Страна поднимается

— Ты чего бежишь?.. Чего бежишь?..

Оба, задыхаясь, не слышали друг друга. Не скоро еще у Нупа умолк звон в ушах, растаяла рябь в глазах. И тут он увидел: парень из Харо глядит на него с мольбой и лопочет:

— Не надо… Не убивай меня!.. Это француз!.. Он силком взял меня в проводники… Я не хотел… Не хотел… Не убивай меня…

На виске у Нупа вздулась фиолетовая жила. Ему теперь все было ясно. Крепко держа парня за руку, он почувствовал, как к горлу подкатил горький ком.

— О, проклятый француз! — крикнул он, — До чего ж ты коварен и лют! Заставил людей Харо указать тебе дорогу в Конгхоа. Сам напал на нас, а людям Харо внушил: бойтесь людей Конгхоа. Они ненавидят вас, не простят никогда и поклялись перебить всех до единого… Проклятый француз! По твоему наущенью год назад люди Харо напали с копьями на Конгхоа. И теперь они, повстречав земляка из Конгхоа, боятся его больше, чем тебя, окаянного. О, отчего гадючья пасть твоя источает столько яду?..

Нуп говорил и говорил чуть не до вечера, покуда парень из Харо не избавился от своих страхов. Он обещал, вернувшись в деревню, поговорить с прежним старостой Харо, чтобы тот завтра утром увиделся с Пупом на своем поле. Потом парень ушел. Нуп решил было вернуться на ночь в Конгхоа, но побоялся, как бы не опоздать сюда к завтрашнему утру, не прозевать старосту. Пришлось ему и на этот раз ночевать в лесу. В полночь он слышал, как прошло мимо стадо слонов. Набивая брюхо, они с треском выдирали из земли целые деревья и громогласно трубили. Часть прошлой ночи Нуп просидел на дереве, но теперь лезть на дерево не решился и спрятался в каменную пещеру. Холодное дыхание камня пронизывало все тело, леденя позвонки, пробирая до кишок. Он сунул ноги в груду сухих листьев, лег и задумался. Года три с лишком назад он отпустил пять человек из Конгхоа, пожелавших уйти в крепость Харо, под начало француза. Француз убил тогда четверых. Нынче он снова позволил тридцати землякам вернуться под руку француза в эту же крепость. Но нет, на сей раз он действовал не наобум: среди тридцати ушедших в Харо не было ни единого молодого парня — одни старики и женщины. Да и потом, он решил отправиться следом за ними и не спускать с них глаз. Чтобы при первой возможности выручить не только этих тридцать человек, но еще и восьмерых, захваченных прежде. Освободить их и увести всех назад, в Конгхоа. Как это сделать? Ему и самому пока не было ясно. Но их надо освободить во что бы то ни стало… Скоро, надеялся он, уже рассвет. Но ночь почему-то тянулась бесконечно. Дул ветер, капли оседавшего тумана падали, стуча по засохшим листьям. Нуп сел и, прислонясь спиной к камню, стал ждать. Ждал он долго. Но, как и в прошлую ночь, когда начала заниматься заря, он, сморенный усталостью, уронил голову на камень и забылся сном. Какая-то птица спустилась из поднебесья и закричала. Пронзительный крик ее разбудил Нупа. Солнце уже сияло вовсю…

Незадолго до полудня он встретился с прежним старостой Харо. Нуп знал его довольно давно. Увидав Нупа, тот остановился, потом сделал шаг, другой, третий и вдруг заплакал в голос.

— Ах, Нуп, беда!.. Горе горькое… Люди Харо и сами-то не хотят больше здесь оставаться… Зачем же ты, Нуп, еще тридцать земляков своих сюда послал?..

Нуп до крови закусил губу, чтобы не заплакать.

— Я!.. Да не посылал я их, дядюшка… Ну, а как они там, расскажите. Я с гор спустился, вон какой конец отмахал, чтоб узнать…

Они уселись рядышком за густыми зарослями родомирта, у дальнего от дороги угла поля. Нуп, опершись щекой на руку, слушал рассказ старика из Харо о недавно попавших сюда тридцати восьми его, Нупа, односельчанах. Низкий голос старика звучал гулко и отрывисто. Слушая его, Нуп безотчетно бил пальцем ноги по угловатому камню, бил с такой силой, что едва не сорвал ноготь; из-под него проступила кровь, но Нуп не чувствовал боли. Лицо его посерело. По щекам текли слезы.

— Хватит, дядюшка… Дальше не надо!..

Голос его дрожал. Он вытер слезы.

— Да нет, продолжайте… Хочу узнать все… Говорите, говорите…

Старик снова начал неспешное свое повествованье.

Лишь сегодня, впервые за пять лет, Нуп узнал толком о страданьях и бедах людей бана, согнанных французом сюда, в «новую деревню». Наверху, в горах, только и слышишь, бывало: у тех, кто ушел к французу, соли вдоволь, полно разной одежки. Теперь все понятно. Да, соли вдоволь и одежки полно. Только у кого? В деревне Харо четыреста человек, а достаток в одном лишь доме — у старосты. Как же тогда прочий деревенский люд? Нет, нет у него соли приправить еду, да и одеться не во что. Француз из деревни никого не выпускает. Утром только после того, как часы у француза прокричат восемь раз, он открывает ворота и выпускает народ в поле. Под вечер, когда часы прокричат пять раз, все обязаны возвратиться, ворота запираются. Люди живут в загоне, как свиньи да буйволы. Круглый год во всякое время гоняют их на работы. Посадят на самобеглые повозки железные и везут на земли француза — плантациями зовутся — в Плейку, в Биенхо или Датхоа. Пробудет народ там месяц, а то и два, вернется — все хворые, слягут и не встают; трава тем временем на полях вымахает выше риса. Есть нечего — голод. Девушек деревенских француз, почитай, чуть не всех перепортил. Уведет к себе, а как отпустит, болеют бедные, маются. Иные, бывает, разорвут юбку, обернут полосу вокруг шеи, перебросят через ветку манго, что растет посреди деревни, да и удавятся насмерть. Молодых парней француз угоняет силком в войско, увозит кого в Банметхуот, кого в Конгтум или Ламвиен… А месяц назад француз заподозрил одного человека: тот, мол, ходил в горы да виделся с «господином Мином»[17]. Пригнали его назад, избили чуть не до смерти, потом отрубили кисть руки. «Руку ему отрубили, — сказал француз, — чтоб неповадно было держать сторону господина Мина…». Старик почти ничего не знал ни о тридцати людях из Конгхоа, пришедших сюда недавно, ни о восьмерых, что были схвачены раньше. Слышал лишь: француз велел им ставить дома рядом с людьми Харо и расщедрился на малую толику соли, только соль эту брать никто не стал.

— Я хочу встретиться с кем-нибудь из них, — сказал Нуп. — Вы не поможете мне, дядюшка?

Старик думал очень долго. Наконец взял Нупа за руку и сказал:

— Что ж, ладно. Сегодня вечером на этом поле. Идет?

Наступил полдень. Нуп пристроился в густой тени под деревом, решив хоть немного поспать. Но сон не шел. Он снова подполз поближе к деревне Харо. В ярких лучах солнца она выглядела особенно бедно и неприглядно. Нуп встал, прячась за деревом, и долго глядел на нее. Слезы застилали ему глаза.

Вечером он ждал поодаль от условленного места. Забравшись на высокое дерево, он смотрел вниз, на поле. Вот кто-то вышел из леса, остановился на краю поля, огляделся вокруг и тихонько позвал:

— Эй, Нуп!.. Где же ты? Нуп!..

Да это голос старой Ху. Нуп почувствовал, будто внутри у него вспыхнуло жаркое пламя. Он соскользнул с дерева, не заметив даже, как ободрал до крови живот.

— Полно, матушка, не плачьте, — сказал он. — Мне ведь о стольком надо вас расспросить…

Но старая Ху задала вопрос первой:

— Что с Типом? Француз не застрелил его? Как схватили меня, он все гнался за ними. Почему не пришел он вместе с тобой?

— Нет-нет, с ним ничего не случилось. Здоров, все у него хорошо. Молодежь делает сейчас колья и шипы для ловушек, он у них за главного…

Старая Ху поведала Нупу: из восьмерых земляков, схваченных раньше, француз выпустил из тюрьмы только двоих. А всем, кто пришли сюда недавно по собственной воле, велел ставить дома и жить рядом с людьми Харо. И еще он хотел было выдать всем рис и соль, но земляки только головами качали, мол, не хотим, и не взяли. Все думают об одном — поскорее бежать, вернуться назад, в Конгхоа.

— Ну, а Ла, вы ее…

Старуха, не дослушав Нупа, заплакала в голос.

— Ла, она… Француз надругался над нею… — Слезы мешали старой Ху говорить. — До сих пор не отпускает… Держит у себя в крепости…

Нуп долго стоял молча. Ярость и боль, подкатив к горлу, перехватили дыхание.

Старуха присела на камень и сказала:

— Слушай, Нуп, мы хотим вернуться немедля. Ни одна душа не желает здесь оставаться. Будь что будет, надо бежать — хоть завтра. Пускай в горах нет соли, ничего, перетерпим… А тут… Сам видишь, Ла…

Нуп легонько положил руку ей на плечо.

— Пока еще рано, матушка, толковать о побеге. — Он старался говорить медленно и внятно. — Пусть люди берут соль, берут рис у француза. Главное — чтобы он ни о чем не догадался. А когда приспеет время, я спущусь и уведу вас отсюда.

Прямо среди ночи Нуп отправился в Конгхоа, условясь встретиться снова через день поутру. Он шел всю ночь. Не раз слыхал он, как где-то неподалеку тигр гнался по лесу за косулей. По он позабыл о страхе. Ноги его, не ведая усталости, шагали быстро и ровно. Он все обдумал. Да, пускай тридцать выходцев из Конгхоа потерпят еще немного, поживут под французом. Надо дождаться, пока он не выпустит всех восьмерых узников. А Нуп тем временем подготовит побег… Мысли так и роились у него в голове. Что, если француз пустится в погоню? Будем отбиваться… Поставим кругом ловушки…

В деревню он возвратился на рассвете. И тотчас отправился искать старого Па и дядюшку Шунга с Сипом. Они собрались и все утро толковали о важных делах.

— На ближайшее время, — сказал Нуп, — надо бы дядюшке Па с дядюшкой Шунгом взять на себя все деревенские дела. И приглядеть, чтоб заготовлено было побольше кольев да шипов, главное — ядовитых. Тут важна каждая мелочь. А сам я буду наведываться в Харо. Француз отравил своей ложью людей. Я должен открыть им глаза, объяснить все как есть. Иначе не пойдут они против француза.

…Лиеу едва успела насыпать в корзину Нупа пять чашек сухих кукурузных зерен, положить немного соломенного пепла, плодов лоиапг. Нуп забросил корзину за спину… И вот уже Лиеу стоит на пороге их дома и провожает глазами мужа. Вскоре он скрылся за зеленым пологом листвы. Но, уходя, он забыл сказать жене, когда надлежит высаживать рис в поле. Что же, не беда, она сходит и спросит у дядюшки Па. Так Лиеу и сделала.

— Я, мама, иду в поле, — сказала она свекрови.

— Как, дочка, не дожидаясь Нупа? — всполошилась та.

— Ничего. У него сейчас дела поважнее, а я пока начну — время-то идет…

Нуп вернулся в Харо. На этот раз старая Ху привела с собой Ла. Француз отпустил ее и еще троих земляков. В тюрьме осталось теперь только двое. Ла уткнулась лицом в ствол дерева и горько заплакала. Нуп погладил ее по волосам. В этом году ей исполнилось восемнадцать. Ах, сколько добрых, утешительных слов хотел он сказать ей, но почему-то не смог вымолвить ни словечка.

— Пусть глаза твои больше не плачут, сестрица… — только и произнес он наконец. — Знай, ты скоро спасешься, вырвешься из этого проклятого места.

* * *

Деревня Харо. С неба сеется мелкий унылый дождь. Ночь темна. Дует ветер. Шестеро человек сидят вокруг очага. Они не смеют раздуть чуть тлеющие угли, присыпанные золой. Француз из крепости запретил жечь огонь по ночам. Как увидит где свет, сразу стреляет. Днем-то еще тепло, а ночью холод пробирает до костей. Ла сидит, закутавшись по уши в одеяло, и все время перемешивает угли.

— Увы, — протяжно вздыхает старый Шринг, — наверно, поля на горе Тьылэй и люди на горе Тьылэй забыли о тех, кто томится здесь, у подножия.

Он роняет голову на подушку, белеют его седые волосы.

— Да и сама гора Тьылэй позабыла нас, — снова вздыхает он. — Позабыла совсем… Это правда… Зачем ей вспоминать нас? Разве мы, безумцы, сами не бросили ее, не ушли от нее на чужбину?.. Сколько раз отговаривал нас Нуп — раза четыре, нет, пять, а мы не послушали его… По заслугам и кара… Они не думают больше о нас, и они нравы…

Люди, сидящие вокруг очага, молчат, словно лишились дара речи. Слышатся негромкие всхлипывания. Кто, кто это плачет? Шестеро людей поднимают головы и глядят друг на друга. Плачут все шестеро.

Ах, как хочется сестрице Ла заговорить, облегчить душу, слова так и просятся на язык. Но можно ли говорить об этом?.. Правда, Нуп не сказал: держите все в тайне… А может, просто забыл напомнить?.. Если открыть секрет, не случится ль чего?

Но она больше не в силах молчать. Перекатывая с места на место багровый уголек, она долго глядит на едва тлеющий огонь, потом отбрасывает волосы со лба и говорит:

— Нет, гора Тьылэй не забыла нас. И ручей Конгхоа не забыл… Слышите, нас помнят…

Пятеро человек поворачиваются и глядят на сестрицу Ла. А она продолжает, точно говорит сама с собой:

— Нет, нас не забыли, о нас помнят… Даже среди ночи… в этот дождь и ветер… Там, в лесу, нас ждут… Ждут и жалеют…

— Кто? — спрашивают все пятеро в один голос. — Кто ждет нас в лесу?

— Человек, что спустился с горы Тьылэй.

— Но кто оп? Кто?.. Почему ты не хочешь сказать? Пе назовешь имени?

Нет, Ла не в силах больше сдерживаться. Она плачет навзрыд, бормоча сквозь слезы:

— Я скажу… Скажу… Это — Нуп! Слышите, Нуп… Едва мы пришли сюда, он явился следом за нами… Он прятался в лесу за полем Харо… Все разузнал и придумал, как нас спасти…

— И ты… Ты виделась с пим?.. Где, когда?

Ла рассказывает им все о своей встрече с Нупом: что говорил он, как велел поступать. Все шестеро, загасив огонь, сидят и шепчутся в темноте. Темно. Но они знают: у каждого из глаз текут слезы.

— Слушайте, люди, — повторяет на все лады старый Шринг, — помните: мы виноваты кругом перед Нупом… Теперь надо выполнить все его наставления… Прикинемся, будто во всем согласны с французом… И никому ни слова, будем хранить тайну… Ежели хоть словечко дойдет до француза… сам убью любого, своими руками.

…Дней через пять были отпущены два последних узника из Конгхоа. И волостной начальник Тю Ру держал во французской крепости такую речь: «Все эти тридцать восемь человек как мыши, взбежавшие до самого копчика отвесного шеста, — им некуда больше деваться. А нам не о чем тревожиться».

* * *

В непроглядном мраке, окутавшем деревню Харо, снуют люди. Их много, они торопятся. Но не слышно ни слова, ни звука. Разве что иногда звякнет, упав наземь, оброненная кем-то мотыга или котел. И люди тотчас замирают, не дыша. Тридцать с лишком пар глаз опасливо озираются в темноте. Наверху, в крепости, француз-часовой бряцает ружьем и кричит что-то по-своему. Но вокруг опять тишина, все спокойно. Невидимые во мраке ночные птицы хлопают крыльями над самыми головами людей. Исконные жители Харо спят, ни о чем не ведая.

Старая Ху и сестрица Ла ведут Нупа по деревне. Всюду, куда ни придут они, звучат приглушенные восклицания:

— Это ты, Нуп?!

— О небо, Нуп!.. Добрая ты душа, не забыл земляков из Конгхоа!

Чьи-то руки обнимают его. Кто-то плачет. Он высвобождается из крепких объятий, вслушивается в знакомые голоса и узнает каждого: дядюшка Шринг, сестрицы Хань, Ле, Тунг, братец Шонг…

— Полно, хватит плакать, — негромко говорит Нуп. — Перебудим всех жителей Харо, а там расчухается француз — и дело сорвется… Доброта моя здесь ни при чем. Разве могу я, человек Партии, вот так — ни за что ни про что — потерять тридцать восемь душ народу? А теперь помолчим, давайте трогаться! И помните, домой должны прийти все тридцать восемь человек — как один…

Люди с корзинами за спиной собираются на деревенской площади. Нуп пересчитывает их: тридцать четыре человека! Считает снова: опять только тридцать четыре. Пересчитывает в третий раз: то же самое.

— Куда подевались еще четверо?

В темноте шелестят встревоженные голоса, окликая друг друга:

— Шонг, ты здесь?

— А ты, Хань?

— Ле, где ты? Где?.. Ну-ка, давай сюда руку…

Все верно, четверых не хватает. Нет старого Оя с детьми. Он не хотел уходить с земляками, боялся: француз, мол, пустится в погоню и перестреляет всех до единого. Старый Ой так и сидит в углу своего дома вместе с тремя детьми.

— Дядюшка Ой, — тихонько зовет Нуп, поднявшись по лесенке, — дядюшка Ой, вы что, надумали не сегодня завтра напасть на Конгхоа?

В очаге, присыпанные золою, чуть тлеют угли. Отсветы их отражаются в глазах старого Оя, они как два красноватых огонька в ночи.

— Ну что ты городишь, Нуп? Чтоб я да напал на моих земляков из Конгхоа? Кто наплел тебе такое? Я бы убил его своими руками… Мне, мне идти против своих крови и плоти!..

— Если так, вы должны уйти с нами. Помните, кто всякий раз приводил француза в Конгхоа?.. Да, это были люди Харо. А думаете, им хотелось идти провожатыми? Нет, конечно. Но у француза за спиною ружье. Люди Харо покорялись силе. Подумайте сами: вы родом из Конгхоа, знаете каждую тропинку в горах. За вами первым явится француз с ружьем. Что тогда?..

Кто-то из сыновей Оя встает.

— Отец, — говорит он, — Нуп верно сказал… Я хочу идти с ним…

Старик берется за ручки корзины, отпускает их и хватается снова, потом опять отдергивает руку. Нуп заглядывает в корзину: мотыга, лопата, топор, тесак, одежда — все собрано… Он поворачивается, идет к лесенке. Когда он ступает на самую нижнюю ступеньку, в доме слышится какой-то шорох, потом старый Ой окликает его:

— Нуп!.. Эй, Нуп!.. Я иду с вами… Мы идем все четверо… Скажи только, за нами будет погоня?

Нуп оборачивается, на лице у него ширится улыбка:

— Давайте-ка, дядюшка, я понесу вашу корзину… А насчет погони не беспокойтесь, земляки поставят на дорогах ловушки. Этим делом заправляет сам дядюшка Па.

Тридцать восемь человек уходят из деревни Харо. Заграждения позади. Нуп заранее перерезал колючую проволоку. Люди глядят ввысь, на небо. Далекая звезда опускается к вершине горы: да ведь это гора Тьылэй! У подножия ее бежит ручей Конгхоа, там раздается в домах привычный плач новорожденных детей. А дома эти стоят в деревне Конгхоа. Сколько раз сжигали ее дотла, а она восстает из пепла, становясь вместилищем людских радостей. Там поет торынг Гипа, и трели рожка дингнам сливаются с голосами женщин, распевающих песни на лесном поле. Там люди любят один другого и помогают друг дружке; а рис на полях — честь и хвала Нупу, научившему земляков сеять его пораньше, — колосится обильнее и щедрее, чем прежде. Да, живется там сейчас нелегко, но придет время, поднимутся туда брат Кэм и солдаты дядюшки Хо, и жизнь пойдет счастливая, как в сказке. А пока нелегок жребий деревни Конгхоа, наседает на нее враг. Вот она какова, их родная деревня! Те, кто промаялись месяц в «повой деревне» Харо, знают теперь цену всему… Старый Ой вдруг заплакал. Ах, как хочется поскорее вернуться в Конгхоа. Шире шаг! Поторопитесь, соседи. Быстрее взбирайтесь на кручи. Когда наконец мы достигнем ручья? Когда же войдем в деревню? Нет, это было помраченье рассудка! Как мог допустить я мысль о том, чтоб остаться в Харо, не вернуться домой вместе со всеми?

О небо, если б не Нуп, не едать бы мне больше плодов старого дерева манго, что растет на околице Конгхоа, укрывая от зноя мой дом…

Вот и кончается ночь. Светает. И тут беглецов на дороге встречают пятьдесят односельчан. Их привел старый Па. Нежданная радость! Обнимутся истосковавшиеся в разлуке люди, потом разожмут объятья и вдруг снова кидаются друг другу на грудь.

— Ну, хватит, хорошего понемногу, — говорит Нуп. — Скорее в деревню, там наговоримся…

Дядюшка Шринг с Сипом, став впереди цепочки, уводят людей в Копгхоа. Старый Па, Нуп, Гип и еще десяток парней задерживаются ненадолго. Шагая следом за длинною вереницею ходоков, они то и дело останавливаются, ставя ловушки с отравленными шипами и остро отточенные бамбуковые колья на всех дорогах и тропах, ведущих в Конгхоа. В полдень раздаются выстрелы: француз гонится за беглецами. Вскоре шестеро вражеских солдат угодили в ловушки, напоролись на колья. И пришлось им, не солоно хлебавши, уйти восвояси…

Деревня Конгхоа — все девяносто человек — в сборе.

Поздно ночью Нуп и старый Па — ничего не поделаешь — снова обсуждают деревенские дела. Да, долго еще надо биться с французом, долго и трудно.