительству Колчака всё время пришлось вести борьбу на два фронта: с большевиками и эсерами»[1308].

События в Оренбурге следует рассматривать как подготовку одного из эсеровских выступлений, заблаговременно раскрытую сторонниками омской власти. Об этом свидетельствует и высказывание В.М. Чернова в беседе с делегатами английской независимой рабочей партии в апреле 1920 г. о том, что после событий в Екатеринбурге и Челябинске «борьба была перенесена в Оренбург»[1309]. Хотя идея выступления в Оренбурге появилась у заговорщиков ещё до директив ЦК ПСР.

Уже 19 ноября (впрочем, в том же деле есть и другая датировка разговора — 20 ноября) атаман Дутов сообщил Колчаку по прямому проводу, что «Комитет Учредительного собрания своими воззваниями мешает работать и нарушает спокойствие. Всё идёт из Уфы. Доношу, что во вверенной мне армии полный порядок. И я свято исполняю Ваши приказы [и] приму меры, чтобы армия не коснулась политики. Просил бы Ваши директивы по отношению гражданских управлений и населения. Как относятся союзники и Чешский совет? Как Америка, Италия и Япония [?] Я уверен, что чехи лишь по тактическим соображениям не говорят открыто, лишь в душе сочувствуют. Где генерал Болдырев и что он предпринимает [?] Сейчас перехватил радио о занятии союзниками Петрограда — буду проверять. Убедительно прошу ежедневных Ваших директив и полной информации, без чего сейчас нельзя. Могу ли рассчитывать на это [?] Счастливо оставаться. Атаман Дутов». Известен ответ Колчака: «…Всей душой благодарю Вас, господин атаман, за Ваше согласие работать со мной [ради] общей цели по спасению Родины. Из всех полученных мною заверений в поддержке и помощи от союзников и начальников частей мне особенно дорог Ваша помощь и поддержка как сильного защитника и первого защитника Родины, не прерывавшего борьбы с её врагами. Вчера у меня была депутация представителей всех казачьих войск и сообщила мне солидарность со мной и готовность совместно работать. Препятствия к общественной безопасности исходят из указанного Вами источника, а также партии, связь с которой бывшего Правительства послужила причиной Омских событий. Очень озабочен этим вопросом, но затрудняюсь сообщить Вам свои соображения по [этому] поводу и пошлю Вам их шифром…»[1310]

Опасность оренбургского заговора для белых заключалась в том, что в числе его организаторов были представители нескольких разноплановых и достаточно влиятельных политических сил: член ЦК ПСР В.А. Чайкин, башкирский лидер А.-З. Валидов, казахский лидер и автономист М. Чокаев, представители оренбургской казачьей интеллигенции: командующий Ташкентской группой Юго-Западной армии Генерального штаба полковник Ф.Е. Махин и атаман 1-го (Оренбургского) военного округа полковник К.Л. Каргин. Несмотря на кажущуюся «реакционность» казачьей столицы, именно в Оренбурге заговорщики могли рассчитывать на поддержку воинских частей, входивших в состав Юго-Западной армии Дутова и непосредственно подчинённых ярым противникам оренбургского атамана Валидову и Махину. Захватив власть, заговорщики могли расколоть антибольшевистский лагерь на востоке России и тем самым привести к падению всего Восточного фронта. Башкирский лидер А.-З. Валидов, судя по его воспоминаниям, ненавидел Колчака больше, чем многие эсеры, и открыто называл его своим врагом[1311]. Противоречия резко усилились после обнародования 21 ноября приказа Колчака о ликвидации казахского и башкирского правительств и о роспуске Башкирского корпуса. Впоследствии, в январе 1919 г., башкирское правительство издало приказ о том, что считает этот приказ недействительным и приступает к восстановлению корпуса[1312].

22 ноября в командование корпусом вступил сам Валидов. По мнению генерала Акулинина, Валидов вёл постоянные переговоры по прямому проводу с членами Учредительного собрания в Уфе[1313]. Для координации подпольной работы в Оренбург прибыл член ЦК ПСР, лидер туркестанских эсеров, политик крайне левого толка В.А. Чайкин. Он был давним другом Валидова, и они легко нашли общий язык[1314]. По поводу политических взглядов Чайкина депутат Е.Е. Лазарев в письме Е.К. Брешко-Брешковской от 6 ноября 1918 г. писал: «Непримиримо левым оказался член ЦК Чайкин, молодой, очень неглупый и человек настойчивый, который резко порицает ЦК за то, что тот допустил даже Уфимское совещание и явно участвовал в измене и предательстве Учредительного собрания и самой партии с.-р…»[1315]

Вместе с ещё одним будущим заговорщиком — депутатом от Ферганской области и вторым товарищем председателя Съезда членов Учредительного собрания (от мусульманской фракции) Мустафой Чокаевым Чайкин 22 ноября 1918 г. бежал из железнодорожного вагона, доставившего их из Екатеринбурга в Челябинск. Среди депутатов распространился слух, что всех их арестуют, и Чайкину с Чокаевым было поручено заготовить на всякий случай семь троек с надёжными ямщиками[1316]. Они ушли из вагона со всеми своими вещами и больше в поезд не возвращались. Как писал М. Чокаев: «Мы теперь убедились, что совместная с белыми борьба против большевиков не приведёт нас к нашей цели»[1317].

Именно тогда, согласно воспоминаниям Чокаева, у них созрел план освобождения Туркестана от красных, для чего необходимо было смещение Дутова[1318]. Это решение, таким образом, было принято двумя депутатами вне связи с официальными директивами руководства партии и съезда. Если верить в этом отношении Чокаеву, то получается, что цели у всех заговорщиков были разные, но план действий один: смещение Дутова и восстановление власти Учредительного собрания.

Для сравнения: сам Валидов позднее писал о событиях тех дней так: «Единственное, что можно было сделать для победы демократии, — это, договорившись с верными демократической идее уральскими и оренбургскими казаками, отстранить генерала Дутова. Если бы это удалось, было бы восстановлено правительство Комуча, и красные могли бы быть снова отброшены за Волгу»[1319]. Конечно, наивно думать, что восстановление власти Комуча могло способствовать каким-либо успехам на фронте (в этом вопросе приоритет явно за диктатурой), но в этой цитате — политическая программа заговорщиков.

Валидов лично инспектировал верные ему части на Актюбинском фронте 6 и 25 ноября, именно на фронте он встретился с будущими заговорщиками: полковниками Махиным и Каргиным (Каргин до революции некоторое время находился под негласным надзором полиции[1320], происходил из той же станицы Буранной, что и отец Махина) и представителями уральцев и договорился с ними о мерах против Дутова[1321]. Свержение Дутова, одним из первых признавшего Колчака, для оппозиции могло стать символом скорой победы и над самим Колчаком.

Таким образом, заговор стал складываться как минимум с 25 ноября. Такого же мнения придерживался и М. Чокаев, утверждавший, что «…переворот этот мог быть задуман только после прихода к власти адмирала Колчака»[1322]. Однако в мемуарах Валидова есть фраза, относящаяся уже к неудачному исходу заговора, которая дезавуирует предыдущее высказывание: «Так за несколько часов провалился план, который готовился в течение нескольких месяцев»[1323]. В этом случае начало формирования заговора можно отнести к периоду августа — сентября 1918 г. — времени наиболее острого противостояния между Комучем и атаманом Дутовым, а приход к власти Колчака ещё более способствовал консолидации левой антиколчаковской и антидутовской оппозиции. К сожалению, любые заговоры, особенно неудачные, оставляют после себя минимальное количество источников. Поэтому нельзя точно сказать, когда начал формироваться этот заговор.

Известно лишь, что уфимские эсеры активно участвовали в переговорах со своими сторонниками на Южном Урале. В ноябре 1918 г. М.А. Веденяпин вёл переговоры по прямому проводу с полковником Махиным, сам факт участия в которых, на мой взгляд, является преступлением со стороны Махина — армия не должна вмешиваться в политику. Есть данные о том, что эти разговоры были регулярными, однако сохранились тексты только двух из них. 6 ноября между Уфой и станцией Ак-Булак Ташкентской железной дороги, на которой находился Махин, состоялся первый документально подтверждённый разговор:

«Веденяпин. Здравствуйте, Фёдор Евдокимович, привет Вам от всех нас. Я Вас слушаю.

Махин. Доброе здоровье, Мих[аил] Александрович. Во-первых, я хотел ответить на Ваш вопрос [о] посредничестве [в] деле Майстраха[1324] с Петровичем[1325]. Прибыть лично для переговоров не могу, говорить только по аппарату, во 2-х узнать от Вас об общем положении.

Веденяпин. Вас запросил, потому что Майстрах указал на Вас, сделал это только для формалистики, знал заранее о неосуществимости суда. Общее положение таково. Временное Правительство на днях издаст акт о ликвидации всех областных правительств, в том числе и нашего Совета. Сибирский аппарат Министров и административный переходят в распоряжение Вр[еменного] Правительства], другими словами Сибирское Правительство становится Всероссийским (здесь и далее — подчёркнуто в документе. — А.Г.). [В] Настоящее время на этом сосредоточено всё внимание. [В] Настоящее время положение [для] нас значительно ухудшилось. Съезд в Екатеринбурге приступил к работам. В Уфе нас четыре человека: Филипповский, Нестеров, Климушкин и я. На фронте у нас только добровольческие части Каппеля, Фортунатова, батальон Имени Учредительного Собрания и русско-чешский полк и ваши части. Есть приказ ген[ерала] Болдырева о прекращении формирования добровольческих частей и о роспуске имеющихся. Ижевск всё ещё борется, туда сегодня поехали Былинкин[1326] и Несмеянов[1327]. Донской[1328] шлёт Вам привет и очень просит Вас приехать к нему в Советскую Россию. Прибыл курьер из Деникинской армии, который сообщает, что якобы армия насчитывает до 120 тысяч штыков.

Махин. Собственно на моём Ташкентском фронте мы заставили противника перейти к обороне. Менее успешно идут дела на Самарском фронте. Там инициатива в руках противника. Перспективы пока трудно там наметить, ибо они в значительной степени будут зависеть от числа союзнических войск, которые будут находиться в России. Лично я продолжаю пока не верить в близком будущем союзной помощи с их стороны, но твёрдый курс политики Временного Правительства заставляет думать, что у него есть большая реальная сила, вероятно, таящаяся где-либо в Сибири. Где генерал Галкин. Тогда трудно объяснить (на этом документ обрывается. — А.Г.)»[1329].

11 ноября Веденяпин в связи с распоряжением Омска о роспуске областных правительств беседовал с оренбургским представителем башкирского правительства: «В Омске Сибирское Правительство восторжествовало. Мы боимся, что не только будет ликвидирован Совет Управляющих, но будут также ликвидированы (здесь и далее — подчёркнуто в документе. — А.Г.) договорные обязательства Комитета в частности и договор между Комитетом и Малой Башкирией и Алаш-Ордой. Поэтому необходимо нам солидарно действовать, чтобы наш договор не был нарушен. Считаю необходимым приезд Вашего представителя в Уфу»[1330]. Башкиры отправили своих представителей в Уфу, однако были слабо осведомлены о положении в Омске.

16 ноября Веденяпин беседовал с начальником штаба Махина:

«У аппарата начальник штаба полковника МАХИНА. Командующий войсками полковник МАХИН дня три не получает от Вас информаций. Поэтому поручил мне с Вами переговорить и справиться, когда последний раз Вами передавалась очередная информация и, если есть что-либо новенького, будьте добры передать, я запишу.

Веденяпин. Очередная информация передавалась каждый день. Вчера последний раз была отправлена в 10 часов вечера. Сегодня мы справимся, куда делись посланные Вам телеграммы. Сейчас же абсолютно нет времени и трудно сообразить, что Вам в настоящее время передать. Вечером мы постараемся Вам всё сообщить. Сердечный привет Фёдору Евдокимовичу.

Начальник штаба. Благодарен. Последние сведения были получены от Вас от 13 числа. Очевидно, они где-нибудь задерживаются, поэтому я просил бы Вас передавать нам сведения по прямому проводу. Сведения нам крайне необходимы, т.к. мы издаём газету «Ташкентский фронт» и нуждаемся в материале.

Веденяпин. Постараемся. Провод часто бывает занят военными депешами, и это лишает нас возможности передавать непосредственно. Сейчас приму меры, чтобы Вы получили сведения.

Начальник штаба. Очень благодарен. Счастливо оставаться»[1331].

Связь Махина с Уфой не прекратилась и после омского переворота. 19–20 ноября он вновь беседовал с Веденяпиным. Махин заявил: «Теперь на нас лежит большая задача спасти Россию и восстановить границы, как Франция восстановила в семьдесят первом году. Веденяпин. — Приезжайте к нам, Вас ждём. Все Вам шлём привет, в настоящее время на Самарском фронте развивается наше наступление и можно ожидать большой трёпки большевикам (подчёркнуто в документе. — А.Г.)». Махин ответил на это: «Ура. Будем стараться, только дальше от всех тех Самарских авторитетов, которые в верхах творят здания военной мощи России. К Вам постараюсь приехать. Держите крепко своё Знамя. До свидания»[1332].

В ночь с 1 на 2 декабря 1918 г. (по другим данным, которые не представляется возможным проверить, — 6 декабря[1333]) заговорщики провели своё первое и последнее совещание в Оренбурге, в здании Караван-сарая — резиденции башкирского правительства. Случайность или нет, но незадолго до совещания 19 ноября 1918 г. комендант зданий Караван-сарая Такиулла Алиев был произведён из подпоручиков в поручики и тем же приказом из поручиков в штабс-капитаны[1334]. На совещании, по воспоминаниям одного из его участников, М. Чокаева, присутствовали: Валидов, Чокаев, Махин, Каргин и Чайкин[1335]. Однако, по мнению Генерального штаба генерал-майора И.Г. Акулинина, присутствовали также члены башкирского правительства, местные социалистические лидеры и несколько офицеров башкирских полков[1336]. К данному свидетельству следует относиться достаточно осторожно, так как сам Акулинин, разумеется, не являлся участником совещания и не мог в точности знать состав присутствовавших.