Современная психология мотивации (сборник)

2. Структура (взрослый выполняет для ребенка роль проводника в среде и обеспечивает необходимое поле, в котором могут осуществляться различные операции, обеспечивает рациональную организацию требующейся активности и дает значимую обратную связь ребенку, при проявлении его свободной актвности).

3. Включенность (взрослый уделяет ребенку время, внимание и предоставляет ему возможности делать открытия, разведывать новые места или проявлять себя) ( Там же ).

«Дети появляются на свет с врожденными психологическими потребностями – потребностями в автономии, компетентности и связи с другими людьми – и в течение своей жизни они ищут удовлетворения этим потребностям. Они появляются на свет с общими интересами и врожденными склонностями, что идет рука об руку с мотивированием их продолжающихся стремлений к внутриличностной и межличностной согласованности. Данный взгляд, однако, не эквивалентен взгляду, что способности и интересы являются генетически предопределенными» ( Deci, Ryan , 1991, p. 275). Скорее, отмеченную выше врожденную направленность можно рассматривать как некоторую стартовую точку процесса развития, направление которого уже зависит от особенностей взаимодействия ребенка с окружающим миром.

Развитие потребности в самодетерминации начинается с первых дней жизни ребенка. С момента рождения у ребенка присутствуют естественные тенденции к исследованию, манипуляции и любопытству, которые проявляются к концу шестого месяца в виде свободного Я . К девяти месяцам они выражаются в виде абсолютного предпочтения новизны, в год приводят к устойчивым попыткам уметь что-либо, в более старшем возрасте дифференцируются в более специфические интересы. В таких тенденциях проявляется внутренняя мотивация, поэтому они не требуют внешней стимуляции или давления и возникают спонтанно, если этому не препятствует социальный контекст ( Ryan, Deci, Grolnic , 1995). Такая внутренне мотивированная форма активности обеспечивает свою собственную награду в виде возбуждения, интереса и наслаждения, которые ей сопутствуют. Она является самоцелью и не представляет собой средства для достижения более отдаленных последствий.

Исходя из благих побуждений, родители могут подавить у ребенка начала тенденций, основывающихся на внутренней мотивации, если используют при воспитании подкрепление и контроль. Даже естественной тенденции к ассимиляции требуются внешние обстоятельства, которые поддерживали бы автономию в состоянии активности и жизненности. Использование же контролирующих стратегий уводит человека от активной автономной включенности в процесс в сторону пассивных и ригидных ориентаций. Оптимальная, обеспечивающая свободу активности среда является гарантом успешности детского развития, поскольку «…дети, при развитии которых проявлялась поддержка чувства автономии и инициативы, внутренне мотивированы или более ориентированы на овладение различными ситуациями» ( Ryan , 1993, p. 35).

Окружение с самого рождения диктует ребенку правила и нормативы. Важно то, как это происходит и каким образом ребенок усваивает эти правила и ограничения. В процессе социального научения не только приобретается конформность, но и происходит процесс превращения внешних требований во внутреннюю регуляцию – через процесс интернализации . Интернализация – это переключение внешней движущей силы и средств поведения во внутреннюю ( Ryan, Deci, Grolnic , 1995). Будучи интернализированными, изначально внешние результаты поведения человека могут стать частью его внутреннего мира, и соответствующее поведение больше не будет требовать внешних подкреплений. Но для полной интернализации, или интеграции, необходимо, чтобы человек не только принял в себя процесс регуляции, а еще и сделал его своим собственным. Интернализация является наиболее продуктивным способом развития внутренней мотивации, обеспечивая ребенку возможность наиболее гармоничного развития.

Внутренняя мотивация и интернализация связаны с понятием автономии. При этом внутренняя мотивация представляет собой прототип автономной регуляции, а интернализация и следующая за ней интеграция являются средствами, с помощью которых та активность, к которой нет внутреннего интереса, приобретает для человека значение автономной. Интегрированные ценности являются основой самодетерминации. Но при этом необходимо отметить, что поведение с полностью интегрированными регуляторными процессами не обязательно будет внутренне мотивированным. Здесь возможно задействование других форм внутренней регуляции, в которых регуляция тоже будет внутренней, но не истинно внутренней. «По нашей концепции и интроекция, и эго-включенность представляют собой частичную интернализацию. Источник регуляции является внутренним по отношению к личности, но остается внешним по отношению к Я » ( Ryan , 1993, p. 30).

Интроекция – это частичная ассимиляция, при которой регуляторные процессы интегрируются в той же форме, что и при внешней регуляции ( Ryan, Deci, Grolnic , 1995). Средство и объект регуляции при этом находятся в одной личности, но сами при этом разделены. Регуляторный процесс не интегрируется в Я и является источником напряжения и конфликта. Интроективная регуляция ригидна и является основой развития внутренне контролирующей регуляции. Она приводит не к интегрированному и целостному, а к ложному Я и связана с тревожностью, самоуничижением и другими неадаптивными паттернами поведения. Если у ребенка преобладают ценности в форме интроектов, то это может привести к риску психопатологии. Однако в некоторых случаях, например, при психотерапии, интроектированные процессы могут быть переведены на уровень интеграции, которая приводит к более позитивным формам адаптации.

Другой формой частичной интернализации является эго-включенность , определяемая следующим образом: «Индивиды рассматривают свою собственную хорошесть или “оцениваемость” как зависящую от достигнутого конечного результата» ( Ryan , 1993, p. 26). Она еще меньше, чем интроекция, дает возможность проявления внутренней мотивации. «Эго-включенность представляет собой интернальное, но гетерономное давление, которое разрушает автономию. Так, хотя эго-включенность, будучи интрапсихической силой, является внутренней по отношению к личности, она является “внешней” по отношению к Я » ( Там же , p. 27).

Типы регуляторных процессов могут быть этапами последовательных изменений, приводящих к все более полному развитию автономии, при движении от низкой адаптации в сторону высокой. Чем выше степень автономии, тем сильнее связь с эмпатией, тем выше моральные принципы и позитивнее отношения с другими людьми. При этом идентификация предполагает отождествление человека с ценностями и регуляторными процессами и принятие их как своих собственных. На уровне интеграции регуляторные процессы ассимилируются во все части Я .

Теория когнитивной оценки

Теория когнитивной оценки была представлена Деси и Райаном (1985) в качестве субтеории в рамках теории самодетерминации. При этом она имела целью определить факторы, объясняющие разнообразие внутренней мотивации ( Ryan, Deci , 2000, р. 70). В соответствии с теорией когнитивной оценки влияние различных событий на мотивационные процессы детерминируется не объективными характеристиками этих событий, а скорее их психологическими значениями для индивида. Авторы считают, что на интерпретацию событий личностью влияют следующие факторы:

1. Межличностные взаимодействия:

• награда, связанная с выполнением задачи;

• позитивная обратная связь;

• самоуправление;

• контроль со стороны других;

• информация;

• влияние коммуникатора на контекст ситуации.

2. Индивидуальные различия:

• половые различия;

• личностные особенности воспринимающего.

3. Регуляция с помощью не средовых, а внутриличностных средств ( Deci, Ryan , 1985).

Теория когнитивной оценки содержит в себе четыре основных предположения.

Предположение 1. Внешние события, релевантные инициации и регуляции поведения, будут влиять на внутреннюю мотивацию личности в соответствии с тем, как они будут влиять на воспринимаемый локус каузальности этого поведения. События, которые обеспечивают более внешне воспринимаемый локус каузальности, приведут к подрыву внутренней мотивации, в то время как те, которые будут обеспечивать более внутренне воспринимаемый локус каузальности, приведут к повышению внутренней мотивации, поскольку обеспечивают повышение уровня самодетерминации и поддержку автономии в противовес контролю поведения.

Предположение 2. Внешние события будут влиять на внутреннюю мотивацию личности при выполнении активности, связанной с оптимальным уровнем задач, в соответствии с тем, как они будут влиять на воспринимаемую компетентность личности в контексте самодетерминации. События, которые обеспечивают большую воспринимаемую компетентность, будут повышать внутреннюю мотивацию, в то время как понижающие внутреннюю компетентность будут понижать внутреннюю мотивацию.

Предположение 3. Событие, связанное с инициацией и регуляцией поведения, имеет три аспекта:

1. Информационный – в качестве обратной связи об эффективности выбора, который усиливает внутренне воспринимаемый локус каузальности и, следовательно, повышает внутреннюю мотивацию.

2. Контролирующий , проявляющийся как оказание различными способами давления на поведение, мысли и чувства человека, что приводит к контролю над его функционированием. Этот аспект усиливает внешне воспринимаемый локус каузальности, что подрывает внутреннюю мотивацию и обеспечивает подчинение или сопротивление внешним силам.

3. Амотивирующий , который означает, что эффективность не может быть достигнута, и обеспечивает функционирование без мотивации, что связано с усилением воспринимаемой некомпетентности и подрывом внутренней мотивации.

Изменение воспринимаемой каузальности, воспринимаемой компетентности и других составляющих внутренней мотивации происходит при задействовании этих трех аспектов. Относительный вклад каждого из них в личность человека детерминирует функциональную значимость каждого события для человека.

Предположение 4. Внутриличностные события различаются по качественному аспекту и подобно внешним событиям могут варьировать по функциональной значимости. Внутренние информационные события усиливают самодетерминированное функционирование и повышают внутреннюю мотивацию. Внутренние контролирующие события переживаются как давление с целью получения специфического результата и подрывают внутреннюю мотивацию. Внутренние амотивирующие события подчеркивают некомпетентность человека и тоже подрывают внутреннюю мотивацию ( Deci, Ryan , 1985).

«…Любое интенциональное действие может быть описано с использованием континуума воспринимаемого локуса каузальности и, можно сказать, будет более или менее самодетерминированным» ( Deci, Ryan , 1991, p. 250).

Воспринимаемый локус каузальности определяется авторами как когнитивный конструкт, представляющий степень, с которой человек является самодетерминированным при планировании и осуществлении какого-либо поведения ( Deci, Ryan , 1985). Локус каузальности может быть внешним и внутренним. Внутренне воспринимаемый локус каузальности существует, когда поведение переживается как инициируемое или регулируемое информационным событием, происходящим внутри или вне личности. Внешне воспринимаемый локус каузальности существует, когда поведение видится инициируемым или регулируемым контролирующим событием, происходящим внутри или вне личности.

При внешнем локусе каузальности поведенческие реакции и результаты воспринимаются как независимые друг от друга. Если ситуация воспринимается человеком как негативная, то у него понижается уровень мотивации и уровень выполнения задачи.

Наличие внутреннего локуса каузальности предполагает, что человек ведет себя в соответствии со своими внутренними требованиями и намерениями, а не руководствуется теми сигналами, которые поступают со стороны среды.

Кроме того, при описании понятия локуса каузальности авторы предлагают следующую дихотомию. Локус каузальности может быть личностным и безличным. При безличном локусе каузальности человек воспринимает награду и результат как независимые. Личностный же локус каузальности, в свою очередь, подразделяется на внутренний (выбор цели, внутренняя награда) и внешний (внешняя награда, возможен контроль над ситуацией), оба из которых опосредованы мотивами, есть зависимость между поведением и его результатом.

Понятие мотивационных субсистем используется для объяснения различий в реагировании людей в разных типах сред и в их оперировании комплексом устойчивых внутренних состояний ( Deci , 1980). Мотивационные субсистемы рассматриваются как «…комплекс когнитивных, аффективных и поведенческих различий, которые организуются мотивационными процессами» ( Deci, Ryan , 1985). У каждой субсистемы есть характерный для нее способ переработки информации и реагирования. При этом авторы подчеркивают, что ни среда, ни когнитивные процессы сами по себе не являются причиной поведения человека. Мотивационная субсистема представляет собой набор, состоящий из аффективного опыта, убеждений и установок относительно себя, среды и других людей, а также программу взаимодействия со средой, поскольку внутренние состояния и процессы, связанные с поведением, организуются мотивационными процессами. Авторы выделяют три типа мотивационных субсистем: внутреннюю, внешнюю и амотивирующую.

Внутренняя мотивационная субсистема базируется на потребности в компетентности и самодетерминации. Она включает в себя:

• принятие решений (самодетерминацию) в поведении;

• эффективное управление своими мотивами;

• внутренне воспринимаемый локус каузальности;

• чувство самодетерминации в качестве награды;

• высокую степень воспринимаемой человеком собственной компетентности и высокий уровень самооценки;

• и самодетерминированное (выбранное), и автоматизированное поведение в качестве многочисленных автоматизированных подуровней;

• главенствующую роль внутренних сигналов при идентификации эмоций. Эмоции определяют поведение вместе с информацией, исходящей от среды и из памяти. Происходит интуитивная и феноменологическая оценка эмоций, которые рассматриваются как источник информации при выборе поведения.

Внешняя мотивационная субсистема базируется на внешней мотивации. Она включает в себя:

• склонность реагировать скорее на внешние, чем на внутренние стимулы;

• поведение, при котором награда от него отделена;

• чувства, скорее сопровождающие активность, чем спонтанно проявляющиеся в ней;

• внешне воспринимаемый локус каузальности;

• поведение, контролирующееся наградой, а не собственным выбором человека;

• более низкий, чем у внутренне мотивированных людей, уровень самооценки;

• автоматическое и автоматизированное поведение;

• эмоции больше связаны с внешней ситуацией.

Амотивационная субсистема проявляет себя в отсутствии активности, у нее нет форм поведения. Для нее характерны:

• восприятие отсутствия взаимосвязи между поведением и результатом или наградой, поэтому вследствие недостижимости результатов активность отсутствует;

• очень низкий уровень воспринимаемой компетентности;

• очень низкий уровень самодетерминации;

• очень низкий уровень самооценки;

• наличие чувства беспомощности, некомпетентности, неконтролируемости, поскольку человек недооценивает собственную способность к самодетерминации;

• эмоции блокируются.

Авторы считают, что часто в качестве проявления в поведении амотивирующей субсистемы встречается сочетание внешней и амотивирующей мотивационных субсистем, что реализуется в чувстве беспомощности в сочетании с автоматическими действиями.

При преобладании внешней или амотивирующей мотивационной субсистемы происходит отфильтровывание внешних и внутренних стимулов, которые неприемлемы для личности. Таким образом, возникают неосознаваемые мотивы и, соответственно, автоматическое поведение. Такой механизм, по мнению авторов, например, у мотивационных факторов избегания тревоги и вины. Деси считает, что описанное выше блокирование отрицательно коррелирует с чувством компетентности и с самодетерминацией.

В более поздних своих работах Деси и Райан перестали использовать понятие мотивационных субсистем, поскольку «…язык имеет тенденцию подразумевать механизм и программу, которая пассивно инициируется стимулами, и, таким образом, может возникнуть противоречие нашей метатеоретической перспективе активного организма» ( Deci, Ryan , 1985, р. 65). Понятие «мотивационные субсистемы» было заменено просто понятием мотивационных процессов, которые отражаются в комплексе аффективных, когнитивных и поведенческих переменных.

Три мотивационные субсистемы или три мотивационных процесса соответствуют трем различным типам убеждений о природе причинности. В отношениях человека и среды доминирует одна из субсистем. Поэтому можно говорить о существовании трех различных личностных каузальных ориентаций .

Первым понятие каузальных ориентаций ввел Деси ( Deci , 1980), считая, что люди в некоторой степени склонны интерпретировать (то есть искать, создавать и оценивать) события как информационные, контролирующие и амотивирующие, в зависимости от того, на что они более ориентированы. В соответствии же с типом ориентации люди будут и проявлять различные типы и качества поведения, когнитивной и аффективной сферы. Соответственно, три типа ориентаций отражают типы саморегуляции, как если бы они находились в информационной, контролирующей или амотивирующей среде, соответственно. Сила каждой ориентации позволяет предсказать широкий спектр психологических и поведенческих переменных.

Деси считает, что у человека имеется максимальная вариативность в плане оперирования различными субсистемами и в плане восприятия определенной каузальности как центральной. При этом у человека есть в наличии все три типа мотивационных субсистем. Преобладающий тип субсистемы определяет тип каузальной ориентации. Соответственно, выделяются три типа каузальных ориентаций: внутренняя (интернальная), внешняя (экстернальная), безличная.

Внутренняя каузальная ориентация . Люди с такой ориентацией оперируют внутренней мотивационной системой. При наличии внешней награды действие внутренней и внешней мотивационных субсистем смешиваются, и в этом случае внешне мотивированное поведение является выбранным. У внутренне каузальной личности проявляются тенденции воспринимать локус каузальности как внутренний и испытывать чувства самодетерминации и компетентности. При внутренней ориентации высоки степень осознания основных человеческих потребностей и четкость использования информации для принятия решений о поведении, вследствие чего развито сильное чувство компетентности, самодетерминация и проявление воли на высоком уровне. Это происходит в результате того, что информация из среды и от мотивационных структур достигает внутренней мотивационной субсистемы и свободно проявляется в сознании в форме мотивов. Базу для формирования мотивов составляют осознаваемые эмоции. А сильное проявление воли, повышенный уровень самодетерминации приводят к тому, что понижается число автоматических реакций.

Такие люди способны обратить автоматизированное поведение в самодетерминированную форму, перепрограммировать его или управлять им по своему усмотрению. У них проявляется довольно большое количество автоматизированных реакций, и малое – автоматических.

У внутренне каузальной личности нет самообвинения в случае неудачи. Имеет место гибкое поведение и чувствительность к изменениям среды. Они выбирают именно такой тип поведения, который необходим в данных условиях, и могут выбрать как внешне, так и внутренне мотивированное поведение в зависимости от требований ситуации.

Внешняя каузальная ориентация . Для таких людей характерны стремления к сверхдостижениям. Они верят в зависимость получаемых результатов от поведенческих реакций и постоянно производят различные реакции, стремясь достичь все новых результатов. В стремлении к успеху они находятся в поиске его внешних показателей. Такое поведение присуще так называемым людям типа А . В основе этой личностной ориентации лежит недостаток самодетерминации. Неудачи в попытках достижения самодетерминации приводят к постоянным стрессам.

Внешне каузальная личность в основном оперирует внешней мотивационной субсистемой, что ведет к негибкости в поведенческих реакциях и в процессе переработки информации. Внешние проявления сходны с самодетерминацией, то есть имеет место совершение выбора. Но решения при этом базируются не на внутренних потребностях, а на внешних импульсах и критериях. Наблюдается дефицит в управлении мотивами, а не в выборе поведения. Мотивы чрезмерно определяются внешними обстоятельствами.

Деси считает, что такие люди потеряли связь с основными организмическими потребностями (в еде, компетентности и самодетерминации). Они ведут себя автоматически, а поведение управляется внешними импульсами и неосознаваемыми мотивами. Утраченное чувство самодетерминации замещается сильной потребностью в контроле. В результате контроля внешней мотивационной субсистемы происходит самообман человека, что проявляется в формировании экстернального и безлично ориентированного типов. Личность верит только в некоторые, не всегда реалистичные представления о себе и действует соответственно им, а противоречащая этому информация остается в подсознании и блокируется. Та информация, которая осознается, проходит фильтрующий отбор.

Безличная ориентация . При данной личностной ориентации, считает Деси, возникает феномен «выученной беспомощности», поскольку такие люди «выучивают», что среда не реагирует на их действия. При этом сами они проявляют минимум самодетерминации и поведение в основном является автоматическим. Доминирует амотивирующая субсистема с некоторыми проявлениями внешней мотивирующей, что реализуется в автоматическом и беспомощном поведении ( Deci , 1980).

Деси подчеркивает, что данные три личностных типа в чистых формах в действительности редко имеют место. Чаще всего в человеке проявляется смешение всех трех ориентаций в некоторой пропорции. Выделение же чистых типов имеет значение для дальнейшей разработки прикладных программ.

Развитие личностных ориентаций

Основа чувства компетентности и самодетерминации личности формируется от рождения до двенадцатилетнего возраста и в течение этого периода ребенок разрешает или не разрешает проблемы, возникшие в течение четырех стадий развития. Результат первых двенадцати лет жизни является основанием структуры развития. В своем развитии ребенок проходит, по мнению Деси, следующие стадии:

• Первый год жизни. Важными факторами здесь являются реакция среды на проявления ребенка и взаимодействия с этой средой. На этой стадии закладываются основы воли.

• Второй и третий годы. Происходит отделение Я ребенка от других людей и утверждение его как автономного, эффективного агента. Для ребенка самым важным становится необходимость «оттолкнуться от среды и идти своим путем» ( Deci , 1980).

Сочетание первых двух стадий является критическим периодом для развития самодетерминации, для которой важны как воля, так и автономия.

• Четыре – шесть лет. На этой стадии для ребенка основными являются повышение активности и координация своих инициаций. Ребенок действует в среде в поисках возможности проявить свою компетентность в своих взаимодействиях с ней. Происходит научение путем проб и ошибок, в котором дети проверяют свою эффективность и компетентность. Для этой стадии, по мнению Деси, характерно проявление соперничества и идентификации, а также вербального опосредования поведения.

• В возрасте семи – двенадцати лет возникает борьба за аккомодацию в социальной среде. От родителей и дома ребенок в эти годы обращается к миру ровесников и замещающих родителей взрослых. На этой стадии могут быть решены некоторые проблемы, которые не удалось разрешить в более раннем возрасте. Это возможно благодаря идентификации, имитации, взаимодействию с ровесниками, а также развитию когнитивного понимания.

Вторые две стадии – критические для развития чувства компетентности.

Изменение ориентаций в течение жизни связано с переживанием их эффективности. Самыми важными для развития ориентаций являются первые двенадцать лет, поскольку именно в этом возрасте формируется базовая ориентация, которая впоследствии подвержена лишь незначительным изменениям. В дальнейшем она влияет на то, как будет проявлять себя человек, в виде общей ориентации, а не в виде конкретного поведения, то есть обеспечивает (с помощью воли, способности выбирать поведение и управлять мотивами) свободу. Более подробно проблема развития разных типов ориентации будет рассмотрена ниже.

Развитие внутренней каузальной ориентации . Такая ориентация возникает в результате успешного решения конфликтов как самодетерминации, так и компетентности. Проявляется она в стремлении уже взрослого человека к психологически здоровому существованию. Ее поведенческими особенностями являются максимальные проявления самодетерминированного и автоматизированного поведения и минимальные – автоматического, что является результатом комбинированного действия внутренней и внешней мотивации.

Внутренняя каузальная ориентация развивается в результате стремления под действием потребностей в компетентности и самодетерминации принимать среду такой, какая она есть, и работать над возникающими конфликтами. Для этого ребенок должен жить в среде, которая реагирует на его проявления, в среде, где есть взаимосвязь между поведением и его результатом (что, как подчеркивает автор, не означает выполнения всех желаний ребенка). Необходимо проявление уважения к потребностям ребенка даже при отсутствии возможности их выполнить. Ребенку необходимо чувство, что принимаются все его естественные желания, однако не все поведение. Тогда он учится осознанию своих мотивов и эмоций и принятию решения, как себя вести на основе этого осознания и на основе переработки релевантной информации. При этом границы, которые устанавливаются взрослыми для ребенка, должны быть максимально широкими, чтобы обеспечивать возможность учиться путем проб и ошибок. Обучение внутренне мотивированной регуляции, считает Деси, происходит путем осуществления ребенком сначала поведения, а затем – наблюдения за последствиями этого поведения. При этом награда в данном случае должна служить формированию компетентности, а не контроля. Для ребенка необходимо находиться в ситуации широчайшего выбора, в которую включается даже возможность нарушения границ и ограничений и плата за последствия такого действия. Деси говорит, что в некоторых ситуациях детей необходимо и контролировать, однако нарушение границы не должно представлять собой угрозы, оно должно быть «информативным, а не контролирующим». Здесь, считает он, важно понимать, почему ребенок переходит границу, важна причина поведения ребенка. Ее автор рассматривает как значимую возможность обучаться и решать проблемы и задачи. Родителям же необходимо выполнять роль помощника ребенку, способствующего умению правильно разбираться в ситуации и искать пути альтернативного удовлетворения потребностей без нарушения границ. Деси считает, что чем больше решений ребенок выработает сам, тем лучше он научится самодетерминации.

Развитие внешней каузальной ориентации . Основная особенность данной ориентации – это наличие компетентности при отсутствии самодетерминации. Человек может эффективно использовать внешние импульсы для достижения желаемого результата (что будет адекватным проявлением компетентности). Однако решение самодетерминационного, связанного с доверием и автономией, конфликта здесь неадекватно. Поведение и результаты воспринимаются как взаимосвязанные, в то же время проявления самодетерминации нет. Это происходит в результате того, что в детские годы родители не реагируют на проявления и действия ребенка и требуют, чтобы он вел себя определенным образом для получения последующей награды. В детстве попытки автономии блокируются ребенком, поскольку автономное поведение может быть наказано. Под влиянием автоматического поведения родителей ребенок, как говорит Деси, «проигрывает» в борьбе за самодетерминацию и чувство автономии. Среда, в которой развивается ребенок, определяется автором как контролирующая (в отличие от информационной), поэтому взаимоотношения между поведением и результатом воспринимаются ребенком так, что результат как бы является причиной поведения.

Ребенок привыкает реагировать только на внешние события, а собственные мотивы и эмоции при этом блокируются от осознания. В более взрослом возрасте попытки осознания приводят к конфликту, поскольку контролирующая среда не реагирует на действия человека; формируются бессознательные мотивы, в результате чего появляется автоматическое поведение. И как результат – создается чистая внешняя каузальная ориентация, при которой преобладает действие внешней мотивационной субсистемы и автоматическое поведение. Иногда могут проявляться попытки к самодетерминации, но это не будет истинной самодетерминацией, поскольку в данном случае цель поведения будет определяться внешними или интернализованными командами и этими же командами контролироваться.

Взаимосвязь основных понятий теории самодетерминации

Развитие безличной каузальной ориентации. При такой ориентации человек не воспринимает как взаимосвязанные свое поведение и получаемые результаты, поэтому видит мало пользы в осуществлении реакций. Среда воспринимается не только как не реагирующая на инициации человека, но и как не обеспечивающая контролирующих сигналов. Отсюда устойчивая независимость между поведением и результатом, поведение или проявления среды не воспринимаются личностью как причины дальнейшего следствия. Характерно наличие чувства беспомощности и депрессия, основной действующей мотивационной системой является амотивирующая. Безличная ориентация возникает при неадекватном решении некоторых конфликтов, связанных с компетентностью и самодетерминацией.

Деси считает, что для данной ориентации свойственна направленность на внутренние процессы организма. Неспособность наладить отношения между собой, другими людьми и объектами собственной среды становится причиной постоянной занятости собой и своим телом и последнее можно рассматривать как способ справиться со стрессами. Крайними примерами таких проявлений являются аутичные дети и кататонические взрослые.

Для обобщения всего сказанного выше можно применить схему (см. таблицу на с. 120), предложенную Деси ( Deci , 1980) для систематизации понятий в рамках организмической теории.

Литература

Чирков В.И. Самодетерминация и внутренняя мотивация поведения человека // Вопр. психол. 1996. № 3. С. 116 – 132.

Bandura A. Self-Efficacy Mechanism in Human Agency // American psychologist. 1982. Vol. 37, № 2. P. 122 – 147.

Deci E.L. The psychology of self-determination. Toronto: Lexington books, 1980.

Deci E.L., Ryan R.M. Intrinsic motivation and self-determination in human behavior. New York: Plenium press, 1985.

Deci E.L., Ryan R.M. A motivational approach to self: integration in personality // Nebrasca symposium on motivation 1990. Lincoln (Nb); London: University of Nebraska Press, 1991. Vol. 38. P. 237 – 288.

Ryan R.M. Agency and organization: intrinsic motivation, autonomy, and the self in psychological development // Developmental perspectives on motivation. Nebraska symposium on motivation. Lincoln (Nb); London: University of Nebraska Press, 1993. Vol. 40. P. 1 – 56.

Ryan R.M., Deci E.L. Self-determination theory and the facilitation of intrinsic motivation, social development and well-being // American psychologist. 2000. Vol. 55, № 1. P. 68 – 78.

Ryan R.M., Deci E.L., Grolnic W.S. Autonomy, relatedness, and the Self: their relation to development and psychopathology // Developmental psychopathology / D. Cicchetti, D.J. Cohen (Eds.). Vol. 1. New York: A Willey–interscience publication, 1995.

Seligman M.E.P., Csikszentmihalyi M. Positive psychology // American psychologist. 2000. Vol. 55, № 1. P. 5 – 14.

Мотивация как объект теоретического и экспериментального исследования

Мотивация демонстративного поведения В.К.Вилюнас, А.С.Кравченко

Желание привлечь к себе внимание, поразить или хотя бы не остаться незамеченным – естественное стремление человека. Это стремление часто дает о себе знать уже у совсем маленьких детей и расцветает в юности. Впрочем, взрослые также не остаются равнодушными к оценкам окружающих. Это один из факторов, заставляющих не жалеть сил для самосовершенствования, творчества, достижений.

На умении демонстрировать требуемые качества строится карьера политика. На желании привлекательно, эффектно или вызывающе выглядеть держится вся индустрия косметики и моды. Много элементов демонстративности закрепилось в праздничных, дипломатических, религиозных ритуалах. В каждом обществе действует множество писаных и неписаных правил, определяющих величину положенного социального признания за те или иные заслуги и достижения.

Однако до настоящего времени в общей психологии отсутствуют традиции исследования демонстративного поведения. Это связано, должно быть, с тем, что о свойственной человеку озабоченности производимым впечатлением принято стыдливо умалчивать. Желание выставить себя, привлечь внимание во многих культурах этически оценивается неоднозначно. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю», – сказано в Новом Завете (Евангелие от Матфея, 5:5); скромности строго требует Коран: «Не криви свою щеку перед людьми и не ходи по земле горделиво. Поистине, Аллах не любит всяких гордецов, хвастливых! И соразмеряй свою походку и понижай свой голос: ведь самый неприятный из голосов – конечно, голос ослов» (сура 31; 17(18), 18(19)).

Уход от признания демонстративной мотивации и ее места в жизни свидетельствует о том, что и психология не полностью свободна от условностей повседневной жизни. Исключения есть, но они немногочисленны. У. Джеймс, в частности, писал: «Мы не только стадные животные, не только любим быть в обществе себе подобных, но имеем даже прирожденную наклонность обращать на себя внимание других и производить на них благоприятное впечатление» (1991, с. 83).

В концепции У. Мак-Дугалла (1916) инстинкт самовыставления (self-display) называется среди семи главных инстинктов. У. Мак-Дугалл полагает, что признание и познание инстинкта самовыставления «имеет первостепенное значение для психологии характера и воли» (1916, с. 45). Этот инстинкт имеет биологическое происхождение, он «…обнаруживается у многих высших животных, живущих обществами или парами, особенно, пожалуй, в период спаривания (хотя и не только в это время). <…> Это преимущественно общественный инстинкт, который оживает только в присутствии зрителей» ( Там же , с. 45 – 46). У человека этот инстинкт появляется очень рано: «У многих детей явно обнаруживается инстинкт самовыставления или тщеславия, прежде чем они начинают ходить или говорить. Этот инстинкт находит свое удовлетворение в восхищенных взглядах и рукоплесканиях членов семьи при всяком новом движении ребенка» ( Там же , с. 46). Случается, что инстинкт самовыставления извращается, захватывает человека, становится самой важной доминантой в его жизни; такой человек «…гордится перед всеми, хвалится своей силой, своим несметным богатством, своим счастьем, семьей, хотя, может быть, не имеет никаких данных для такого хвастовства» ( Там же , с. 47). В более поздней работе У. Мак-Дугалл признает, что определение того, когда самовыставление связано с инстинктом размножения, и когда – с доминированием (self-assertion) – «очень трудный вопрос» ( McDougall , 1924, с. 160).

Другой известный автор, признававший существование демонстративной потребности (exhibition need), – Г.А. Мюррей ( Murray et al., 1938). Однако в своей концепции Г.А. Мюррей приводит непривычно большой список потребностей, в котором данная потребность не очень заметна.

При отсутствии общепсихологического признания демонстративной мотивации (это понятие практически отсутствует в учебниках и словарях, его нет в электронных базах данных PsychLIT) будет, по-видимому, полезно оглядеть соседние области науки, проводящие исследования близких проблем. Существуют три ближайшие области: этология и зоопсихология, описывающие демонстративное поведение животных; патопсихология, обсуждающая отклонения такого поведения у человека; социальная психология, изучающая связанные с демонстративностью отношения людей ( Кравченко , 2001).

1. Демонстративное поведение животных

Демонстративное поведение наиболее заметно у животных, имеющих специальные органы (например, хвост павлина), хотя иногда не менее ярко обнаруживается в виде действий или звуков: соловьи поют, голуби воркуют. Однако самодемонстрация не всегда бывает активной, порой бывает достаточно себя просто показывать. К. Лоренц так описывает поведение самки серого гуся: «Влюбленная юная самка никогда не навязывается своему возлюбленному, никогда не бегает за ним; самое большее – она “как бы случайно” находится в тех местах, где он часто бывает. <…> Причем когда он совершает свои подвиги, она смотрит не прямо на него, а “будто бы” куда-то в сторону, <…> точь-в-точь, как это бывает у дочерей человеческих» ( Лоренц , 1994, с. 201).

Неявные и порой спорные случаи затрудняют точное указание границ демонстративного поведения. Об этом свидетельствует и различное использование понятия демонстративности в литературе. A. Багдонас, например, утверждает: «Демонстративность – “изобретение” приматов. Шимпанзе и даже “cтепенные” гориллы превосходят других животных не только сообразительностью, но и способностью привлекать к себе внимание сородичей: одна демонстрирует какой-нибудь необычный для обезьяньего мира предмет <…> другая – какую-нибудь ненормальность, третья – огромные клыки. Особенно им нравится, когда их демонстративное поведение вызывает у других обезьян удивление, пугает их или вносит в стадо смуту. Случается, что какой-нибудь необычной демонстрацией рядовая обезьяна “скидывает” с трона вождишку и некоторое время господствует в стаде» ( Bagdonas , 1993, с. 75). Описываемый здесь случай отличается тем, что индивид стремится произвести на других впечатление как бы ради самого впечатления, а не из других побуждений; его следует выделить как автономное, с другими потребностями явно не связанное, а поэтому как бы самое подлинное, «чистое» демонстрирование.

Обычно понятие демонстративности используется в более широком смысле и применяется в отношении не только приматов. Можно усмотреть демонстративность и в поведении насекомых, например, в танцах пчел или стрекотании кузнечика. Но чаще этим понятием обозначаются активные «предъявления» себя и своих состояний, связанные с потребностями размножения, доминирования и др. и выражаемые действиями, позами или звуками (см., например, Дьюсбери , 1981, с. 301; Меннинг , 1982, гл. 5). Кроме этих случаев демонстрации, ее элементы наблюдаются и в иначе мотивированном поведении; она, например, используется для согласования совместных действий (например, движение и поза, означающие в птичьей стае предложение: «Может, уже полетим?»), а бывает и вовсе никому точно не адресованной, самопроизвольной, как предупреждающий об опасности тревожный крик испуганного индивида.

Таким образом, демонстрация и ее элементы наблюдаются в довольно различных по мотивации и инициативе индивида проявлениях активности. Очевидно, что объединение столь различных случаев одним понятием чревато маскировкой их специфики. Поэтому было бы целесообразно выделить и обсудить отдельные разновидности демонстративного поведения. Однако это трудно реализовать из-за отсутствия явных границ между такими разновидностями. При их различении иногда приходится опираться на представления антропоморфического происхождения.

С самого начала важно различать демонстрирование в узком и широком смысле. В узком смысле демонстрирование – именно активное предъявление себя другим, самодемонстрирование , специальные действия, стремящиеся привлечь к себе или к своим состояниям внимание других, изменить их отношение и поведение (увлечь собой, сделать более послушными и т.п.). В широком смысле демонстрирование охватывает весь арсенал средств общения животных, предназначенное для других индивидов выражение эмоций, различные, свойственные и человеку, сигналы невербальной коммуникации, предназначенные для согласования действий и обмена информацией. Соответственно этому широкому смыслу совместно живущие индивиды все время, даже в состоянии сна, что-либо друг другу демонстрируют, показывая, что они в спокойном состоянии, встревожены, заинтересованы, находятся в агрессивном, игривом настроении и т.п. Демонстрирование в широком смысле является составной частью так называемой коммуникации.

Хотя строгой границы между обоими смыслами понятия демонстрирования нет, они обозначают явно различные по объему и разнообразию явления: с одной стороны – демонстрирование себя как активное стремление показаться и обратить на себя внимание, и с другой – кроме такого стремления еще спонтанное, порой совершенно пассивное, самопроизвольное, индивидом неконтролируемое выражение его состояния. В данной работе обсуждается только активное и целенаправленное самодемонстрирование в узком смысле.

Активное демонстрирование, в свою очередь, тоже не всегда одинаково и во всех отношениях тождественно. По-видимому следует различать случаи, когда индивид демонстрирует себя, только выставляя себя другим для созерцания и ответных действий (как описанная К. Лоренцом гусыня), и когда он показывает не столько себя, сколько свое состояние (угрожающее, покорное и т.п.).

Демонстративные действия различаются также характером своей инициации. Кроме случаев, когда самодемонстрация для индивида желательна и им самим инициируется, она бывает еще и вынужденной, возникающей в ответ на угрозу или демонстрацию преимущества другим индивидом, и в этом случае состоит в выражении покорности, подчиненности или встречной агрессии.

Для вопроса, рассматриваемого в данной работе, наиболее важен тот факт, что самодемонстрация заметно различается своей мотивацией. В качестве особенно характерных и ярких случаев можно выделить, вслед за У. Мак-Дугаллом, проявления демонстративности в брачном поведении и при выяснении отношений соподчинения. К этим случаям специфически побуждаемой активности следует добавить по крайней мере еще мотивацию, определяющую территориальное поведение и взаимоотношения взрослых особей и детенышей , где элементы демонстрации тоже бывают отчетливо выражены, а также защитное проявление демонстративности. Оно часто имеет место в упомянутых случаях вынужденной демонстрации и состоит в выражении готовности подчиниться или в ответной угрозе, предназначенной, например, приближающемуся врагу, старании испугать его или хотя бы показать решимость легко не сдаваться (кошка в такой ситуации шипит и, чтобы выглядеть покрупнее, – взъерошивает шерсть, изгибается дугой, разворачивается чуть боком).

Особого внимания заслуживает вопрос о том, можно ли наряду с явным инструментальным обнаружением демонстрирования, когда оно используется как средство, привлекаемое для удовлетворения отдельных потребностей, выделять уже упоминавшийся случай функционально автономной потребности привлекать к себе внимание , свойственной высшим животным. Такое демонстрирование часто имеет скрытую, самому индивиду не открывающуюся предназначенность. Поскольку эта потребность важна для понимания мотивации человека, рассмотрим возможное ее эволюционное происхождение.

Дифференциация и автономизация механизмов и процессов удовлетворения потребностей в биологической эволюции происходит постоянно – такова общая тенденция филогенетического развития мотивации (см. Вилюнас , 1986, с. 56 – 66). При эволюционном усложнении и совершенствовании мотивации происходит универсализация ее механизмов – они начинают участвовать в удовлетворении не какой-то конкретной, а нескольких или многих потребностей, количество которых все увеличивается. При столь разнообразном проявлении механизмов и вызываемых ими действий их зависимость от потребностей уменьшается: «…По мере того как данная форма поведения начинает функционировать в новом контексте, она “эмансипируется”, то есть становится независимой от первоначального мотивационного контекста. Так, например, какая-либо демонстрация, возникшая на основе смещенной активности, проявляется уже не в конфликтных ситуациях, а в связи с ухаживанием, угрозой или в каком-нибудь ином случае» ( Дьюсбери , 1981, с. 303). Наиболее известные примеры «миграции» действия в системы других потребностей – это обыскивание (грумминг) и поза подставления у обезьян, эмансипировавшиеся от первичных потребностей и получившие смысл демонстрации покорности ( Меннинг , 1982, с. 321).

Эволюционная «миграция» механизмов мотивации из одной системы удовлетворения потребностей в другую и постепенная их автономизация несомненно облегчались тем, что уже в самом начале процесса эти механизмы были отделены друг от друга и обладали некоторой автономностью. Эти их особенности становятся более ясными в контексте психологической интерпретации инстинкта ( Вилюнас , 1986, с. 110 – 143; 1997).

В мотивационном аспекте инстинкт – это филогенетически первичный, унаследованный механизм удовлетворения потребностей, побуждающий индивида совершать шаг за шагом ряд действий без открытия ему их последовательности, взаимосвязи и общей направленности. Инстинктивные действия индивидом обычно совершаются несогласованно с другими – предыдущими или будущими действиями, что свидетельствует об относительной изолированности и автономности побуждений к каждому из них. Поэтому если в программе инстинкта предусмотрен некоторый акт демонстрации, индивид, действующий по этой программе, в соответствующий момент почувствует вдруг возникшее желание эту демонстрацию осуществить; ни само желание, ни вызываемое им действие ни с чем не будут связаны, то есть будут восприниматься как автономные. Ясно, что такое впечатление является иллюзорным и субъективным. В контексте инстинкта, вызвавшего желание индивида обратить на себя внимание, это желание является зависимым и вместе с другими желаниями направлено на достижение некоторой индивиду неизвестной цели.

Упомянутые особенности инстинкта облегчают обсуждавшиеся выше универсализацию («миграции» из первоначальной в другие системы удовлетворения потребностей) и постепенную автономизацию механизмов мотивации (в том числе и демонстрирования). Другими словами, в эволюционном развитии эти процессы имели удобные стартовые условия – изначальную изоляцию и относительную автономность в пределах инстинкта. Однако в то же время вопрос об автономности механизмов мотивации не имеет однозначного ответа, так как автономность может оказаться иллюзорной, имеющей скрытую зависимость и направленность.

Вопрос осложняется еще тем, что даже в случае выраженной эмансипации автономность потребности не обязательно становится абсолютной, сохраняя тенденцию к общему, неконкретизированому инструментальному использованию.

Такой полуавтономной следует считать и эмансипировавшуюся потребность самодемонстрирования. По некоторым данным, у разных индивидов она выражена неодинаково. Так, исследовательница поведения высших приматов Дж. Гудолл утверждает, что среди шимпанзе встречаются особи, которые вообще обходятся без демонстраций, и напротив, рекордсмены по частоте демонстраций ( Гудолл , 1992, с. 442). Такие индивиды, превосходящие других по склонности и способности к демонстрациям, даже не обладая никакими другими преимуществами (размером, силой), способны занять более высокое иерархическое положение.

Итак, данные из области поведения животных свидетельствуют о том, что какого-либо единого, четко очерченного феномена демонстрирования, связанного с легко и определенно идентифицируемой мотивацией, не существует. Демонстрирование в широком смысле является составной частью коммуникации, стало быть, может побуждаться любой мотивацией, предполагающей внутри– или вневидовое общение. Рассматривающееся здесь демонстрирование в узком смысле наиболее ярко проявляется в поведении, отвечающем потребностям размножения, соподчинения, территориальной защищенности. На фоне инструментального, обслуживающего другие потребности обнаружения демонстративности особо выделяется случай функционально обособившейся, к определенной мотивации не привязанной потребности самодемонстрирования. Она представляет собой филогенетически сравнительно поздний продукт эволюционного развития демонстративности, постепенно отделившейся (эмансипировавшейся) от потребностей, которым она была изначально подчинена, и получившей возможность более универсального использования или автономного проявления.

2. Психопатологические проявления демонстративности

Проявления демонстративности в психопатологии различаются своим характером, содержанием и назначением. Демонстративное поведение в широком смысле присутствует в самой разнообразной психопатологической симптоматике: охваченный депрессией человек демонстрирует, осознает он это или нет, что все утратило для него интерес, и он не находит больше в жизни смысла; при мании величия – демонстрируется преимущество перед другими, ценность своих идей и т.п. В узком смысле – как стремление привлечь к себе внимание – демонстративное поведение наиболее ярко выражено в симптоматике, нозологически относимой к истерии. Термины «демонстративная личность» и «истерическая личность» иногда употребляются как синонимы (см. Леонгард , 1981, с. 40).

2.1. Проблема истерии. Из множества описаний истерии можно выделить ряд наиболее характерных признаков, своего рода ядро (см. Семке , 1988; Якубик , 1982; Millon , 1981, гл. 5; Pfohl , 1995): неуемное желание вызывать признание, восторг, восхищение; стремление выставлять свои преимущества, значимость; такие особенности как тщеславие, эгоцентризм, мстительность (по отношению к тем, кого усилия привлечь внимание оставляют равнодушными). Среди личностных качеств, сопутствующих стремлению производить на других впечатление, чаще всего указываются чрезмерная чувствительность, склонность все относить к себе, непостоянство настроений и отношений, инфантильность, неадекватная самооценка, внушаемость . Типичными поведенческими средствами привлечения внимания служат чрезмерная эмоциональная возбудимость и экспрессивность, разговорчивость, театральность, склонность к преувеличениям, фантазированию и лжи, кокетство, капризность, упрямство, экстравагантные поступки, даже инсценировки самоубийств.

Перечисленные особенности истерии однозначно свидетельствуют о том, что при данном психическом расстройстве имеет место болезненное обострение потребности демонстрирования. Однако заманчивая перспектива использования этого материала для уточнения характеристик этой потребности – типичных способов побуждаемого ею поведения, сопутствующих особенностей и т.п. – затрудняется, к сожалению, тем, что понятие истерии является довольно расплывчатым, и обозначаемая им нозологическая единица не имеет четких очертаний. «Характерно отсутствие каких-либо определений в отношении таких основных понятий, как, например, “истерическая личность”, “истерическая реакция”, “истерический невроз”, “истерическое поведение” и т.п.»; «…Современные взгляды на истерию по существу не отличаются от традиционных концепций более чем 50-летней давности и столь же мало применимы на практике» ( Якубик , 1982, с. 14, 26 – 27).

Среди классиков психиатрии не было единого мнения о том, является ли истерия заболеванием. Одни авторы, вслед за Ж.-М. Шарко (Э. Крепелин, К. Ясперс, К. Шнейдер – цит. по: Lempйriйre , Hardy , 1982) признавали ее психическим заболеванием со специфической симптоматикой. Другие, как Э. Дюпре, не считали ее самостоятельным синдромом, а тяжелые формы относили к другим нозологическим единицам. Еще Э. Крепелин писал: «Нет более спорного понятия как по содержанию, так и по объему, чем понятие истерии» (цит. по: Семке , 1988, с. 24). Это утверждение справедливо до настоящего времени. В январе 1988 года в Париже состоялась конференция «Истерия, 100 лет спустя» ( Nau , 1988), приуроченная к столетию встречи Ж.-М. Шарко и З. Фрейда – врачей, роль которых в истории изучения истерии трудно переоценить. Конференция показала, что вопросы 100-летней давности – о границах истерии, ее развитии и прогнозе – по-прежнему не имеют удовлетворительного ответа.

Все большее распространение получает мнение, что «в реальной жизни демонстративные личности, благодаря своему упорству, имеют немалый успех» ( Леонгард , 1981, с. 33). Достаточно сказать, что как пример демонстративной личности в американской литературе приводится героиня романа М. Митчелл «Унесенные ветром» блистательная Скарлетт О’Хара ( Wells , 1976), во французской – знаменитый Дон Жуан ( Quinodoz , 1986) и флоберовская Бовари ( Barbier , 1992). Современные исследования социальных стереотипов свидетельствуют, что многие черты, традиционно приписываемые истерическим личностям, социально желательны ( Slavney , 1984; Bornstein , 1999). В другом исследовании представительной группе психиатров было предложено оценить понятия «истерическая личность» и «женщина» по 15 биполярным шкалам. Эти понятия оказались довольно близкими в семантическом пространстве ( Slavney , 1984). Женщина скорее будет рассматриваться как психически здоровая, если ее поведение близко к поведению истерической личности (эмоциональная, зависимая, демонстративная), чем в случае, если оно будет близко к поведению «здорового взрослого» (сильный, зрелый, изобретательный) ( Zisook , DeVaul , 1978). Женщины с признаками истероидности ( histrionic personality ) окружающими оцениваются как более привлекательные по сравнению с контрольной группой, тогда как в выборке мужчин такая зависимость не обнаружена ( Bornstein , 1999). В исследовании С. Крауна и Э. Криспа ( Crown , Crisp , 1966) психиатрические пациенты обнаружили более низкое значение по шкале истерии, чем контрольная группа. «Такое положение вещей наводит на мысль, что истерик должен рассматриваться как более здоровый, чем другие» ( Zisook , DeVaul , 1978, р. 67). Подобные данные убедительно свидетельствуют, что истерические (демонстративные) черты не являются признаком заболевания; истерик может иметь личностные отклонения, но может их и не иметь – быть «здоровым истериком». Д.Селани предлагает рассматривать истерию как «специфический интерперсональный стиль» – результат культурных, социальных и интерперсональных влияний, который «конечно же коррелирует с определенными симптомами, но в сущности от них не зависит» ( Сelani , 1976, р. 1414).

Таким образом, в последнее время все больше психиатров и медицинских психологов приходят к выводу, что традиционный подход к истерии как заболеванию нуждается в поправке. Оговоримся, что получившая распространение тенденция рассматривать истерическое поведение как вариант нормы касается только легких случаев, не выходящих за рамки «малой психиатрии» (неврозы, психопатии). Противоположная крайность – тяжелые, явно болезненные формы «большой» истерии в понятие нормы никак не укладываются (проявления истерических симптомов в «оболочке» психоза – ступор, бредоподобные фантазии, сумеречное состояние сознания, деперсонализация и др., а также конверсионные формы истерии). Разнообразие таких симптомов поразительно. Истерия, будучи способной без всякой органической причины воспроизвести внешнюю картину практически любого заболевания (нарушение деятельности внутренних органов, слепота, боли, параличи, анестезии и т.п.), заимствует эти симптомы так искусно, что дифференциальный диагноз иногда бывает затруднительным (см. Ушаков , 1978, гл. 10; Якубик , 1982, гл. 5). Однако именно причудливость, имитационный характер, таинственная «полунарочитость» многих соматических симптомов истерии приводят к заключению, что они предназначены для других людей, для привлечения их внимания.

На вопрос о мотивации истерического поведения предлагаются разные ответы, в том числе и правдоподобно объясняющие симптомы «большой» истерии. Так, Э. Кречмер (1928, с. 9 – 11) в интерпретации истерических реакций, имеющих, по его мнению, инстинктивное происхождение, особенно подчеркивает их защитную роль . На защитную роль демонстративного поведения человека указывает и современный справочник, определяющий это поведение как «…подчеркнуто выразительное поведение, обусловленное наличием острых аффективных реакций на фрустрацию и/или направленное на избегание ожидаемого наказания либо перспективы оказаться униженным, отвергнутым, разоблаченным» (Справочник по психологии…, 1999, с. 42).

Представитель антипсихиатрии Т. Сас (T. Szasz) полагает, что истерия представляет собой игру, цель которой – контроль и господство над другими людьми. Конверсионные формы – это трансформация процесса коммуникации, перемещающегося со словесного уровня на язык тела, так называемый протоязык ( Szasz , 1961). Порой такой язык оказывается весьма эффективным. Например, долгие и безуспешные намеки сыну о том, что он не уделяет матери достаточно внимания, могут трансформироваться в более результативные протоязычные обмороки, это внимание обеспечивающие. Признание «протоязычного» использования истерических симптомов влечет расширенную трактовку области мотивации, способной побуждать демонстративное поведение, поскольку этот язык, как и членораздельный, может применяться при решении самых различных жизненных задач: из-за сочувствия конверсионным страданиям человек может добиться отсрочки увольнения, уступки в споре и т.п. Специфика такого инструментального использования истерии состоит в том, что в этих случаях демонстрируется нечто, что должно вызвать жалость и сострадание, а не традиционные восторг и восхищение.

Таким образом, на вопрос о границе между естественными и отклоняющимися, психопатологическими проявлениями истерии даются разные ответы, один из которых, компромиссный по отношению к крайним точкам зрения, интерпретирует истерические черты как естественные, но вместе с тем утверждает, что они, как и другие черты, могут быть патологически искажены. «Больная истерия» – это истерия «измученная и побежденная» ( Israel , 1985). Болезнь возникает из-за нарастания невротизма, причем невротичность понимается этим автором не совсем традиционно. Невроз – это «нормальная» составляющая человеческой личности. Ее избыток ведет к ограничению возможностей, ограничению, которое можно рассматривать как патологическое, но его отсутствие также влечет за собой отклонения; отсутствие невротизма отождествляется этим автором с отсутствием торможения, что благоприятствует необдуманному и поспешному переходу к действиям.

Данному представлению созвучна точка зрения K. Хорни, согласно которой черты личности, лежащие в основе невроза, присущи всем людям, а невротическими их делает то, что они становятся «избыточными», преобладающими. Перечислив в качестве таких черт 10 невротических потребностей, она пишет: «Ознакомление с этими чертами поражает тем, что ни одно из содержимых ими устремлений и установок не является само по себе “ненормальным” или выпадает из числа ценностей, желательных для большинства из нас» ( Horney , 1942, p. 60). Среди выделенных потребностей по крайней мере 5 способны вызывать демонстративное поведение: (1) потребность радовать других и нравиться им, (2) потребность в общественном признании и престиже, (3) потребность в нарциссическом самолюбовании и восхищении других, (4) потребность в достижениях и честолюбивое стремление быть самым лучшим и (5) потребность в безупречности и непогрешимости ( Там же ,p. 54 – 60).

2.2. Спор о границах нормы и патологии приобретает наибольшую остроту, когда речь идет о конституциональном истероидном типе . Различные авторы сравнительно единодушно указывают на главное доминирующее свойство этого типа – желание любой ценой обратить на себя внимание. Однако не следует ли предположить, что в стремлении обратить на себя внимание истероид отличается от других людей не качественно, а количественно, то есть лишь тем, что у него эта черта выражена максимально и затмевает другие свойства? Такое предположение поддерживается естественностью, хотя и шаржированной, поведенческой картины истероида, отсутствием в ней интуитивно узнаваемого «холодного дыхания патологии».

Давно замечено, что «…невозможно провести границу между нормой и психопатией. Существует только плавный переход» ( Kahn , 1931, р. 60). По мнению П.Б. Ганнушкина, «в нерезко выраженной форме те или другие психопатические особенности присущи почти всем и нормальным людям. Как правило, чем резче выражена индивидуальность, тем ярче становятся и свойственные ей психопатические черты. Немудрено, что среди людей высокоодаренных <…> количество несомненных психопатов оказывается довольно значительным» ( Ганнушкин , 1998, с. 154). Сомнения по поводу оправданности патологической интерпретации психопатий больше всего поддерживаются непостоянством критерия данного отклонения, делающим его диагностику зависимой не столько от самого отклонения, сколько от в известной мере случайных обстоятельств: «Большинство свойств, которые в настоящее время у нас могут трактоваться как психопатические, в другую эпоху (Ренессанс), в других краях (страны южного климата) или у других рас (латиноамериканские племена) ни в каком смысле не трактовалось и не трактуется как отклоняющиеся от нормы» ( Kahn , 1931, р. 60 – 61; см. также Lewis , 1974). Созвучно данному утверждению классик психиатрии К. Шнайдер иронично определил психопата как человека, которого в мирное время содержат в тюрьме.

Такого рода факты (подробнее см. Вилюнас , 2001) свидетельствуют о том, что психопатологическая трактовка психопатий требует пересмотра (cp. Levenson , 1992). Психопатии представляют собой не что иное как крайние варианты нормы, предельно ярко, иногда карикатурно, выявляющие то, что свойственно всем людям. Данное представление соответствует плюралистическому пониманию биологического вида ( Шмальгаузен , 1982; 1983), согласно которому на основе одной и той же генетической информации, передаваемой из поколения в поколение (генотипа), могут развиться довольно разнообразные фенотипические «модификации», причем они обусловлены не только специфическими условиями существования, но и спонтанным, не имеющим внешних причин, изменением признаков вида. Психопатии и представляют собой такие «модификации», а истероидная психопатия – случай предельно выраженной потребности демонстрирования.

Итак, по сравнению с относительно сходными и в основном инстинктивно детерминируемыми актами самодемонстрирования у животных, проявления демонстративного поведения у человека отличаются поразительным разнообразием. Это можно объяснить как культурно-историческим происхождением и нормированием способов привлечения к себе внимания, так и участием в этом процессе человеческой фантазии. Специфически человеческими и наиболее загадочными являются конверсионные соматические проявления демонстративности, при которых средством привлечения внимания или оказания давления на другого человека служат имитации телесных заболеваний.

Истерическая симптоматика в целом свидетельствует прежде всего о существовании функционально автономной демонстративной мотивации , зачатки которой существуют уже у животных и которая при серьезных психических расстройствах способна получить неадекватное выражение. Люди изначально, вследствие генетической вариативности, различаются выраженностью обсуждаемой потребности (как, впрочем, и других). Это значит, что на какие-либо универсальные, для всех одинаково подходящие выводы об участии этой потребности в развитии человека и значении в его жизни рассчитывать не приходится. Если существуют истероиды, для которых внимание к ним других – главный интерес жизни, то, по той же логике, в качестве противоположной крайности должны существовать и совершенно к такому вниманию равнодушные.

В отношении филогенетически первичного инструментального проявления демонстративного поведения (ДП) изучение психопатологического материала приводит к выводу о значительном расширении мотивации, побуждающей такое его применение. Это не удивительно, поскольку в социальных условиях жизни удовлетворение многих потребностей человека зависит от отношения к нему других людей, на изменение которого осознанно или нет направлена его самодемонстрация. Особого упоминания заслуживают случаи, когда демонстративное поведение привлекается в защитных целях для предупреждения или смягчения последствий травмирующих событий.

3. Социально-психологические исследования демонстративности