Страна поднимается

— Когда же, — спрашивает Сип, — конец этой нашей войне?

— Повоюем еще, пока не осилим француза, — говорит Нуп. — Пока ни единого гада не останется на нашей земле. Если нашего с вами века не хватит, возьмут оружие в руки паши дети и дети наших детей.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

На самой середине расчищенного от кустов и деревьев поля горел огонь. Зажженный уже давно, он так и полыхал здесь всю ночь, не расходясь вширь и не угасая. Нуп сидел, протянув к огню руки.

Если вспомнить получше, с того дня, как мать родила его на свет, и доныне он вырубил лес и возделал землю более чем на трех десятках полей. Стало быть, самому ему скоро сорок. Но никогда еще ни одно поле не давалось ему с таким трудом и мукой, как это…

А огонь все полыхал. Нуп поглядел на свои руки. Они были сплошь в кровавых ссадинах. Кровь, смешавшись с древесным соком, землей и потом, застыла черными струпьями. Нет, боли он уже не чувствовал. Руки до того устали, что казались совсем чужими, а свои, собственные руки вроде давно отвалились.

Он прикрыл глаза. Огонь этот, чудилось ему, горит не наяву, а во сне. Потом слух его уловил доносившийся со всех четырех сторон из лесной чащи, окутанной непроглядною тьмой, какой-то непонятный шум, настойчивый и размеренный; казалось, ему не будет конца. Нет, это не железо крушит лес. Стук топоров и тесаков, врубающихся в древесную плоть, более звонок и чист. А этот звук глуховатый и как будто недобрый. Что же там такое? Пли это кричит ночной лес?..

Он вдруг вскочил. Еще мгновенье, и он свалился бы головой прямо в огонь. Он увидал у самой своей ступни заостренный камень величиной с человечью голову, запятнанный кровью. Нет, ночной лес не может так кричать. Это деревенский люд острыми камнями рубит стволы и ветки…

Когда два года назад они, бросив деревню в Бонгпра, поднялись выше в горы, в девяноста корзинах лежало лишь двенадцать тесаков да восемь топоров. А сколько деревьев срубили считанными своими тесаками и топорами люди Конгхоа. Ведь за эти два года очищено было от леса шестьдесят полей! Топоры с тесаками стачивались. Сколько-то их потеряно было при переходах и бегстве. И осталось теперь лишь пять топоров да шесть тесаков, они стали собственностью всей деревни. Их передавали из семьи в семью и рубили, рубили лес. Не управятся за день, работали по ночам. Денно и нощно топоры с тесаками были в деле, не ведая отдыха. Не успевал один человек опустить наземь тесак или топор, его тотчас подхватывал другой. А ухватив в руки, рубил и крошил во всю мочь. Топоры, тесаки вырывали друг у друга, бранились, дрались. В таких случаях посылали за Нупом, и он примирял спорщиков. Гип поругался насмерть с дядюшкой Шрипом, Хань — с Кунгом, а старый Ой поколотил Шонга. Один Тун не домогался ни тесака, ни топора, не ссорился ни с кем, не дрался. А сам, по своей воле, отправился в горы и отыскал заостренный камень величиной с добрую курицу. Он притащил его на поле и, обхватив руками, стал бить острием по древесному стволу. Сперва разлетелись клочья коры. Раненое дерево истекало кровью. Острый камень врубался в его плоть все глубже и глубже. Вечером Тун приволок камень домой, бросил его на пол и сам рухнул рядом, не стал ни есть, ни пить, не вымолвил ни слова. Руки его поначалу кровоточили, потом посинели и распухли. Он лежал стиснув зубы, слезы ручьями текли из глаз, но он не вскрикнул, не застонал.

— У паренька, — говорили жалевшие его соседи, — печень храбреца…

Через три дня руки его немного зажили. Он снова понес свой камень в поле, начал бить по подрубленному стволу и остановился, лишь повалив огромное дерево.

Тут подошли к нему соседские парни, и он, став на камень ногой, поднял голову и спросил:

— Что ж вы сами-то не берете пример с Нупа?

— О чем ты? — не поняли парни.

Оп посмотрел на них, глаза его заблестели, точь-в-точь как у отца:

— Нуп рубит деревья острым камнем, а тесаки с топорами уступает старикам.

Парни засмеялись и пошли прочь. Но прошел день-другой, и на каждом поле камнями рубили деревья. Рубили днем и ночью…

В дневную пору Нуп сводил лес на своем поле. А по ночам помогал вырубать заросли старикам, семьям, где француз убил кормильца, или вдовам да сиротам. Нынче ночью он расчищал делянку матушки Тхань. Лиеу работала вместо Нупа на их собственном поле. Он прислушался: со стороны ручья Тхиом, где лежало его поле, доносились размеренные удары — усталые, но упрямые. «Лиеу все рубит, — подумал он, — до сих пор не ушла спать».

Он распрямился, чувствуя, как на душе становится теплее. Никто из деревенских еще не ушел на отдых, и Лиеу вон трудится. Неужто же он так рано бросит работу? Правда, соседи, что вышли вечером в поле, да и Лиеу тоже днем не рубили лес. Все, кто работают днем, по ночам отдыхают, а у тех, кому выпало работать ночью, днем отдых… Но Нуп будет жить по-другому! Ведь он человек Партии и, как говорил Кэм, должен трудиться больше и лучше всех, чтобы люди следовали его примеру. Нынче ночью, кровь из носу, он обязан свалить это дерево… Обхватив камень, он изо всех сил ударил по стволу. Еще… И еще раз… Обрушивая удар за ударом, не останавливался ни на миг перевести дух. А когда пропели первые петухи, он забрался на дерево и привязал к верхушке его длинную веревку, сплетенную из лиан. Спустившись наземь, он долго ждал, пока налетит порыв ветра посильнее. И дождавшись, крикнул:

— Ну-ка, ветер, поднапри на него! Помоги мне…

И изо всей мочи дернул за веревку. Дерево затрещало и с шумом обрушилось вниз, накрыв Нупа с головою зеленой своей кроной. Теперь можно было и дух перевести. Сотни, тысячи круглых листьев, точно множество ладоней, хлопали его по плечам, по спине и задушевно шептали: «Полно, хватит, Нуп. Иди отдохни, поспи хоть немного. Скоро рассвет. Завтра тебе еще работать на своем поле… Хороший ты человек, Нуп…»

Когда он вернулся домой, Лиеу уже спала. Он, не зажигая огня, неслышно улегся рядом с женой. Обнял тихонько Хэ Ру, потом взял Лиеу за руку. Ладонь ее стала шершавой от запекшейся крови. Он накрыл жену мягкой, отбитой ударами камня корой. Вот уж год, как Лиеу, оставшись без одежки, заворачивалась вместо юбки в полотнище из коры. А платье свое, разодравшееся на сто кусков, пустила на наряд сыну. Нуп легонько погладил ее по лицу. И кровь из ссадин на руке его запятнала ей лоб…

Но уснуть он никак не мог. Так и лежал без сна и все думал о девяноста своих земляках, что вот уже три года идут за ним: поднялись на гору Тьылэй, а теперь сошли вниз, к подножию, оборванные, прикрывшие наготу древесной корой. Спустившись с горы Тьылэй, они поверили было: всё, теперь заживем спокойно. Но после побега из Харо снова пришлось сниматься с места — один раз и другой… Девяносто человек — среди них его мать, Лиеу, Хэ Ру… Три года уже ждут они солдат дядюшки Хо, ждут брата Кэма. Лх, как долго тянется время. Острые, угловатые прежде камни на дне ручья Датхоа вода успела сгладить и обкатать докругла. А девяносто земляков по-прежнему без возражений и ропота следуют за ним. Натруженными до крови руками рубят лес, сажают кукурузу, мастерят ловушки, ставят частоколы. Иной раз, когда бывает особенно тяжко, Нуп опасается: нет, люди больше не выдержат. И у него самого, как у всех, часто иссякали силы, земля уходила из-под ног и хотелось лишь одного — упасть и лежать пластом. В такие дни он обходил людей и говорил с ними по душам — и с самыми сознательными, и с отсталыми, и с теми, кто вроде прозрел, но не до конца. Иногда расспрашивал обо всем Лиеу. Правда, они редко отвечали ему начистоту, даже Лиеу. Молчаливые, немногословные, они шли работать в поле; потом, когда начинал зеленеть рис, люди пели, вместе со всеми пела и Лиеу. Слушая их песни, он чувствовал, как укрепляется и растет пошатнувшаяся было вера. Он ликовал, ощущая в то же время, как сердце переполняет любовь и жалость и хочется плакать… Сегодня он очистил от зарослей чуть ли не половину поля — вдвое больше обычного. Снова взяв Лиеу за руку, он долго сжимал ее в своей ладони.

— Лиеу, милая, — шептал он, — чем больше люблю я всех наших земляков, тем дороже мне ты, и мать, и Хэ Ру… Чем чаще думаю о вас троих, тем ближе мне все они и родней…

В ночи раздались вдруг переливы кэши, струны его — то одна, то другая — пели ласково и беззаботно; звуки их становились все ясней и прозрачней, точно трепет крыльев мотылька. Он понял: это играет Гип.

Вот уже три года не слышно было весной привычного голоса кэши. Со всех до единого сорвали струны, обрезки их заточили, пробили в головке ушко и сделали иглы. Но с полмесяца назад Нуп спускался к большой дороге — глянуть, не затевает ли чего француз, и увидал протянутые вдоль обочины провода. Он расспросил земляков, живших близ крепости Харо, и узнал: по проводам этим враги кричат «алло!., алло!» — переговариваются и скликают друг друга в поход на деревни бана. Разъярился Нуп и, прихватив еще пятерых парней, снова спустился к дороге. Там нарезали этих проводов видимо-невидимо, смотали в пять тяжеленных связок; четыре закопали в глубокую яму, а одну притащили в деревню. Проволока добрая — на многое сгодится. Гип, как увидел ее, ошалел, все бегал за Пупом, выпрашивал кусок подлиннее.

— Нуп, а Нуп! Расщедрись, я сделаю кэши.

— Ладно, бери сколько хочешь, — рассмеявшись, не выдержал Нуп. — Только уж смастери их побольше — на всех желающих. Чтоб у нас, в Конгхоа, веселье пошло…

И вот, услыхав наконец по весне, как Гип играет на кэши, девушки заулыбались, обрадовались.

— Ах, Гип, здорово ты играешь, — говорили они. — Небось и олени с косулями выйдут из леса тебя послушать…

Слушая кэши, Пун почувствовал вдруг: сердце его захлестнуло горячей неудержимой волной. Любовью к родной деревне… К Гипу… к Лиеу… Он прильнул к Лиеу, и слезы, хлынувшие из его глаз, потекли по ее щекам.

Но она дышала все так же спокойно и ровно. Сон ее был крепок, как у младенца.

* * *

В полдень, когда припекало солнце и в деревне не встретить было ни души, вдруг налетал диковинный ветер. Скручиваясь в тугой вихрь, он подхватывал всяческий мусор, палые листья — целые кучи, а иной раз поднимал и вещи потяжелее — корзины, бамбуковые бочонки, и, завертев колесом, подкидывал до небес. Дядюшка Шунг прозвал его «чертовым ветром».

Весть, принесенная старым Оем, как этот чертов ветер, закружила всю деревню Конгхоа. Сколько за три года с лишком претерпели люди лишений и бед! Вместо соли ели пепел; без риса, без кукурузы, перебивались ростками бамбука… Все вынесли. Народ, стиснув зубы, помнил: рано или поздно солдаты дядюшки Хо придут сюда снова, и брат Партиец вернется.

Но на сей раз деревенский люд утратил покой. Старый Ой, он ушел было промышлять рыбу в ручье Датхоа, вернулся перепуганный насмерть.

— Нуп! — кричал он. — Где Нуп?! Куда он подевался?

— Да в чем дело?

— Где Нуп? Я ищу Нупа.

— Он ушел в Конгка, до сих пор не вернулся. Зачем тебе Нуп? В чем дело, говори!

— Француз…

— Что француз? Небось объявился поблизости?

— Нет, не объявился… Француз сказал людям из Баланга, а человек из Баланга рассказал мне…

— О чем? Что сказал-то?

— Француз сказал… Сказал… В стране нашей — от края до края — все, кто бились с французом и шли за дядюшкой Хо, везде — ив Ханое, и в Сайгоне, разбиты наголову… Бойцов и партийцев француз перебил до последнего человека… Дядюшка Хо… и его больше нет…

Весть старого Оя была как черпая туча, затмившая солнце. Молодежь не собралась вечером в общинном доме. Во флягах из тыкв-горлянок кончилась вода, но женщины не стали ходить к ручью за водой. Старики, сбившись по двое, по трое, сидели и шепотом толковали между собой. Молодые люди, подойдя потихоньку, торчали у них за спиной и прислушивались. Старый Ой, шевеля хворостиною дрова в очаге, говорил:

— Да, наверно, теперь всем бойцам нашим конец. Никогда не будет у нас ни соли, ни топоров с тесаками. О небо, неужто придется жить, как люди Харо? И почему страна наша так несчастна!

Плечи старика задрожали, он плакал, как дитя.

Дядюшка Шринг сидел, уставясь в огонь. Сколько историй о горах, лесах и реках земли бана, о землях других горцев, о равнинах киней журчащим потоком проносилось в его памяти. Нет, в стране нашей никогда не переводились герои — богатырь Ту, славный Ма Транг Лон… А недавно прошел слух о героях горы Делеза…[18] Но никого нельзя сравнить с дядюшкой Хо. Он лучше всех. А как любит он родину! По его слову вся страна поднялась против француза…

Старый Шринг, покачав головой, сказал, обращаясь ко всем:

— Нет, неправда это! Небо никогда не допустит, чтобы такие хорошие люди, как дядюшка Хо и его солдаты или брат Партиец, погибли. Не слушайте француза.

Туп уселся рядом с отцом. Раздув огонь посильнее, он заявил:

— Я буду ждать Нупа. Спросим у него и все узнаем.

И деревня решила: Тун прав.

На другой день старый Па встал ни свет ни заря и послал деревенских парней охранять все дороги: француз, опасался он, непременно сунется сюда. Выставим караульных и будем ждать Нупа.

Назавтра вернулся Нуп. Услыхав новость, он молча зашел в дом, присел у погасшего очага и почувствовал, как по лбу у него ручьем течет пот. Пришел встревоженный Тун и сел рядом.

— Ну, что скажешь, Нуп? — спросил он.

Тот положил руку ему на плечо:

— Ничего страшного. Сбегай-ка да объяви всем, нынче вечером соберемся в общинном доме — поговорим.

Вечером все были в сборе, не хватало лишь тех, кто пошел в дозор.

— Кто принес эту новость? — спросил Нуп.

— Нам сказал человек из Баланга.

— А оп-то откуда узнал?

— Народ из Баланга ходил на работы в Харо и слышал. Там говорил об этом француз.

Глаза у Нупа налились кровью.

— Как можно верить французу?! — вскричал он.

Отчего это Нуп сегодня так похож на леопарда? Спина его, вместо одежды прикрытая корой дерева кэдон, испещрена пятнами, точно шкура хищного зверя. Никто не промолвил ни слова. Тун тяжело вздохнул и чуть отодвинулся в сторону. Он сидел и смотрел прямо в глаза Нупу: кто зажег огонь в этих глазах?

— Если все хорошо, француз твердит: плохи дела, — медленно произнес Нуп. — А когда все идет насмарку, послушаешь его — лучше быть не может. Дядюшка Хо по-прежнему в Ханое и бьет француза. Ни в какие дальние дали он не ушел. А пока он с нами, будет стоять наша земля, будут сражаться наши солдаты, и с ними брат Кэм. Вон, и нас-то с вами, одну-единственную деревню, француз никак не одолеет. Где ему справиться с дядюшкой Хо…

Речь Нупа была как полыхающий костер — не очень высокий, но жаркий, такие костры ничем не погасишь. Каждое слово свое он обращал не только ко всей деревне, но и к себе самому.

После долгого молчания он взглянул на старого Оя и спросил:

— Почтеннейший Ой, ты сам-то кому больше веришь — французу или дядюшке Хо?

Старик растерялся, испуганно глянул на Нупа, потом оглядел собравшихся. Видя, что все смотрят на него, он смешался вконец:

— Нет-нет… Что ты, Нуп… Зачем так говорить?.. Разве это я?.. Да кому из племени бана придет в голову усомниться в дядюшке Хо…

— Кто научил нас хорошо возделывать поля? — спросил Нуп. — Чьи наставленья помогали нам все эти годы биться с французом? Кто сказал партийцам из киней: поднимайтесь в горы и любите тамошних ваших братьев? Все это сделал дядюшка Хо. И если он, самолично, не шлет нам весть о том, что солдаты его и партийцы погибли, зачем брать на веру лживое слово француза да еще поддаваться страху?..

Все сидели молча. Чертов ветер, закруживший их мысли, постепенно улегся. Правда, еще не совсем. Нуп погрузился в раздумье. Потом заговорил совсем тихо. Люди придвинулись поближе, чтобы лучше его слышать.

— Я ходил в Конгка и на обратном пути повстречал брата Кхыу из Баланга. Я его знаю, ему можно верить… Он сказал, человек из племени кинь поднялся в горы. Пришелец уже в Баланге и расспрашивал о нашей деревне, о Конгхоа…

Огонь угасал, в очаге колыхались лишь крохотные багровые язычки. Карие глаза, глядевшие на них, горели ярче огня.

— А где сейчас пришелец из киней?

— Уж не Кэм ли это?

— Надо встретиться с пим, Нуп…

— Как звать его?

— Он пришел от дядюшки Хо?

— А других новостей нет? Как там дядюшка Хо?..

— Я все обдумал, — сказал Нуп. — Не будем торопиться со встречей. А ну как француз хочет подсунуть нам своего прихвостня из киней, заманит да и схватит… Неизвестно ведь, впрямь ли это посланец дядюшки Хо…

— Я так думаю, Нуп, — сказал старый Па, — француз, он как тигр в лесу: если учует человека, выслеживает его ох как ловко. Не надо тебе пока никуда ходить. Схватит тебя француз, кто тогда возглавит деревню?..

Пун вернулся домой поздно ночью. Улегся спать, но долго еще слышал, как старый Шунг рассказывал в общинном доме свои истории. Не зная, что и думать о последних событиях, старик снова завел перед парнями речь о мече славного богатыря Ту. В который уж раз рассказывал он все это. Но когда, подняв палец и иаклонив голову набок, старый Шунг произнес нараспев свой обычный зачин: «Молчите!.. Умолкните все!.. Слышите, люди, это поет ручей Тхиом… И та река бежит мимо деревни славного Ту, а потом впадает в огромную реку без берегов, люди из племени кинь называют ее морем…» — все замолчали, уставясь в лицо рассказчику. И с изумленьем услышали, как журчит в ночи ручей, словно было это впервые.

А Нуп все лежал и думал. Пришелец из племени кинь… Ну, поднялся он в горы, что дальше? Кто он? Брат Кэм?.. А может, Зунг, командир отряда?.. Вправду ли это человек дядюшки Хо? Прошло три года с лишком, и Нуп с каждым днем все яснее понимал сокровенный смысл истории о мече славного Ту. Он ждал, не объявится ли волшебный клинок? Не придут ли люди из племени кинь, посланцы дядюшки Хо?

Наконец человек из киней поднялся сюда, в горы. Но кто он такой? Да, старый Па прав, лучше ему не встречаться с незнакомцем… Но если не он, кто тогда пойдет на это свиданье? А вдруг дядюшка Хо прислал человека и нему, к Нупу? Дядюшка Хо зовет его, а он не откликнется… Нет, надо идти! Земляки ждут не дождутся посланца с равнины… Кому же, как не ему, человеку Партии, встретить его первым…

На другое утро Нуп ушел в лес Баланг. С ним отправились четверо парней, и среди них Гип. У каждого было по доброму самострелу и колчану, полному отравленных стрел. Если француз надумал устроить им ловушку, они славно его попотчуют.

* * *

Нуп повидал человека из племени кинь в Баланге и вернулся домой. Больше всех об этой встрече рассказывал Гип. Вот как описывал он выходца из киней на деревенском сходе:

— О-о, этот кинь — прекрасный человек… Каков собою? Обличьем, пожалуй, схож с нами, бана. Только вот у самой ноздри шрам — вроде когда-то давно был ранен. Глаза добрые, черные-черные. Говорит совсем мало… Как одет? В черной рубашке и штанах, по-простому без всяких там красот. На ногах сандалии из резины, а резина эта с колеса машины, на ней ездил француз… Острижен совсем коротко, ни усов нет, ни бороды.

Парод спросил, а что говорил кинь. Но тут Гип распространяться не стал.

— Это, — отвечал он, — вам скажет Нуп.

— Как звать-то его? — спросил старый Па.