Атаман А.И. Дутов

Следующий, 3-й очередной Войсковой Круг, проходивший в 1919 г. в Троицке, также не обделил Богданова своим вниманием. Войсковой старшина (произведён в конце 1918 г.) Богданов, командовавший 23-м Оренбургским казачьим полком (ранее — 4-й Левобережный полк), прислал в адрес Круга телеграмму с просьбой разрешить делегировать на Круг по 2 представителя от полков. Атаман Дутов 10 февраля заявил в ответ на это, что «из его армии никто подобной телеграммы не пришлёт, а войсковой старшина Богданов из его армии исключён»[987]. Телеграмма не вызвала одобрения и у депутатов. 17 февраля постановлением Войскового Круга 23-й Оренбургский казачий полк был лишён шефства Богданова за преступную деятельность командира полка[988]. Основанием послужил письменный доклад Дутова от 10 февраля.

21 февраля Богданов был снят с должности командира полка и откомандирован в распоряжение Войскового штаба[989]. В июне 1919 г., лишённый шефства и полка, он написал заявление с просьбой о восстановлении и того и другого, но Круг просьбу о шефстве отклонил, а просьбу о назначении командиром полка передал в Войсковой штаб[990]. Вскоре Богданов получил назначение командиром 2-й Отдельной Оренбургской казачьей бригады и был произведён в полковники. 8 сентября 1919 г. вместе с бригадой в полном составе (более 1500 сабель, в том числе 80 офицеров) и со всем вооружением он перешёл на сторону красных. В ночь на 22 сентября Богданов и другие перешедшие к красным казачьи офицеры были представлены председателю ВЦИКа М.И. Калинину, прибывшему на фронт, причём «Богданов и другие военнопленные горячо благодарили за приём, оказанный Советской властью, каялись в своих ошибках, клялись честно служить народу, защищать Советскую власть»[991].

Тогда же Богданов подписал обращение к оренбургским казакам:

«Дорогие товарищи трудовые казаки! Вы, запуганные, забитые и обманутые тысячу раз своими вождями, не присоединились к нам — Вашим братьям-казакам, перешедшим в объятия Советской Республики. Спешим уведомить и убедить Вас, что Советская власть совершенно не стремится к уничтожению Вас всех. Советская власть старается прекратить братоубийственную, кровопролитную войну и обратиться к мирному строительству жизни всей трудящейся массы. Советская власть не отнимает у Вас ни земли, ни воды, ни леса. Наоборот, Советская власть идёт навстречу всем труженикам, оказывая им всякую поддержку.

Поверьте нам, Вашим братьям, что ни один гражданин-труженик в Советской России не обижен, не обездолен, как это делается в Стране Сибирского Правительства.

Бросайте Ваше оружие и переходите к нам, мы Вас примем как родных братьев после долгой разлуки. Все Ваши старые грехи, совершённые по темноте Вашей, Советская власть Вам простит.

Берите пример с нас. Вся наша бригада перешла целиком, и ни один казак, ни один офицер, ни один доброволец не расстреляны. Все приняты, как братья! Мы твёрдо верим в правоту стремлений всей трудящейся массы. Мы труженики, мы землеробы всегда пойдём рука об руку с нашими братьями рабочими. За Нашими Революционными вождями, стоящими во главе Правительства Р.С.Ф.С.Р.

Если Вы хотите быть свободными гражданами, то бросайте своих генералов и спешите к нам, пока не поздно. Если Вы хотите быть рабами Ваших Генералов, то оставайтесь с ними, и Вы заслужите проклятье Вашего потомства! Наша бригада определённо заявляет: к старому нет возврата. Мы каменщики, стремящиеся к созданию фундамента для новой свободной жизни.

За Землю и волю; равенство и братство.

За народоправие мы все готовы умереть. Вот наши лозунги! Эти лозунги мы будем защищать всеми своими силами и знанием военного дела.

Ко[м]бриг 2-й Отдельной казачьей Товар[ищ] Богданов Наштабриг Тов[арищ] Шклярский Красные казаки Тов[арищ] Шептунов Верещагин»[992].

На 22 ноября 1919 г. Богданов со штабом бригады находился в Самаре, а в 1920 г. принял участие в борьбе с частями Русской армии генерала П.Н. Врангеля. Дальнейшая судьба Богданова до сих пор неизвестна. На мой взгляд, оппозиция Богданова — не случайность, а лишь наиболее яркое проявление внутреннего раскола в руководстве антибольшевистского движения оренбургского казачества.

При Дутове многие «тургайцы» заняли ключевые посты в руководстве войском, армией и военным округом. Оказавшись на первых ролях, они всё равно предпринимали попытки выделить себя из числа участников антибольшевистского движения оренбургского казачества и всячески подчеркнуть свою близость к Дутову, свою избранность. Их неформальное объединение существовало и в 1919 г. Именно они составили официальную биографию Дутова, изданную в Троицке в 1919 г., причём факт составления книги партизанами Дутова был специально зафиксирован в её названии[993]. 30 марта 1919 г. на заседании Войскового Круга рассматривалось предложение о введении «отличительно-нарукавного знака» для партизан отряда Дутова[994], хотя сам отряд уже давно не существовал. Предложение было передано на рассмотрение атамана и было им, по всей видимости, отклонено, чтобы не заострять внимания на уже было улёгшихся разногласиях.

К сожалению, точно сказать, кто именно из «тургайцев» являлся их идеологом и выступал с подобными инициативами, нельзя, но факты налицо. Возможно, это был отставной подъесаул Г.В. Енборисов. Именно он на заседании 3-го чрезвычайного Войскового Круга 6 октября 1918 г. предложил произвести в следующие чины всех офицеров и нижних чинов, служивших в партизанских отрядах[995]. Это вызвало недовольство бывших повстанцев, которые отмечали, что «ввиду этого производства некоторые более достойные офицеры, но не бывшие в партизанском отряде Войскового Правительства, оказались оценёнными ниже в сравнении с офицерами названного партизанского отряда»[996].

Чтобы не обострять противоречий, по решению Круга производство было распространено и на повстанцев. Таким образом, Круг, как выборный орган всего войска, пытался поддерживать некий баланс сил, не позволяя, насколько это было в его власти, той или иной группировке диктовать свою волю. Впрочем, сами «тургайцы», если верить мемуарам Енборисова, всё равно оказались в выигрыше — они получили производство сразу в два чина: по старшинству и за сам поход[997]. После потери казаками Оренбурга и территории 1-го военного округа в начале 1919 г. позиции бывших повстанцев, происходивших в основном из этого округа, серьёзно ослабли. В этот же период под следствием по неизвестной пока причине оказался один из повстанческих вожаков полковник А.М. Булгаков, лишённый на Круге депутатских полномочий. К сожалению, до сих пор неизвестно, существовала ли прямая связь между этим событием и явно затянувшимся конфликтом партизан и повстанцев. Тем не менее очевидно, что этот конфликт существовал и в той или иной степени оказывал влияние на весь ход антибольшевистской борьбы оренбургского казачества.

Государственное совещание

20—25 августа состоялось второе предварительное политическое совещание в Челябинске по вопросу о создании единого антибольшевистского правительства. Оренбургское войско на совещании представляли И.Г. Акулинин, В.Г. Рудаков и Н.С. Анисимов. Это совещание предшествовало гораздо более значимому форуму — Уфимскому государственному совещанию.

Государственное совещание в Уфе открылось 8 сентября 1918 г. с целью создания единой государственной власти на неподконтрольной большевикам территории. В работе совещания принимал участие и Дутов. Уже 31 августа он выехал из Оренбурга, однако, как выяснилось, открытие совещания было отсрочено, и делегации пришлось вернуться, 6 сентября оренбургские делегаты (члены Войскового правительства А.И. Дутов, Г.Г. Богданов, В.Г. Рудаков, а также войсковой старшина Н.С. Анисимов и делегат Круга объединённых станиц И.В. Никитин) вновь отправились в Уфу[998].

Небезынтересно, что делегацию Временного Сибирского правительства в Уфе помимо караула Народной армии встречал караул оренбургских казаков[999] — судя по всему, Дутов хотел лишний раз подчеркнуть свою приверженность политическому курсу Омска.

Оренбургская делегация прибыла в Уфу рано утром 8 сентября. По прибытии Дутова приветствовали делегация уфимского городского самоуправления во главе с городским головой и представители гарнизона города. Около 11 часов атаман в сопровождении взвода казаков выехал в город[1000].

Дутова избрали членом Совета старейшин совещания и председателем казачьей фракции[1001]. Кандидатуру атамана выдвигали в состав Директории, однако он заявил, что не покинет войско, пока оно не в безопасности. По мнению И.Г. Акулинина, на Государственном совещании Дутов «являлся одним из самых активных и влиятельных участников. Около него группировались не только казачьи делегаты, но и вся умеренная часть Совещания»[1002]. Едва ли можно согласиться с утверждением, что «Ген[ерал] Дутов играл главную роль на Уфимском Совещании»[1003]. На самом деле Дутов выступил на этом форуме только один раз, 12 сентября, с секретным сообщением о тяжёлом положении на фронте[1004]. По свидетельству Л.А. Кроля, Дутов говорил о том, что «положение на фронте плохо, что долго при нынешнем положении казаки не будут в состоянии тянуть, что необходимо ускорить создание единого командования, а следовательно, и центральной власти. Дела, заявлял он, настолько плохи, что он должен уехать немедленно, и он счёл своим долгом перед отъездом просить нас торопиться, ибо каждая минута дорога»[1005]. Заявление Дутова произвело сильное впечатление на присутствовавших. Однако, как считал оптимистично настроенный Генерального штаба генерал-лейтенант В.Г. Болдырев, Дутов лишь пугал обстановкой на фронте[1006].

Подполковник Б. Солодовников, произведённый в этот чин при Керенском за революционные «заслуги» из подпоручиков[1007], оставил довольно ироничное описание обстановки совещания в Уфе: «В одну из открытых дверей можно было рассмотреть шумную группу казачьих офицеров, среди которых балагурил атаман Дутов, только что произведённый в генералы Самарским правительством за отличия на Оренбургском фронте. Дутов был в игривом настроении, острил и угощал «настоящими комиссарскими» сразу из двух золотых портсигаров — трофеев гражданской войны. Шутка начальства вызвала подобострастное хихиканье подчинённых и обворожительную улыбку дам. «Какой герой этот Дутов», — жеманно протянула Сыромятникова — бесцветная, скучающая дама в роскошной меховой пелерине случайного происхождения. Пелерина была велика и падала с плеч, доставляя немало забот кавалерам по обязанности из подчинённых её мужа[1008] «Душка», «прелесть» — с восторгом шептала младшая Веденеева, сверкая уцелевшими от реквизиции бриллиантами. Молодёжь тянулась к портсигарам, на глаз оценивая их валютную стоимость, завидуя и мечтая о комиссарах с такими портсигарами. Публика попрактичней давно уже расположилась в буфете…»[1009] Чуть ниже Солодовников добавляет ещё один штрих: «Едва освободился из объятий обалдевшего купчика генерал Дутов»[1010]. Впрочем, особенно доверять оценкам Солодовникова не стоит, ведь он, по мнению, как всегда, острого на язык генерала С.А. Щепихина, — «никакой ни революционер, ни демократ, ни реакционер, ни офицер, а просто с-чь, порождение нашей Смуты»[1011]. Как говорится, ни отнять, ни прибавить.

Более заслуживающим доверия представляется свидетельство И.И. Серебренникова: «В сентябре месяце этого же года я снова встретился с А.И. Дутовым, на этот раз в Уфе, на Государственном Совещании. Там я возглавлял делегацию Врем[енного] Сиб[ирского] Правительства и, участвуя в работах Совещания, упорно противостоял яростным домогательствам партии социалистов-революционеров, которые составляли левое крыло Совещания. В этой моей сложной борьбе мне помогали представители семи казачьих войск и немногие другие политические группы. По ходу совместной работы с казаками я нередко встречался и с атаманом Дутовым, который проявлял весьма благожелательное отношение к делегации Сибирского Правительства. Иногда мне приходилось вести и частные беседы с атаманом; при одной из таких бесед он подарил мне на память свой автограф — надпись на открытке: «Привет Сибири». Вспоминаю, как однажды атаман А.И. Дутов пригласил меня и профессора В.В. Сапожникова[1012], состоявшего также членом Сибирской делегации, в свой собственный поезд, находившийся на уфимском вокзале. В этот день атаман справлял свои именины[1013]. Роскошный салон-вагон, где он принимал гостей, был переполнен казаками всех казачьих войск, и только мы двое штатских — я и проф[ессор] Сапожников — составляли исключение. Атаман пригласил нас к своему отдельному столу, оказав этим нам особое внимание, и радушно угощал нас всякими яствами и винами, в изобилии украшавшими стол. К моему удивлению, сам атаман не пил совершенно — ни одной рюмки водки и ни бокала вина. Беседа лилась непринуждённо, на самые разнообразные темы; хозяин принимал в ней живейшее участие, обнаруживая свой недюжинный ум и большую наблюдательность. Весьма интересным собеседником был и мой коллега по Сибирскому Правительству В.В. Сапожников… Должен сказать, что этот именинный день атамана А.И. Дутова составляет одно из приятнейших воспоминаний в моей жизни этого периода. Я и до сих пор отчётливо представляю себе всю обстановку атаманского салона-вагона, где происходило упомянутое празднество, и всех присутствовавших гостей — казачьих офицеров, в форме, с лампасами разных цветов»[1014]. Серебренников впоследствии сполна отплатил Дутову — именно благодаря его выпискам из, возможно, уже навсегда утраченных для истории документов Дутова нам достоверно известно о последнем годе жизни оренбургского атамана. В то же время из свидетельства Серебренникова напрашивается вывод о том, что Дутов, стремясь усилить свои позиции на Государственном совещании, всячески заискивал перед сибиряками.

Семиреченский казак И.Н. Шендриков описал ощущения казаков — участников предварительного Государственного совещания в Челябинске: «…для казаков стало очевидно, что среди участников Совещания нет единой воли к возрождению России. Партийные и групповые интересы ставились выше всего, выше блага России. Среди членов Совещания определились два резко обозначенных течения. Государственное, к которому примыкали казаки, Сибирское Правительство, представители группы «Единство», кадеты и антигосударственное, выразителем которого, безусловно, являлись Самарский Комитет Учредительного собрания, члены Учредительного Собрания, партия эсеров за исключением правого крыла и представители мусульманских групп… Верилось, что с образованием единой Верховной власти будет положен конец многовластию, губительно отражающемуся, прежде всего, на боевых операциях, на фронте, где требуется последовательное проведение строго продуманного стратегического плана. Чехословаки в лице генерала Сырового также настаивали на создании Верховной власти во что бы то ни стало. Указывалось, что союзники при образовании Всероссийского Правительства не замедлят придти на помощь нам своими боевыми силами. После долгих колебаний, скрепя сердце, казаки согласились принять принцип ответственности Верховной власти перед членами Учредительного Собрания… В тяжёлой общественно-политической атмосфере протекало Государственное Совещание. Целый ряд неблагоприятных обстоятельств, сопровождавших Совещание, должны были неизбежно привести и привели работы Совещания к ничтожным результатам. Прежде всего, надо признать безусловно отрицательным самый факт переноса Совещания из Челябинска в Уфу. Как известно, казаки настаивали на продолжении Совещания в Челябинске, в то время как Самарский комитет местом Совещания выдвигал Самару. В качестве компромисса была принята Уфа, где Самарский комитет приобрёл исключительное влияние на весь ход Совещания уже по одному тому, что он чувствовал себя хозяином Уфимской территории и распорядителем всей техники Совещания»[1015].

На самом уфимском совещании казаки и представители Сибири растворились в общей массе преобладавших членов Учредительного Собрания. Гнетущее впечатление на участников совещания произвёл наплыв беженцев в Уфе после падения Казани и Симбирска. Становились очевидными неустойчивость и скорое крушение Поволжского фронта, падение Сызрани и Самары. Несмотря на шаткость положения представителей Самары, они до последнего отстаивали свои требования. При попытке казаков провести в правительство своего кандидата они встретили упорное сопротивление и были вынуждены отказаться от этого. В то же время казаки добились некоторых уступок. Их усилиями в основной состав Директории не прошла кандидатура эсера В.М. Зензинова. Тем не менее этот кандидат всё равно вошёл в состав правительства, замещая отсутствовавшего на востоке России Н.В. Чайковского. Достаточно авторитетных представителей армии для включения в состав будущего правительства на востоке России не было. Причём некоторые казаки выдвинули кандидатуру Генерального штаба генерал-лейтенанта А.И. Деникина, надеясь, что он прилетит на аэроплане[1016]. Прошедшая в итоге кандидатура Генерального штаба генерал-лейтенанта В.Г. Болдырева была во многом компромиссной. По характеристике находившегося в 1918–1919 гг. на востоке России британского полковника Д. Уорда — командира 23-го Мидлсекского батальона, Болдырев имел вид «грузного, бравого и глупого русского офицера; он не особенно мозговат; хитёр, но не ловок»[1017].

Как вспоминал И.И. Серебренников, «нам, сибирякам и казакам, не искушённым в политике, противостояли весьма серьёзные силы, в лице лучших представителей партии с[оциалистов]-р[еволюционеров]. В этом смысле борьба была слишком неравной, тем более что в нашем лагере совершенно не было ораторских дарований…»[1018].

Оренбургское казачье войско помимо Дутова на Государственном совещании в Уфе представляли войсковой старшина Н.С. Анисимов, член Войскового правительства полковник В.Г. Рудаков и Г.С. Жеребцов. Самым активным из оренбуржцев был Анисимов, вошедший в Совет старейшин, в состав комиссии по организации власти и выступавший трижды. Требования казачьих представителей сводились к следующему[1019]:

1. На совещании должна быть создана верховная всероссийская власть, главными задачами которой является создание единой русской армии, восстановление внешнего фронта для доведения войны до конца и восстановление порядка внутренней и экономической жизни в стране;

2. Верховная всероссийская власть должна быть вручена трём лицам, которые для текущей работы формируют кабинет министров;

3. Власть должна формироваться не по признаку партийности, а по признакам персонального авторитета и проникновенности идеей государственности и патриотизма;

4. Верховная всероссийская власть действует в обстановке полной деловой самостоятельности, независимости и ответственности перед Всероссийским Учредительным собранием нового созыва (выделено мной. — А.Г.)[1020];

5. При решении вопросов общегосударственного значения, связанных с существованием и самостоятельностью Российского государства (вопросы войны и мира), верховная всероссийская власть должна созывать Государственное совещание, решения которого для неё обязательны;

6. Состав Государственного совещания определяется настоящим совещанием;

7. Верховная всероссийская власть должна принять меры к скорейшему созыву полноправного Всероссийского Учредительного собрания, которому должна принадлежать вся власть в стране.

Эти требования были оформлены в декларацию, которую зачитал генерал-майор Б.И. Хорошхин. Нельзя согласиться с утверждением, что на Государственном совещании Дутов якобы нарушил некое обещание, данное им Комучу, а также игнорировал наказ своего собственного войска, призывая к перевыборам в Учредительное собрание[1021]. На самом деле никаких обещаний Дутов в ходе конфликта с Самарой её представителям не давал и давать не мог, а наказ войска также предполагал перевыборы Учредительного собрания после создания центральной власти.

Любопытно, что думали рядовые казаки о политическом моменте. В протоколе общего собрания жителей станицы Нижнеувельской от 29 сентября 1918 г. говорилось:

«1. Так как междоусобная война, в настоящее время разоряющая всю Россию и не позволяющая заняться мирным трудом, происходит главным образом от размножившихся разных правительств, друг друга не признающих, мы требуем восстановления единой сильной власти, могущей завести порядок в стране и вывести её из настоящего бедственного положения.

2. Все развёртывающиеся в течение революции события доказывают, что власть на Руси захватили не русского происхождения люди и своими обещаниями завели народ в непроходимые дебри, мы не выступаем против жительства этих людей в России, но самым решительным образом требуем, чтобы во главе России стояли русские православные люди, искренне заботящиеся о нуждах коренного русского православного населения.

3. Обещания большевиков дать народу мир не оправдались, вместо мира они преподнесли народу Гражданскую войну, хуже войны с немцами. Мы требуем, чтобы Русское правительство употребило все усилия и средства, ведущие к настоящему Миру, из которого Россия вышла бы с честью, достойною своей прежней мощи и славы.

4. Что же касается внутреннего упорядочения России, мы всецело подчиняемся будущему Учредительному собранию, требуем расписания новых выборов и скорейшего его созыва»[1022].

Дутов покинул Уфу не позднее 17 сентября, чтобы принять участие в открытии Войскового Круга в Оренбурге. По одной из характеристик, атаман «встал и до окончания заседания вышел из зала, демонстративно громко бросив своему соседу: «От красной гвоздики у меня голова разболелась!»»[1023] Подобная оценка с намёком на неприятие Дутовым красных гвоздик в петлицах заседающих социалистов представляется несколько преувеличенной, поскольку скандалом отъезд Дутова явно не сопровождался. В то же время вполне исключать такой фразы нельзя и, быть может, её следует понимать без намёков, в прямом смысле — после контузии Дутова часто мучили головные боли. Таким образом, ни сам Дутов, ни другие представители войска не подписали 23 сентября 1918 г. Акт об образовании всероссийской верховной власти. Председательствовавший на совещании Н.Д. Авксентьев в этот день заявил: «Я должен довести до сведения Высокого Собрания, что здесь нет подписи представителей Оренбургского Казачьего Войска, каковые по экстренным обстоятельствам положения дел на фронте должны были отбыть ранее, не дождавшись окончания Государственного Совещания. Я полномочен заявить, что подписи свои они дадут дополнительно»[1024]. Это обещание так и не было выполнено, и всё произошедшее весьма похоже на очередной хитрый ход Дутова, ведшего свою собственную игру и стремившегося сохранить за собой свободу манёвра, не подписывая документ.

Если необходимость возвращения Дутова в войско могла быть действительно продиктована оперативными соображениями, то отзыв других представителей, не имевших отношения к управлению войсками, в частности возглавлявшего продовольственный отдел Войскового правительства В.Г. Рудакова, этими соображениями объясняться никак не может. Объясняет этот шаг скорее приписанная Дутову генералом Гришиным-Алмазовым (перед своим отъездом на Юг России в начале октября 1918 г. Гришин-Алмазов встречался с Дутовым в Оренбурге[1025]) во время выступления последнего на Ясском совещании в ноябре 1918 г. фраза: «Пусть только придёт Добровольческая Армия, и для меня Уфа не будет существовать»[1026]. В записи П.Н. Милюкова фраза была не столь резкой: «Пусть приезжает Добровольческая Армия; я в её распоряжении»[1027]. Впрочем, Гришин-Алмазов имел склонность приписывать другим людям собственные взгляды. В дальнейшем, когда итоги Государственного совещания не встретили протеста среди военных и политических деятелей востока России, признал их и Дутов[1028].

Основным итогом работы Государственного совещания стало создание Временного Всероссийского правительства (Директории) в составе Н.Д. Авксентьева, Н.И. Астрова, Генерального штаба генерал-лейтенанта В.Г. Болдырева, П.В. Вологодского и Н.В. Чайковского и их заместителей А.А. Аргунова, В.А. Виноградова, Генерального штаба генерала от инфантерии М.В. Алексеева, В.В. Сапожникова и В.М. Зензинова[1029]. Заместители отсутствовавших на востоке России Н.И. Астрова и Н.В. Чайковского — В.А. Виноградов и В.М. Зензинов — приступили к работе как члены правительства. По своей ориентации правительство Белого востока России получилось кадетско-эсеровским и не получило признания ни левых, ни правых[1030]. Именно поэтому падение Директории и приход к власти адмирала А.В. Колчака прошли сравнительно безболезненно.

Между тем параллельно с Государственным совещанием представители Оренбургского, Уральского, Сибирского, Семиреченского, Енисейского и Иркутского казачьих войск провели в Уфе свою конференцию по вопросу об образовании Восточного союза казачьих войск и создании казачьего представительства при Военном министерстве. Надо сказать, что это была вторая конференция такого рода — летом 1918 г. по инициативе Войскового атамана Сибирского казачьего войска генерал-майора П.П. Иванова-Ринова подобное совещание с участием представителей тех же казачьих войск, а также Астраханского войска уже имело место одновременно с предварительным Государственным совещанием в Челябинске. В работе обеих конференций участвовали Иванов-Ринов и Дутов (председательствовал на второй конференции). Восточный союз не являлся сепаратистской организацией, а ставил задачу «на страже Государственности одновременно бороться за создание суверенной и единой Российской Государственной власти»[1031]. К сожалению, более подробных сведений об участии Дутова в этой конференции обнаружить не удалось.

18 сентября 1918 г. в Оренбурге при наличии 177 депутатов начал свою работу 3-й чрезвычайный Войсковой Круг Оренбургского казачьего войска. Председателем Круга вновь стал М.А. Арзамасцев. Надо сказать, что он председательствовал на всех трёх Войсковых Кругах, прошедших в 1918–1919 гг. Пожалуй, это был единственный Войсковой Круг, в период работы которого Дутов реально контролировал практически всю войсковую территорию. От Круга Дутов, по всей видимости, ожидал значительного укрепления собственной власти и авторитета в войске. Важной задачей было закрепление главенства Дутова в противовес сторонникам казаков-повстанцев.

Авторитет оренбургского атамана был и без того велик — на Круге даже не произошло традиционного переизбрания атамана и правительства. Первое заседание открыл сам атаман: «Согласно положению о самоуправлении в Оренбургском казачьем войске, Войсковой Круг открывает Председатель Войскового Правительства, а потому я объявляю третий Чрезвычайный Войсковой Круг открытым. В знак того, что прибыл Хозяин Войска и вся власть в Войске должна перейти к нему, я честь Войскового Атамана — Войсковую Булаву кладу на стол. Согласно того же положения о самоуправлении, Войсковой Круг должен избрать президиум, а до этого я, по примеру прежних Войсковых Кругов, позволю себе обратиться к Вам, дорогие станичники, с несколькими словами (голоса: просим)».

Войсковой Атаман поднимается на трибуну. «Господа депутаты Войскового Круга! Мы переживали и переживаем тяжёлый и ответственный момент, как 300 лет тому назад. Раздираемая враждой и распрями, Россия тогда билась в тоске по власти. Также она ищет твёрдой власти и ныне. Заседание Войскового Круга совпадает с тем, что сейчас в Уфе идут работы по выбору Государственной власти. Там ведётся работа, как было 300 лет тому назад. Везде смута, раздоры, снуют шайки, и в этот момент Ваша задача — сказать своё твёрдое слово и провести его в жизнь. Господа депутаты, декабрьский Круг 1917 года показал, как опасны и как вредны разногласия. Тогда боролись партии. Объединиться, к сожалению, не могли, и за эти ошибки нам пришлось пережить кошмарные дни. Здесь Войсковое Правительство приветствует Вас и призывает Вас к дружной работе на благо Родины и войска. Войсковое Правительство думает, что теперь не время разговоров и горячих речей, а время дела. Нужно выковать нам железную волю и объединить всё войсковое население. И здесь, в этом зале, вы должны сказать решительную свою волю и дать право, которым должны руководствоваться ваши избранники. Я приветствую вас, как председатель казачьей конференции в Уфе; представители семи казачьих войск просили меня передать вам родной братский привет. Меня в Уфе также просили передать вам их привет. Доклады Войскового Правительства о том, что было сделано, будут даны в порядке дня. Заканчивая своё слово, я прошу вас помнить, что было говорено на декабрьском Круге; я тогда говорил, что Россия стоит на краю могилы, загубленная своими детьми, но тогда же я сказал: пока будет живо казачество, пока не умрёт свободный дух казачества, Россия не погибнет. И теперь я смело и громко могу сказать на всю Россию, что всегда верное Родине казачество осталось верным ей до конца» (шумн[ые] аплодисменты)»[1032].

19 сентября Дутов при закрытых дверях доложил депутатам обстановку на фронтах. После доклада атаман был утверждён в правах главнокомандующего, а сам доклад неоднократно прерывался аплодисментами. Против наделения Дутова полномочиями главнокомандующего выступил атаман 1-го военного округа К.Л. Каргин. Председатель Круга объединённых станиц 1-го военного округа губернский секретарь И.Г. Марков от имени Круга высказался за сосредоточение в ведении Войскового атамана исключительно военных вопросов, т.к. «в противном случае будут замечаться упущения во всех областях и едва ли представится возможным их восполнить при одном общем руководителе»[1033]. Круг признал Уфимскую директорию, заявил о непризнании Брестского мира и всех постановлений Советской власти, а также провозгласил борьбу с большевиками до победного конца[1034].

Что бы ни говорили о взаимоотношениях Дутова и Комуча, атаман не позволял себе критических высказываний в адрес Народной армии. Наоборот, в приказе по округу от 23 сентября он писал: «Сегодня объявлена мобилизация для создания частей Народной Армии с целью возрождения силы и мощи гибнущей Родины. Прочь от этой армии все лица, которые захотели бы отравить её тлетворным ядом, кто вздумал бы её разложить или внести политику в казармы. Те, которые осмелятся воспрепятствовать восстановлению дисциплины и боеспособности армии, — будут без сожаления предаваться военно-полевому суду или выселяться из пределов округа в административном порядке. Граждане! Берегите нарождающуюся нашу русскую НАРОДНУЮ АРМИЮ»[1035].

В эти дни полную поддержку атаману выразили казаки его родной станицы Оренбургской: «Принимая во внимание высокополезную и плодотворную его (Дутова. — А.Г.) деятельность, станичный сход единогласно постановил: выразить нашему станичнику Войсковому Атаману Генералу Дутову полное доверие и просить его проводить в жизнь те мероприятия, какие он найдёт нужными в контакте с нашими союзниками чехословаками, не обращая внимания на происки и наветы тёмных личностей и народом признанных вредными левых партий, а Оренбургская станица готова поддержать эту политику всеми мерами и, если потребуется, с оружием в руках»[1036].

Глава 7

От побед к поражениям

На фронте

В августе — сентябре 1918 г. на фронтах Оренбургского казачьего войска обстановка складывалась в пользу Дутова, однако Поволжский фронт, который удерживали войска Народной армии и чехословаки, уже начинал терпеть неудачи. Тем не менее секретная директива старшим начальникам Оренбургского военного округа № 81 от 5 сентября 1918 г. была переполнена оптимизмом. Силы противника оценивались: на Ташкентской железной дороге — в 6000 человек при 23 орудиях, в Орске — в 5000 человек при 8 орудиях и 10 пулемётах[1037]. Директива предполагала оттеснение красных при содействии уральцев и киргизов с линии Ташкентской железной дороги на восток — в степь, освобождение Орска и содействие войскам Уфимского района в уничтожении отрядов В.К. Блюхера, прорвавшихся в этом районе на север (войска Дутова в начале августа 1918 г. должны были перекрыть пути отхода Блюхеру со стороны Стерлитамака[1038]).

Первоочередной задачей директива ставила освобождение Орска, после чего можно было приступить к активным действиям на Ташкентском направлении. Эта задача в случае успеха приводила к полному освобождению территории войска от большевиков, что имело огромное моральное значение. Орск был последним центром на территории войска, остававшимся в руках красных. Он не только отвлекал на себя значительную группировку войск, но и представлял собой постоянную угрозу в связи с многочисленностью его гарнизона и возможными вылазками в тыл Дутова.

Войска Дутова к началу сентября 1918 г. были разделены на три группы: Актюбинскую, Орскую и Уфимскую, кроме того, существовал так называемый Самаро-Уфимский фронт (командующий — полковник Н.П. Карнаухов (с 7 июля 1918 г.). 16 сентября приказом по войскам Оренбургского военного округа было образовано три фронта: Ташкентский (существовал и ранее, штаб — Ак-Булак, командующие — Генерального штаба генерал-майор В.А. Карликов (до 21 августа 1918 г.), генерал-майор В.Г. Попов; позднее — Генштаба полковник Ф.Е. Махин; начальники штаба — полковник Д.Г. Пичугин (с 19 июня 1918 г.), есаул И.Н. Пивоваров (с 5 сентября 1918 г.), Орский (штаб — Хабарный, командующие — полковник Н.П. Карнаухов, врио полковник А.Н. Чертыковцев) и Стерлитамакский (штаб — Ташла), Самаро-Уфимский фронт был упразднён (судя по всему, преобразован в Стерлитамакский). Войска Стерлитамакского фронта были временно переданы в распоряжение командующего войсками Уфимского района[1039]. Уже 28 сентября в связи с перемещением операций к северу от линии Уфа — Челябинск Стерлитамакский фронт был ликвидирован[1040].

В середине сентября Дутов, стремясь покончить с городом, пошёл на некоторое усиление орской группировки. В район Орска направляются батарея из четырёх 48-линейных гаубиц и башкирский батальон, однако боевые действия, в особенности в связи с вылазкой части красных из Орска и внезапным ударом этой колонны на посёлок Хабарный (тыловой штаб осаждавшей Орск группировки белых) в тылу белых, носили со стороны последних хаотичный характер[1041]. Красные, совершив эту вылазку, благополучно вернулись в Орск.

По воспоминаниям одного из ближайших соратников оренбургского атамана, отставного подъесаула Г.В. Енборисова, Дутов сам напросился на командировку в район Орска. «Вечером, не помню, какого числа[1042], ко мне на квартиру явился атаман Дутов (я жил в №№ Коробкова) и просил меня, для ускорения взятия г. Орска, предложить Войсковому Кругу командировать его, где он будет руководить боем. Я на утро выступил на Круге с предложением… Круг согласился и тут же пригласил Дутова (о моей беседе с ним никто не знал). Я повторил приказ Круга Атаману Дутову и добавил: «Приступайте, атаман!» Он ответил — Приказание Хозяина земли Области Оренбургских казаков исполню в точности… кланяется Президиуму, Кругу и уходит под громкое «ура». Через трое суток, даже не полных, получаем от него телеграмму, которая говорит: «Орск взят, на земле Оренбургских казаков не осталось ни одного большевика», а когда явился Дутов на Круг, то произошло что-то невероятное: шум, крик урра (так в документе. — А.Г.), аплодисменты, от которых приходилось беспокоиться о барабанной перепонке, и, наконец, когда успокоились, Дутов начинает свой доклад словами: «Орск у ног хозяина». Говорить не дают — «урра». Продолжает: «Приказание Круга исполнено» — и доложил подробности взятия Орска…»[1043]

Закрадывается крамольная мысль — не специально ли Дутов тянул со взятием Орска до открытия Войскового Круга, когда это событие получило бы наибольший резонанс, а сам атаман мог бы наиболее полно пожать плоды этой победы и существенно укрепить свой авторитет перед депутатами Круга?! Мне не приходилось встречать документов о преднамеренном затягивании осады, однако нельзя сказать, чтобы Дутов прежде приложил все усилия, чтобы взять город[1044].

Нам не так много известно о деятельности Дутова как полководца, об оперативном руководстве армией с его стороны. По сути, лишь с июля 1918 г. по начало апреля 1919 г. и затем с октября по декабрь 1919 г. Александр Ильич реально лично осуществлял оперативное руководство сколько-нибудь значительными силами. Большую часть этого времени на фронтах его войск наблюдалось либо затишье, либо отступление, не представляющее интереса в военном отношении. Выяснить, был ли Дутов только лишь военачальником или ещё и полководцем, и если был, то насколько хорошим, можно, только разобрав какую-либо конкретную операцию, осуществлённую под его руководством. В этом отношении Орская операция, пожалуй, наиболее показательна.

Подробности взятия Орска были следующими. 26 сентября утром Дутов прибыл на станцию Сара — конечный пункт недостроенной железнодорожной ветки Оренбург — Орск. Со станции атаман проследовал в штаб Орского фронта, расположенный в хуторе Бережнов. Из штаба Дутов отправился на передовую, на участок 14-го Оренбургского казачьего полка, осмотрел подступы к городу. На рассвете следующего дня он выехал к Кумакским горам, расположенным с другой стороны от города, посетил станицы Банную, Кумакскую и Новоорскую, призывая казаков встать на время операции в ряды дружин самообороны. Запись шла успешно. К примеру, одна только станица Таналыцкая дала 1000 добровольцев сверх мобилизованных, причём в их рядах были лица старше 55 лет, разумеется, вооружение было самым разнообразным.

Основная проблема со взятием Орска заключалась для белых в том, что линия обвода вокруг города составляла 65–75 вёрст, и полностью блокировать всё это пространство Дутов был просто не в состоянии из-за отсутствия необходимого количества войск. Окарауливание же этой территории слабыми постами являлось лишь пассивной и самой неудачной формой осады. Попытки штурмовать город с запада были обречены на провал — подступы к городу на этом направлении представляли собой длинные пологие скаты, которые легко простреливались из города. Дутов избрал для атаки противоположное, восточное направление[1045].

По данным разведки, в городе сосредоточилось около 7500 красных, имевших не менее 30 пулемётов, были возведены окопы и блиндажи. Большевистскому руководству Орска Дутовым был предъявлен ультиматум о сложении оружия, срок действия которого истекал в ночь на 27 сентября. В случае сдачи Дутов обещал всех пленных, включая большевиков, оставить в живых и направить в Тоцкий лагерь, где их судьбу решит центральное правительство. В случае отказа Дутов сообщил, что не сможет гарантировать жизнь ни одному человеку[1046].

Однако в ответ на ультиматум красные вместо сдачи повели наступление из Орска на Оренбург. Левая колонна (1-й Оренбургский рабочий полк, эскадрон кавалерии и батарея) наступала вдоль реки Урал, правая (28-й Уральский пехотный полк, эскадрон кавалерии и 2 орудия) — двигалась в направлении станции Сара. Такой прорыв был чреват для Дутова — далее красные могли продвинуться практически беспрепятственно вплоть до Оренбурга, в тылу у Дутова войск почти не было. В срочном порядке из Оренбурга к Орску стягивались подкрепления. Для ликвидации прорыва спешно организовывались станичные дружины самообороны[1047]. 29 сентября весь день шёл проливной дождь, препятствовавший развитию операции. На следующий день возле станции Сара произошёл ожесточённый бой. Красные потеряли до 300 человек убитыми и ранеными, белые — 9 убитыми и 84 ранеными[1048]. После боя обе колонны красных соединились у станицы Ильинской и с арьергардными боями ушли на юг — к линии Ташкентской железной дороги, где лишь 15 октября в районе станций Мартук и Каратугай соединились с частями Туркестанской армии Г.В. Зиновьева. Ликвидировать эту группировку белые так и не смогли, однако, по словам Дутова, казаки преследовали отступавших красных в течение пяти часов. Как выяснилось, наступление красных от Орска на Оренбург было составляющей общего, но провалившегося плана наступления красных на Актюбинском фронте[1049].

Для взятия Орска было решено обороняться с запада от города и наступать с востока — от Кумакских гор. Воспользовавшись ослаблением орского гарнизона (осталось около 1500 человек) в связи с уходом двух колонн красных, с утра 27 сентября, после сильной артиллерийской подготовки белые (в основном 15-й Оренбургский казачий полк и башкирский батальон) начали наступление на сад и монастырь. К ночи удалось продвинуться на расстояние до 30 шагов от красных. Лишь ночью 28 сентября, когда красные с громадным обозом (около 1000 повозок) стали отступать из города на Актюбинск, Орск был занят белыми. Отход красных стал полной неожиданностью для Дутова и был замечен лишь на рассвете. Тогда же в Орск на автомобиле въехал сам атаман в сопровождении казаков 15-го Оренбургского казачьего полка. Потери белых были незначительны и составили 8 человек убитыми и 84 ранеными[1050]. По большому счёту операция, несмотря на фактическое занятие города, была провальной (это признавалось уже в 1918 г.[1051]) — ни блокировать Орск, изолировав его от Актюбинской группировки красных (согласно директиве самого же Дутова № 81 от 5 сентября 1918 г.), ни добиться уничтожения живой силы противника Дутов не смог, красные ушли из города почти в полном составе. Тем не менее формально можно было трубить об очередной громкой победе.

В Орске белые захватили значительные запасы кожи. Сразу по освобождении города была назначена новая городская администрация. Уполномоченным по Орскому уезду стал М.Е. Смирнов, временным городским головой — В.В. Пальмов (расстрелян красными в 1919 г.), а начальником гарнизона — полковник А.Н. Чертыковцев. В присутствии Дутова в Орске была пущена механическая обувная фабрика, изготовившая на глазах у атамана двенадцать пар сапог. Дутов основал газету «Орский вестник», лично составив первый номер. Решив все вопросы на месте, 30 сентября в 16 часов Дутов на автомобиле выехал из Орска в посёлок Сары, расположенный возле станции Сара, верхом проехал в штаб войск, действовавших против посёлка Губерлинского, а на следующий день в 9 часов утра приехал в Оренбург на поезде[1052].

Со взятием Орска территория войска была на некоторое время полностью очищена от красных. Этот успех во многом принадлежал самому Дутову, который, несмотря на сильную оппозицию своей власти со стороны эсеров из войсковой интеллигенции и части повстанческих вожаков, сумел удержать единоличную власть в своих руках и подчинить себе прежде независимые повстанческие партизанские отряды, приведя их к традиционному виду казачьих частей и подготовив почву для создания армии. В то же время по освобождении территории войска большинство казаков посчитало свою задачу выполненной и стремилось разойтись по станицам и заняться своим хозяйством, что, конечно, было на руку большевикам и способствовало их успехам на фронте.

Не заезжая домой, Дутов по прибытии в Оренбург явился на заседание Войскового Круга и доложил обстоятельства падения Орска. За эту победу Дутов по решению Войскового Круга прямо на заседании 1 октября 1918 г. был произведён в генерал-лейтенанты[1053]. Официально производство было осуществлено «за заслуги перед Родиной и Войском», в тот же день оно было утверждено Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооружёнными силами России Генерального штаба генерал-лейтенантом В.Г. Болдыревым (официально приказ был подписан 4 октября)[1054]. Вряд ли Болдырев, только что назначенный на свой пост, обладал тогда достаточным авторитетом, чтобы, в случае своего несогласия, отказать оренбургскому Кругу в этом вопросе.

27 сентября Круг выразил доверие Войсковому правительству и принял постановление по политическому моменту, в котором были и такие слова: «Оренбургское казачье войско мыслит Россию федеративной демократической республикой с самым широким местным самоуправлением. Казачество, как самостоятельная ветвь среди народов Российской республики, остаётся вольным, свободным братством, сохраняя свою самобытность, право на свои земли, недра, леса и проч. угодия и собственное войсковое самоуправление, где хозяином войска является Войсковой Круг из депутатов, избираемых всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием. Борясь за свободу, равенство и братство, казаки проводят в жизнь свои идеалы, указываемые исторически сложившейся жизнью вольного казачества… Верховной властью России для установления будущего устройства государства должно быть только Всенародное Учредительное Собрание, переизбранное на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования… Оренбургское казачество твёрдо заявляет верным союзникам России, что оно не признаёт Брестского позорного договора и всех прочих постановлений советской власти и что война может быть доведена до полной победы только при содействии союзных нам держав, которые также жизненно заинтересованы в восстановлении Российского Государства, являющегося гарантией равновесия международных интересов»[1055]. Тогда же войском была признана уфимская Директория.

Доверие к Дутову было колоссальным. 5 октября товарищ председателя Круга депутат И.П. Белихов заявил: «Я вижу в нашем Атамане истинного хозяина войска. Вы видели, что его стараниями у нас созданы мастерские и выполнены другие крупные работы. Ведь известно, что после большевиков осталось всё разрушенным. Но мы видим, что теперь вся машина налажена. Я смело говорю: какие бы ни были ещё враги, но они нам не страшны, пока с нами будет Атаман»[1056]. Перед своим закрытием Круг 8 октября вынес пожелание о составлении биографии Дутова, «в которую включить полное описание его трудов по борьбе с большевиками; причём желательно включить сюда и все ходячие анекдоты и поговорки, существующие в народе и у большевиков»[1057].

8 октября Войсковой Круг закончил свою работу. В прощальной речи Дутов заверил депутатов, что правительство внимательно прислушивается к их мнению и с удовольствием принимает все указания Круга. Дутов просил депутатов разъяснить политическую линию правительства в станицах. По случаю окончания работы Круга был проведён парад сотни 1-го Оренбургского казачьего полка, Атаманского дивизиона, полуроты Башкирского полка и Войскового музыкантского хора.

Круг дал своему атаману наказ:

«1) Держать крепче и выше знамя спасения России и не ронять чести и достоинства войска Оренбургского.

2) Все постановления и приказы Войскового Круга немедленно проводить в жизнь, не делая никаких послаблений.

3) Всякие попытки, ведущие к разложению населения и строевых частей и способствующие гибели войска, прекращать самым беспощадным образом.

4) Всякое неповиновение и неисполнение приказаний пресекать в корне, предавая виновных военно-полевому суду.

5) На неповинующиеся станицы и посёлки налагать штрафы и наказывать по своему усмотрению.

Штрафные деньги зачислять в фонд помощи пострадавшим от большевиков.

6) Власть Войскового Правительства и Атамана распространяется на всё войско Оренбургское, власть Окружных атаманов и правлений — распространяется на Округ.

7) Для приведения воли Войскового Круга в исполнение в распоряжении Войскового Правительства и Окружных правлений иметь карательные отряды, численность которых зависит от усмотрения Войскового Правительства и Окружных правлений.

8) Отчёт о своих действиях Войсковое Правительство даёт только Войсковому Кругу и никому больше, Окружные Правления дают отчёт Окружным Съездам»[1058].

Накануне части Народной армии оставили Самару. Войска отходили на восток, к станции Кинель, за которой железная дорога разделялась в направлении на Уфу и на Оренбург. Основная масса армии двигалась далее на Уфу, Оренбургское направление становилось практически беззащитным, только 2-я Сызранская стрелковая дивизия под командованием полковника А.С. Бакича стала отходить на Оренбург, и то, по некоторым данным, вопреки приказу[1059]. К 10 октября белые эвакуировали станцию Кинель — весь подвижной состав был направлен на Бугуруслан, взорваны стрелки, уничтожены телеграфные провода[1060]. С этого же дня бывший Поволжский фронт в документах белых стал называться Западным. Район Бузулука, где сейчас организовывался фронт, был ранее глубоким тылом Дутова, в результате оборону пришлось создавать на пустом месте и в экстренном порядке. Во что бы то ни стало белым нужно было выиграть время, чтобы успеть стянуть сюда войска. К 11 октября Бакичу удалось наладить связь с Оренбургом и с уральскими казаками, действовавшими к юго-западу от Бузулука. В районе Тоцкого шло формирование Оренбургской казачьей сводной дивизии под командованием Генерального штаба генерал-майора Н.А. Полякова (19, 20, 24 и 25-й Оренбургские казачьи полки).

Отход белых из Поволжья превращал территорию Оренбургского казачьего войска в прифронтовую полосу. Едва ли справедливо ехидное замечание С.А. Щепихина, что Дутов в связи с неудачами на фронте бывшего своего противника Комуча «втихомолку даже посмеивался себе в кулачок… Дутова ни время, ни несчастья ничему не научили»[1061]. Полагаю, что атаман всё же отдавал себе отчёт в том, чем грозит ему и войску неблагоприятное развитие событий на фронте. Помимо превращения территории войска в прифронтовую полосу, оно лишалось железнодорожной связи с Сибирью, а также возможности получать боеприпасы с расположенных в Поволжье заводов и складов (Казань — пороховые и артиллерийские склады; Симбирск — два патронных завода; Иващенково — завод взрывчатых веществ, капсюльный завод, артиллерийские склады, запасы взрывчатых веществ на 2 миллиона снарядов; Самара — трубочный завод, пороховой завод, мастерские)[1062]. Тем более в Сибири оружейных заводов не было. Таким образом, положение Оренбургского казачьего войска в отношении какого бы то ни было снабжения значительно ухудшалось, собственной же военной промышленности на территории войска не было. Как писал Генерального штаба генерал-майор И.Г Акулинин, оренбуржцы испытывали «постоянный недостаток во всех видах армейского снабжения, особенно в пулемётах и пушках, которые к тому же в самые горячие периоды боевых столкновений вынуждены были иногда бездействовать из-за полного отсутствия патронов. Эти обстоятельства крайне неблагоприятно отражались на психике бойцов и понижали боеспособность частей. Тем более, что на стороне противника наблюдалось постоянное превосходство в огневых и технических средствах»[1063].

В этот критический для войска момент 7 октября Войсковой Круг в своей телеграмме не подчинявшемуся Дутову командиру III Уральского армейского корпуса генерал-лейтенанту М.В. Ханжину категорически потребовал «дать срочно прямой ответ, где казачьи полки Вашего корпуса и что они делают в минуту смертельной опасности войску. Мы, отцы, дали сынов своих на защиту родины и войска и вправе требовать защиты всего войска, помощи Самаре и Оренбургу»[1064]. Есть все основания полагать, что корпус Ханжина в тот период попросту бездействовал[1065].

В Ставке было принято решение о преобразовании имевшихся в оренбургском районе казачьих и армейских формирований в отдельную армию, получившую название Юго-Западной. Командующим армией был назначен наиболее авторитетный для казаков военный деятель — генерал-лейтенант А.И. Дутов, передавший пост главного начальника Оренбургского военного округа своему помощнику, Генерального штаба генерал-майору И.Г. Акулинину. Начальником штаба армии стал Генерального штаба полковник А.Н. Вагин, генерал-квартирмейстером — Генерального штаба генерал-майор Г.Ф. Одноглазков. Название армии объяснялось, скорее всего, тем, что это объединение включало в свой состав все антибольшевистские силы юго-западного по отношению к Ставке в Уфе направления. Не вполне правильно считать эту армию и её преемницу — Отдельную Оренбургскую армию казачьими. Это были армии, основу которых составляли казачьи части, однако имелись и неказачьи формирования (армейские и национальные части).

Юго-Западная армия была образована 17 октября 1918 г. главным образом из частей Оренбургского казачьего войска, впрочем, в её состав вошли также уральские и астраханские (с 20 октября) казачьи части, однако в одно время с Юго-Западной существовала и Уральская армия (известны приказы по армии за 1918 г.)[1066], обладавшая, по всей видимости, тактической самостоятельностью. Штаб Юго-Западной армии осуществлял лишь общее руководство операциями уральцев и астраханцев, что отражено в приказах по армии[1067]. Подчинение уральцев Дутову было чисто формальным, впрочем, таким же, как и их подчинение Колчаку и Деникину, так как долгое время они сражались отдельно от своих союзников по антибольшевистской борьбе[1068]. Как уже отмечалось, Дутов не мог контролировать не только соседние войска, но даже территорию собственного Оренбургского казачьего войска, поскольку территория к северу от Верхнеуральска и Троицка, включая эти значимые в рамках Оренбургского войска центры, попадала в сферу влияния III Уральского армейского корпуса генерал-лейтенанта М.В. Ханжина, также по происхождению оренбургского казака[1069].

Прибытие пехотных частей Бакича на стратегически важный левый фланг Восточного фронта белых было как нельзя кстати. Войска Дутова, действовавшие на этом фланге, крайне нуждались в усилении пехотными частями, поскольку в своей основе состояли из казачьей конницы. По уточнённым данным на 28 декабря 1918 г., Юго-Западная армия насчитывала 23 батальона и 239 сотен, или не менее 10.775 штыков и 22.707 сабель, причём из этого числа 2158 штыков (!) и 631 сабля находились в резерве Верховного главнокомандующего[1070]. То есть даже после усиления пехотными частями количество сотен в армии более чем в 10 раз превышало количество батальонов! Если бы хоть какие-то армейские части не были отведены на прикрытие этого направления, казаки, возможно, не сумели бы удержать Оренбург до 22 января 1919 г.

Бузулукский участок с 9 октября возглавил Генерального штаба полковник Ф.Е. Махин, руководство Западным фронтом перешло к чешскому генералу Чечеку[1071]. На Бузулукское направление Дутов направил 1-ю бригаду Оренбургской казачьей сводной дивизии (19-й и 20-й Оренбургские казачьи полки), батальон 2-го Башкирского пехотного полка и дивизион Уральского казачьего полка. В резерве в Бузулуке находился 11-й Бузулукский стрелковый полк, в Тоцком размещалась 2-я бригада Оренбургской казачьей сводной дивизии (24-й и 25-й Оренбургские казачьи полки). В состав создаваемой Бузулукской группы вошла и 2-я Сызранская стрелковая дивизия полковника Бакича. Задачей группы было прикрывать железную дорогу Кинель — Бузулук и задерживать продвижение противника на юго-восток, то есть на Бузулук и Оренбург[1072]. 15 октября Бакич вступил в командование боевым участком Бузулукской группы. В штабе Оренбургского военного округа, очевидно, осознали, что Бузулукский фронт при сложившихся обстоятельствах является главным, и начали его усиление. Уже 16 октября во 2-ю Сызранскую стрелковую дивизию из Оренбурга было направлено 1000 солдат (без оружия) и 250 артиллеристов с предписанием распределить их по частям в течение суток[1073].

В этот же период, вероятно, в штабе Оренбургского военного округа было принято решение о строительстве на Бузулукском направлении укреплённых позиций. Я не могу согласиться с утверждением челябинского исследователя Е.В. Волкова о том, что «в условиях манёвренной, а не позиционной гражданской войны эти земляные сооружения оказались бы бесполезны. Противник их легко мог обойти, а при определённых условиях и взять, наступая с фронта. Штаб А.И. Дутова, видимо, этого не понимал и не имел представления об особенностях гражданской войны»[1074]. На мой взгляд, эти полевые укрепления создавались исходя из текущего опыта военных действий, и их сооружение было обусловлено как собственно военными, так и моральными соображениями — строительство велось в двух полосах: на дальних подступах к землям Оренбургского казачьего войска и непосредственно возле столицы войска — Оренбурга, утрата которого казаками не только наносила сильнейший удар по авторитету атамана Дутова, но и грозила разложением его войскам, основу которых составляли казаки.

Судя по времени сооружения этих укреплений, относящемуся к периоду неудач белых на Восточном фронте, их строительство в районе войсковых границ не было проявлением нежелания войскового начальства вести борьбу с большевиками вне территории войска и зарыться в землю на его границах, а подчинялось исключительно идее не допустить в войско красных и поднять моральный дух казаков. Руководил постройкой оборонительных сооружений один из лучших специалистов в своей области — начальник инженеров Оренбургского военного округа заслуженный профессор Николаевской инженерной академии генерал-лейтенант А.И. Ипатович-Горанский, являвшийся в годы Первой мировой войны начальником инженеров крепости Перемышль. Непосредственным руководителем фортификационных работ на Бузулукском направлении был назначен военный инженер К.Н. Добржинский. Было назначено несколько руководителей работ по укреплению позиций, отвечавших за строительство на различных участках.

12 октября 1918 г. полковник А.С. Бакич доносил в Оренбург: «Мною сегодня был осмотрен район по реке Бузулук [с] целью выбора здесь позиции. Ознакомившись с местностью и оценив важность прикрытия города Бузулука с Запада как политического и экономического центра уезда с сильно развитой железнодорожной станцией, я решил отказаться от укрепления позиции по рекам Ток и Бузулук, а вынести оборонительную линию вперёд на Запад, где перехватить укреплёнными группами важнейшие пути через рубеж реки Боровка, деревни Елшанская, Александровка, Духонино. Завтра произведу разведку этой позиции и приступлю к организации работ, сбора рабочих, инструмента и сапёр»[1075]. Через день в Оренбург Бакичем была направлена ещё одна телеграмма, касавшаяся фортификационных работ: «Вчера мною выбрана позиция на западной опушке Колтубанского леса по обе стороны жел[езной] дороги вдоль реки Неприк. Сегодня туда отправлены сапёры и производится разбивка. К рытью окопов будет приступлено 15 Октября»[1076]. В качестве рабочей силы при строительстве укреплений использовались военнопленные и местные крестьяне.

Документы свидетельствуют о том, что укреплённый район предполагалось создавать непосредственно в районе полотна железной дороги, с использованием преимуществ местности (наличие рек). Осенью 1918 г. на Бузулукском направлении планировалось также построить укреплённые позиции у станций Новосергиевка, Платовка, Каргала и возле станицы Сакмарской. Как уже упоминалось, позиции возводились также и на ближних подступах к Оренбургу. В частности, к югу от войсковой столицы, на Актюбинском направлении, у станции Донгуз и возле Илецкой Защиты. Позиции планировалось сомкнуть, чтобы тем самым прикрыть Оренбург в радиусе 20–25 вёрст полукольцом укреплений[1077]. Однако эти грандиозные замыслы, требовавшие значительных усилий даже в мирное время[1078], в условиях Гражданской войны были едва ли осуществимы, прежде всего из-за экономической неразвитости окраин, к числу которых можно отнести и территорию Оренбургского казачьего войска. Положение Оренбурга в военном и военно-экономическом отношениях было крайне тяжёлым. При отсутствии военной промышленности и сколько-нибудь развитой сети железных дорог провал в деле постройки укреплений был заранее предопределён.

Осенью 1918 г. белые на этом участке Восточного фронта не только не имели сил и средств для надлежащего оборудования позиций, но и не располагали достаточным запасом времени на эту работу. Как отмечал помощник атамана Дутова и главный начальник Оренбургского военного округа Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин, у оренбуржцев не было ни денег, ни строительных материалов, ни даже тёплой одежды для рабочих, что и привело к плачевным результатам[1079].

Что же представлял собой Оренбургский «укрепрайон» в действительности?! К началу боёв не были завершены работы ни на одной из локальных оборонительных позиций, не говоря уже о создании полукольца укреплений на ближних подступах к Оренбургу[1080]. На позициях в лучшем случае имелись лишь простые линии окопов[1081], нуждавшиеся в усовершенствовании, что приходилось осуществлять непосредственно при занятии их войсками[1082]. С наступлением зимы работа по достройке позиций становилась практически невозможной. Описание одной из таких позиций содержится в воспоминаниях оренбургского казачьего офицера сотника И.Е. Рогожкина, впоследствии перешедшего на сторону красных: «…район Донецкой станицы на бумаге у Дутова считался укреплённым районом, и в печати часто упоминалось для успокоения умов, как будто неприступная крепость, горожане Оренбурга, а особенно старики станичники свято верили, что укреплённый район большевики не перешагнут… а на деле было совершенно иначе: укреплённый район ничем от другой местности не отличался, за исключением разве проволочного заграждения, занесённого снегом…»[1083] По причине малочисленности войск белых о выделении каких-либо частей для заблаговременного занятия позиций и подготовки к упорной обороне не было и речи. До наших дней сохранилась десятивёрстная карта инженерного обеспечения подступов к Оренбургу, составленная осенью 1918 г. (точной даты, к сожалению, не имеется) и подписанная Войсковым инженером поручиком Кретчмером[1084]. На карте крестами отмечены те пункты, в которых предполагалось возведение укреплённых позиций, причём практически все они находились на железных или грунтовых дорогах, что служит доказательством эшелонного характера Гражданской войны на Южном Урале в период 1918–1919 гг. Кстати, такая точка зрения встречается и в воспоминаниях опытного генштабиста С.А. Щепихина[1085].

Обширность театра военных действий и суровый климат Южного Урала не позволяли вести в этом регионе боевые действия вдали от путей сообщения, поэтому возведение даже элементарных оборонительных сооружений в полосе железных дорог вовсе не являлось пустой тратой времени, а могло при должном уровне этих сооружений, умелом использовании особенностей местности и упорной обороне надолго задержать наступление противника. Яркий пример такого рода — оборона станции Аральское Море, в районе которой летом 1919 г. красные успешно сдерживали натиск частей Южной армии белых. Укреплённый район с одной стороны ограничивался пустыней, а с другой — Аральским морем[1086].

26 октября Дутов приказал Бакичу «сдерживать продвижение красных в полосе Зуевка — Соболев — Илецкий городок и Богородское (Булгаково) — Имангулово, особенно на укреплённой позиции у Колтубанского леса, имея целью выигрыш времени для окончания формирования Оренбургской казачьей сводной дивизии»[1087]. Вопреки надеждам казачьего командования, укрепления, на практике оказавшиеся фикцией, не помогли сдержать натиск красных. Уже 29 октября Бузулук пал, но красные не стали развивать наступление на Оренбург вдоль линии железной дороги. Временная приостановка их наступательной операции была, очевидно, связана с необходимостью переброски частей 1-й советской армии на Южный фронт (в частности, 16 ноября туда была отправлена Инзенская дивизия)[1088]. Части Бузулукского участка в этот период находились в крайне тяжёлом состоянии.

Боевые действия на ближних подступах к Оренбургу велись уже в январе 1919 г., однако и в этот период укрепления не сыграли сколько-нибудь значимой роли. Задача взятия Оренбурга была успешно решена красными во второй половине января 1919 г. Мне представляется неверным, исходя из опыта создания Оренбургского «укрепрайона», судить о бесперспективности полевой фортификации в условиях манёвренной войны. Как выясняется, Оренбургский «укрепрайон» существовал лишь номинально, на бумаге. И вполне закономерно то, что белые на возведённых «укреплениях» не смогли хоть сколько-нибудь задержать наступление красных. Вместе с тем в истории Гражданской войны есть примеры, когда именно наличие полевых укреплений позволяло одной из воюющих сторон добиться успеха.

15 октября 1918 г. Дутов, вероятно уже осведомлённый о своём назначении командующим Юго-Западной армией, писал Болдыреву:

«Позволяю отнять у Вас драгоценное время настоящим письмом, но всего не скажешь по телеграфу. Я глубоко тронут Вашим доверием ко мне, выразившимся в высоком назначении, приложу все свои силы и знания, дабы оправдать Ваше доверие[1089].

Настроение у нас, Оренбургских казаков, повышенное, опасность ещё теснее сблизила нас, и ко мне идут толпами с просьбами принять в ряды. Я мобилизовал всё войско до 45 лет, но, за неимением оружия, не собирал на сборные пункты, а оставил пока в станицах, где они будут заниматься. Будь винтовки и патроны, можно было бы создать целую армию из казаков. Но нет оружия (здесь и далее подчёркнуто В.Г. Болдыревым. — А.Г.), нет денег, нет седел, нет обмундирования, а главное — сапог.

На меня Самарское Правительство в большой претензии, что я продолжаю печатать местные деньги. Я не вижу другого способа выходить из невероятно тяжёлого финансового положения. С 26 октября 1917 года, вот скоро уже год, как я не получил ни одной копейки помощи и ни одного денежного знака, но в то же время не прекращал войны и дрался до конца, держал под ружьём части и вёл хозяйство войска.

Я сам отлично понимаю вред местных денег, но, если я их прекращу, завтра же будет крах. Мои мольбы о присылке знаков были тщетны, единственный случай мне прислали кредит на 10 миллионов, но и то только ассигновку, но без денежных знаков и не имея в кассе ни рубля, так эта ассигновка лежит в папке. Иметь расход в 5 миллионов ежедневно и не получать ни гроша от казны — надо же было найти какой-либо выход. Наши деньги пользуются большим доверием в крае. Глубокоуважаемый Василий Георгиевич, поймите Вы моё поистине трагическое положение. Из-за личных счётов, зависти и какой-то контрреволюционности Комитет Членов Учредительного Собрания наказал народ и войско. Разве я не дал бы Самаре ту дивизию, которая сейчас мною сформирована и послана на Бузулукское направление. Ведь не было оружия и обмундирования, всё это добыто для дивизии сейчас не полностью и путём розыска по разъездам и сёлам, куда направились дезертиры Народной Армии[1090]. Если бы Вы видели паническое бегство тыла и резервов?! Это сплошной ужас. Группа Полковника Махина сделала всё, что было в её силах. Я с невероятным трудом вывез, что мог, но винтовки, патроны ушли в Уфу[1091]. У меня в резерве нет ни одного патрона к 3-линейным винтовкам. К системе Гра я имею. К Ватерли, Японской, Бердана — ни одного. Артиллерийских — много, особенно 3-дюймовых, но горных — нет, тяжёлых — очень, очень мало. Нет аэропланов и бензина для моторов, но опять повторяю: нет денег и денег и денег. Мне кажется, что патроны могут быть высланы через Уфу или Троицк… Всё, что в силах и по средствам, сделаю не ради частных интересов, а ради общего Российского дела.

Полагал бы своевременно необходимым теперь же организовать склады артиллерийские, инженерные, интендантские и другие в городах Троицке, Верхнеуральске и Орске[1092] для моей армии, но средствами Вашего резерва и Вашего аппарата, ибо у меня нет ничего. Я позволяю, может быть, затрагивать вопросы не моей компетенции, но иного выхода нет. Прошу меня извинить, ибо революционная разболтанность, очевидно, и на меня повлияла.

Крайне острая нужда сказывается в проволоке, изоляторах, крючьях и аппаратах для новых линий и поправления разрушенных[1093]. Затем докладываю Вам, что я принимаю все меры укрепления подступов к Оренбургу и Уральску и самый Оренбург предполагаю подготовить как укреплённый район. Скажите откровенно, Василий Георгиевич, можно ли думать, что союзники придут в достаточных силах и какое время нужно для их подхода. В зависимости от этого и придётся вести операции. Наша Народная Армия, собранная и обученная в Оренбурге, по внешнему виду отличается сильно от Самарской. Не знаю, как будут в боях. Пока же ведут себя отлично и в строю молодцы. Посылаю завтра 1000 человек на пополнение 2-й Стрелковой дивизии, и вчера ушла на Актюбинский фронт Макленовская[1094] батарея Народной Армии. Думаю частями приучить её к бою, и нужно только вооружение. С курьером Вам посылаю все доклады и схемы, касающиеся Округа и фронта. С Орском мы покончили. Теперь все операции на Актюбинском направлении, думаю иметь успех. Покончив с Актюбинском, дам этой группе вполне заслуженный отдых дней на 5 и переброшу на Самарский[1095]. Вот примерно всё, что я хотел Вам доложить. В гор[оде] Оренбурге жители настроены панически и бегут, я очень рад и даю им возможность, чтобы не мешали делу. «Рыжие»[1096] ведут себя прилично, и в городе нет ни митингов, ни собраний. Позволю себе доложить, что я могу Вам помочь и доставить в некоторые пункты: мясо, хлеб, соль, сало, мыло, кожи, тёплую одежду, лошадей[1097]. Необходимы Ваши агенты и деньги. Продукты, указанные мной, имеются в достаточном количестве.

Теперь позволю себе частные дела. Я посылал Вам телеграмму о шефствах. Ради Бога, не подумайте о честолюбии, его, если оно и было, удовлетворили все и достаточно, дело не в этом. Раз опасность велика, все средства хороши, лишь бы опасность устранить. Я и позволил себе утруждать Вас этой просьбой. Меня одолевают с названиями, но я всё-таки не решился на это без Вашего согласия. 16-ый Оренбургский казачий полк и Атаманский дивизион они носят моё имя по приказу Войскового Круга, я здесь бессилен, да и казачьи полки имели названия по своим Атаманам — это наша традиция, признаваемая и бывшей царской властью. Остальные же части, главным образом пехотные, я уведомил, что шефство отклонено и прошу это дело прекратить. Желаю Вам полного успеха в трудном деле созидания, остаюсь Глубокоуважающий Вас и всегда преданный. А. Дутов»[1098].

Письмо свидетельствует уже о неуверенности Дутова в скорой помощи союзников (о том, что союзники должны подойти к Оренбургу не позднее середины октября 1918 г., Дутову в начале месяца говорил генерал-майор Гришин-Алмазов при их встрече в Оренбурге[1099]). Резолюции Болдырева на этом письме говорят о не слишком доверительном отношении Верховного командования к Дутову. Решения по этому письму принимались уже в конце октября — ноябре 1918 г.

В октябре была начата эвакуация оренбургских учреждений в Орск для разгрузки войсковой столицы. Позднее эвакуация была приостановлена[1100], однако в городе началась паника. В связи с этим Дутов 15 октября по просьбе городского головы выступил перед депутатами городской думы с успокоительным докладом по текущему моменту[1101]. По утверждению Дутова, вот-вот должна была прибыть помощь союзников, в войске отличная артиллерия, а снарядов якобы «некуда класть». Атаман рассказал о своих последних решениях, некоторые из них выглядели курьёзно, но свидетельствовали о решимости Дутова. В частности, он приказал снять двери с Центральной гостиницы, чтобы за ними не происходило того, что не должно было происходить в условиях Гражданской войны (речь шла, по всей видимости, о распитии водки офицерами[1102]). Кроме того, Дутов оштрафовал на 50.000 руб. фирму Аюпова за то, что её представитель немец Пфейфер нетактичным поведением в присутствии Дутова обнаружил, по мнению атамана, почти полное презрение ко всему русскому[1103]. Призывая население к спокойствию, Дутов сказал: «Я прошу вас о с т а в и т ь (разрядка документа. — А.Г.) всё мелочное и помнить, что разбойничий контрреволюционер атаман Дутов складывает и свою голову за спасение города и родины. Мне жизнь не дорога, и её не буду щадить, пока в России будут большевики. Прошу помнить, что ваш командующий всегда стоял за честь и достоинство родины!»[1104].

16 октября Дутов утвердил мобилизационный план Оренбургского военного округа, согласно которому предполагалось формирование в округе трёх корпусов: казачьего, армейского и башкирского. Формирование частей на территории округа намечалось проводить «сообразуясь с особенностями населяющих территорию Оренбургской губернии и Тургайской области народностей»[1105]. 4–5 октября были изданы приказы об обязательной регистрации и мобилизации всех офицеров до 55 лет, находящихся на территории округа, не исключая отставных[1106]. Тогда же приказом по войску была объявлена мобилизация всех казаков 1873–1898 гг. рождения и призыв из их числа казаков 1883–1898 гг. рождения во 2-м и 3-м округах[1107]. Предполагалось вести подготовку казаков 1899–1900 гг. рождения[1108]. Впрочем, организовать казаков оказалось совсем не просто. Мобилизуемые являлись на сборные пункты в большинстве своём без лошадей и обмундирования, хотя обязаны были всё это иметь при себе[1109].

Мобилизация в армейские (неказачьи) части предполагалась по мере освобождения уездов от противника. Прежде всего призыву подлежали лица 1898-го и 1899 гг. рождения (призыв 1919–1920 гг.)[1110]. Каждому полку предполагалось придать по 12 пулемётов. В идеале Дутов рассчитывал снабдить каждую сформированную стрелковую дивизию 120 пулемётами, 4 лёгкими орудиями, а также гаубичной и тяжёлой батареями[1111]. Несколько иной была мобилизация казаков. Планировалось из молодых казаков присяги 1917–1918 гг. сформировать три казачьи конные дивизии по одной на каждый военный округ Оренбургского казачьего войска и одну пластунскую (трёхполкового состава). В состав каждой дивизии включался трёхбатарейный дивизион гаубичной артиллерии (12 орудий). Полки постоянной службы и кадровые батареи сводились в три отдельные казачьи бригады. Предполагалось создание запасных частей, а также тщательная подготовка личного состава новых формирований. Мобилизацией башкирских частей должно было заниматься башкирское правительство.

Видимым результатом деятельности Дутова и его штаба (впрочем, не только их, т.к. во 2-м и 3-м военных округах военное строительство шло самостоятельно) стало то, что, несмотря на все затруднения, в конце лета — начале осени 1918 г. на Южном Урале появились первые оренбургские казачьи соединения — бригады [2-я Отдельная[1112] (полковник П.М. Лосев, 2-й и 5-й Оренбургские казачьи полки) и 3-я Отдельная (полковник М.Г. Смирнов, 3-й и 6-й Оренбургские казачьи полки] и дивизии [1-я (генерал-майор Д.М. Красноярцев, 1-й Оренбургский казачий линейный полк (до 5 октября 1918 г. — 7-й Оренбургский казачий полк), 8, 13 и 14-й Оренбургские казачьи полки, Отдельный казачий стрелковый дивизион и 1-й Оренбургский казачий артиллерийский дивизион (4-я и 10-я Оренбургские казачьи батареи), 2-я (генерал-майор М.Г. Серов, 9, 10, 15-й Оренбургские, 16-й Карагайский Атамана Дутова казачий полк (до 5 октября 1918 г. — 16-й Оренбургский казачий полк), Татищевский пластунский дивизион, 2-й Оренбургский казачий артиллерийский дивизион (5-я и 8-я Оренбургские казачьи батареи), 3-я (генерал-майор В.М. Печенкин, 11, 12, 17 и 18-й Оренбургские казачьи полки, 3-й Оренбургский казачий артиллерийский дивизион (6-я и 9-я Оренбургские казачьи батареи), Оренбургская казачья сводная[1113] (Генерального штаба генерал-майор Н.А. Поляков, 19, 20, 24 и 25-й Оренбургские казачьи полки, 4-й Оренбургский казачий артиллерийский дивизион (11-я и 12-я Оренбургские казачьи батареи) и 1-я Оренбургская казачья пластунская (Генерального штаба полковник Ф.Е. Махин)]. Значительно позже, уже в начале 1919 г., были сформированы 5-я Оренбургская казачья дивизия и 1-я Отдельная Оренбургская казачья бригада. Впрочем, уже в конце марта 1919 г. 5-я дивизия была расформирована, поскольку в войске просто не было сил для пополнения такого количества соединений[1114].

Очевидные успехи войсковой администрации в деле формирования частей и соединений стали одной из причин создания Юго-Западной армии. Приказом войскам армии от 19 октября Ташкентский и Орский фронты расформировывались, их имущество передавалось на укомплектование 1-й и 2-й казачьих дивизий[1115]. Сформирована Ташкентская группа в составе этих двух дивизий, 1-й Башкирской пехотной дивизии и приданных частей.

Ряд казачьих частей и соединений из 2-го и 3-го военных округов организационно не подчинялись Дутову и не вошли в состав его армии, действуя в составе Уральского Отдельного корпуса (затем — III Уральского армейского корпуса), а позднее Западной и Сибирской армий. В их числе были 2-я и 3-я Оренбургские казачьи дивизии, 2-я и 3-я Отдельные Оренбургские казачьи бригады, а также ряд полков и батарей.

26 октября 1918 г. был сформирован I Оренбургский казачий корпус (1-я, 2-я и позднее 4-я Оренбургские казачьи дивизии), который возглавил опытный кавалерийский начальник, генерал-майор Г.П. Жуков. Не вполне понятно соотношение полномочий командира корпуса и командующего Ташкентской группой. Корпус прикрывал Оренбургское и Орское направления со стороны Туркестана. Кстати, штат управления казачьего корпуса был выработан в Оренбургском военном округе ещё в августе 1918 г., что свидетельствует о наличии у Дутова уже в тот период масштабных планов развёртывания армии[1116]. Добавлю, что в армии Дутова была организована собственная разведывательная и контрразведывательная работа. Велась агентурная разведка в тылу красных, осуществлялся радиоперехват[1117].

Однако в деле военного строительства и обеспечения войск были и серьёзные недочёты. В первую очередь крайне остро стоял вопрос нехватки в казачьих частях младшего офицерского состава. За годы Первой мировой войны офицерский корпус Оренбургского казачьего войска понёс незначительные потери и сумел сохранить подавляющее большинство кадрового офицерского состава. Этот факт, на мой взгляд, сыграл определяющую роль в переходе оренбургского казачества практически в полном составе на сторону антибольшевистских сил. Вместе с тем в Гражданскую войну ветераны Первой мировой уже имели относительно высокие чины и не могли или не хотели служить на должностях младших офицеров. Налицо было перепроизводство кадровых казачьих штаб-офицеров и острая нехватка младшего офицерского состава.

В младших офицерских чинах оказывались либо офицеры военного времени производства периода Первой мировой и Гражданской войн, либо выслужившие офицерский чин в Первую мировую или Гражданскую унтер-офицеры, что не могло не сказаться отрицательно на рядовых казаках.

Бывало, что на офицерские должности в связи с нехваткой офицерского состава назначались офицеры-неказаки или унтер-офицеры[1118]. Неказачьи офицеры активно принимались в казачье сословие. В связи с острой нехваткой младших офицеров некоторые из них, находившиеся даже на крупных по меркам войска административных должностях, отправлялись на фронт. Например, именно по этой причине временно был допущен на фронт атаман 2-го военного округа подъесаул В.Н. Захаров[1119]. Нередко командирами полков становились обер-офицеры. Многие опытные старшие офицеры — ветераны нескольких войн, наоборот, оказывались на тыловых должностях. В итоге в период Гражданской войны на должностях младших офицеров, непосредственно общавшихся с рядовым казачеством, оказывались почти исключительно офицеры военного времени, часто из нижних чинов. Такое положение вещей приводило к панибратским отношениям рядового и офицерского состава, падению авторитета офицера и, как следствие, к выходу казаков из подчинения своим командирам. Сюда же добавлялись известные недостатки территориальных казачьих формирований, когда командиры при необходимости принять суровое решение были вынуждены учитывать то, что им со своими подчинёнными придётся жить после войны по соседству.

Почти во всех казачьих полках нехватка обер-офицеров выражалась в двузначных цифрах. По данным на 15 октября 1918 г., некомплект офицеров по отношению к штату в частях войска составлял не менее 63 штаб-офицеров и не менее 801 обер-офицера[1120]. Цифры поразительные. Проиллюстрирую их на конкретном примере. По штату в казачьем конном полку полагалось 4 штаб-офицера и 45 обер-офицеров. Так, во 2-м Оренбургском казачьем полку не хватало до штатного количества 2 штаб-офицеров и 31 обер-офицера, в 5-м — 1 штаб-офицера и 40 обер-офицеров. Дутов 7 сентября 1918 г. даже обратился к казачьим офицерам с призывом не покидать свои части в связи с некомплектом[1121].

Если на 21 сентября 1918 г. один офицер-оренбуржец приходился в среднем на 16 казаков, то к 15 октября уже на 45, в Московской группе армий к 1 октября 1919 г. — на 35 нижних чинов, что было значительно хуже ситуации по Восточному фронту белых в целом[1122]. Таким образом, казачьи части были крайне бедны офицерским составом, что не могло не отразиться самым печальным образом на их боеспособности.

На вооружении оренбургских казачьих формирований находилось оружие самых разнообразных систем — винтовки системы Мосина, Бердана, Арисака, Гра, Ватерли, револьверы Нагана, пулемёты Максима, Кольта, Гочкиса, Льюиса[1123]. Винтовки иностранных систем были подчас распространены не меньше, чем русские (данные на 15 октября 1918 г.)[1124] (см. табл. 6).

Таблица 6

Система винтовок	1-й Оренбургский казачий полк	2-й Оренбургский казачий полк	11-й Оренбургский казачий полк
Мосина	111	122	345
Бердана	—	115	121
Арисака	—	44	86
Гра	402	—	138
Ватерли	243	114	—

Подобная пестрота обусловила сложность обеспечения армии соответствующими боеприпасами. Аналогичным образом дело обстояло и с пулемётами. На фронтах Оренбургского военного округа к 21 сентября 1918 г. имелось 52 пулемёта Максима, 23 пулемёта Кольта и 2 пулемёта Гочкиса[1125]. По данным на 1 января 1919 г., в одной только 4-й Оренбургской казачьей дивизии имелось на вооружении 4 пулемёта Максима, по 8 пулемётов Льюиса и Гочкиса и 16 пулемётов Кольта[1126].

Кроме того, войска Оренбургского военного округа (на 21 сентября 1918 г.) располагали двенадцатью 3-дюймовыми орудиями, двумя 3,5-дюймовыми поршневыми орудиями образца 1895 г., двумя 48-линейными поршневыми гаубицами и бронепоездом (орудие и два пулемёта). По данным на 2 ноября 1918 г., у Дутова было 59 трёхдюймовок, 11 48-линейных орудий и 7 6-дюймовых. Запас снарядов был следующим: 12.000 3-дюймовых гранат, 38.000 3-дюймовых шрапнелей, 11.000 48-линейных бомб и 5000 48-линейных шрапнелей. Кроме того, имелось 7000 3-линейных винтовок, 5000 ручных гранат, 17.280 тесаков и бебутов, 3880 шашек, 11.700 пик и 200 пулемётов Максима[1127]. В процентном соотношении у Дутова был только 21% всех трёхдюймовок, имевшихся у белых на Восточном фронте[1128], 33,3% 48-линейных и 9,3% 6-дюймовых орудий.

Остро чувствовалась нехватка средств связи, автомобилей, бронетехники (на весь округ в сентябре 1918 г. имелся лишь один бронеавтомобиль[1129]), осветительного материала[1130]. Как всегда, не хватало средств. В частности, Оренбургский военный округ в сентябре 1918 г. должен был получить из Самары 15 миллионов руб. на формирование армии, получено же было только 4.097.626 руб. 13 коп.[1131]