Страна поднимается

И Нуп понял — ничего не поделаешь. Старый Па мудрее всех в деревне, он всегда нрав. Если уж он с чем не согласен, само собою, ни один человек своего согласия не даст.

Значит, в этом году опять голодать!

А тучи летели по небу. И отчего это повелитель туч разражается дождем так рано, в четвертом месяце? По ежели все голодать да голодать, как тут одолеешь француза? Пуп разжег огонь и сидел у очага всю ночь. Лиеу ворочалась с боку на бок, потом спросила:

— Нуп, ты не хочешь спать?

— Не до сна мне, снова идет голод! А ты спи, спи…

Лиеу глядела на мужа, ничего не понимая. Не находя слов, она прижала к груди ребенка, но заснуть уже не могла.

Нуп раздул огонь поярче. Над очагом взвились искры. Он выглянул за дверь: непроглядная тьма. Тучи сгрудились, госпожи звезды закрыты все до единой.

— Нет, нельзя! Ничего не выйдет!

Лиеу вздрогнула и спросила испуганно:

— О чем ты, Нуп?.. С кем ты там разговариваешь?

Не отвечая на се вопрос, он отрезал, словно приказание отдал:

— Спи давай! Завтра встань пораньше, приготовь мне поесть. Пойду расчищать поле…

— Но ведь едва начался первый месяц!..

— Хватит болтать! — оборвал он ее. — Сказано, завтра пойду…

Наутро он и впрямь пошел вырубать на делянке деревья и кустарник. Мать заплакала, но Лиеу пошла вместе с мужем. Им встретился старый Па.

— Куда это вы? — спросил он, улыбаясь. — Неужто не пойдете на оленя? Нынче самая на него охота. Видите желтые листья? Первое лакомство для оленей: как сойдутся в лесу — видимо-невидимо!

Нуп остановился.

— Нет, дядюшка Па, мы идем вырубать лес под наш-ню. А иначе голоду конца не будет, и придется деревне Конгхоа вернуться назад да отдаться на милость француза. Я иду и поле первым. Если уж небо покарает кого, пусть я первым и умру. А помилует, оставит в живых, через год всей деревней раньше начнем работы.

Старый На вернулся обсудить случившееся с дядюшкой Шунгом.

— Нуп совсем рехнулся, — сказал он. — Ноля неба ему нипочем. Надо бы вам за него помолиться, пропадет ведь.

Дядюшка Шунг покачал головой.

— Тут никакие молитвы не помогут, — грустно сказал он. — Издревле и доныне никто не осмеливался на такую дерзость. Он что, спятил?

Старый Па сидел молча. Потом по морщинистым щекам его побежали слезы. Он не стал вытирать их.

— Пуп думает о нас всех, обо всей деревне, — сказал он, — вот и решился на такое кощунство… Ах, Нуп! Бедный Нуп…

В деревне все, кого ни возьми, жалели Нупа. Один лишь Гип, этот никчемный бездельник, не ведал, что такое страх божий, — последовал примеру Пупа. Разве не Нуп дал ему, пропадавшему от голода, рис? И он с тесаком в одной руке и рожком в другой пошел, как и Нуп, расчищать пашню в первом месяце года!

Чудеса: из троих святотатцев — Нупа, Гипа и Лиеу — никто не умер. Небо на сей раз склонилось к самому худшему: разразилось проливными дождями уже в третьем месяце. У всей деревни пропали расчищенные, выжженные делянки. Только нолям Нупа и Гипа, раньше прочих возделавших землю и высадивших рис, ливни оказались нипочем. Урожай созрел добрый — всего собрали они более пятисот корзин[16] зерна. И — когда на рисе, когда на похлебке — вся деревня вместе с Нупом и Гипом пережила голодное время.

На другой год Нуп опять рано вышел в поле. И снова оплакал его дядюшка Шунг:

— Небо пощадило его единожды, во второй раз милосердия не жди.

Но пришлось ему вскоре лить слезы но всем и каждому: люди всем миром отправились в поле вслед за Пупом в первом месяце года!

И в этом году деревня была сыта. Гип снова звонко выстукивал по деревянному боку гулкоголосого гунга: тум-тум… тум-тум-тум… Он всюду ходил за Пупом как тень. И мать сказала ему:

— Ты, сыпок, небось решил стать хвостом Нупа?

— А вам, мама, — засмеялся оп, — разве не хочется быть сытой?

— Почему же не хочется?

— Хочешь быть сытым, бери во всем пример с Нупа.

Деревня была сыта…

* * *

Предвечерний ветер сквозит по лесу. Поднимаясь с полей к вершинам гор, он песет с собою сладкий дух созревшего риса. Дух этот знаком лесным кабанам. Носы их дрогнули, заходили из стороны в сторону. Вот уже года три или четыре не спускались кабаны на поля Конгхоа. Наверно, десятки и десятки раз господин месяц округлялся до полной луны, и она снова шла на ущерб с той поры, как они напоследок прошлись по этим полям, не увидав там и человечьей тени, не слыша звуков водяного торынга! Длинными своими клыками они обрушили тогда угол высокой изгороди и ринулись на поле. Они рыскали взад-вперед, принюхивались, фыркая и сопя, и снова обегали поле из конца в конец. Но сколько ни искали — нигде не нашлось и зернышка риса… И они ушли из тех мест за дальние чащи. Они голодали…

Сегодня, учуяв приманчивый запах риса, которым дышал предвечерний ветер, они изготовились и стали ждать, покуда ночной мрак, притаившийся за дюжими стволами деревьев, не просочится наружу и не окутает непроглядною нелепой леса и горные кручи, затмив даже свет оживших было на небе госпож звезд. И, дождавшись наконец, двинулись наугад вниз по склонам к рисовым полям Конгхоа…

Гип знал: раз созрел добрый урожай, лесные кабаны непременно пожалуют отведать сладкого риса.

— Надо, — сказал он Пупу, — смастерить водяной торынг, звуки его отпугнут кабанов.

— Верно, — отвечал Нуп. — У тебя, Гип, золотые руки. Вот и займись этим, ладно? Да научи и других парней делать торынги. Поставим-ка их побольше, в деревне сразу станет веселее…

Водяной торынг, он похож на обыкновенный. Его собирают из ловко просверленных отрезков бамбукового ствола — длинных и коротких, стягивая их лианами. Готовый торынг несут к ручью, туда, где отвесно низвергается водопад, и привязывают под водопадом «голову» сю к одному камню, а «хвост» к другому, стволики бамбука, длинные и короткие, располагаются но течению. Вода, падая с высоты, подхватывает торынг, приподнимает, и длинные стволики под ударами ее восклицают: «Дум-дум!., дум-дум!..» А вода, ударяясь о камни на дне, прыгает вверх и бьет теперь снизу по коротким стволикам, ноющим на голоса громче да и приятней, чем под рукой человека. Вот так день и ночь играет вода на торынге. Ведь у ручьев и речек прав точь-в-точь как у Гипа: дай нм только поиграть да потешиться своею музыкой. А сам-то Гип иной раз и о еде забывает, сидя на берегу и слушая напевы ручья… Ежели где на полях созрел рис, тут самое место водяному торынгу. Дикие кабаны пугаются его звуков. Выходит, ручей нас и музыкой развлекает, и поля за нас караулит. Наверно, года три или четыре не рос здесь рис, и кабаны не приходили сюда из леса. Гип голодал, да и все, кто помоложе, голодали — некому было ходить присматривать за водяным торынгом. Ручей разорвал лианы и унес плясавшие на волнах бамбуки далеко-далеко, в реку Ба. А в Конгхоа не слышно стало торынга…

Но в этом году…

Нынче вечером лесные кабаны спустились с гор Тьылэй, под копытами их ветка не хрустнула, не зашелестела травинка. Кабаны прислушивались, принюхивались. И дойдя до верховья ручья, вдруг остановились. Уши их насторожились, поднялись. Что это: в безлюдной безмолвной ночи поет водяной торынг! Багровые огоньки их глаз уткнулись в землю. Они были ошарашены и растеряны. А голос торынга звучал все выше и громче. Потом он сам собою умолк. Но вскоре раздался снова, мощней и раскатистей прежнего. Звуки торынга стали торопливей и яростней. Кабаны всполошились: нет, люди Конгхоа не умерли, они живы! Это их водяной торынг по ночам караулит поля. Не сломать теперь изгородь, не ворваться на лесные делянки, не поесть спелого риса! Глаза их потускнели, они повернули вспять и с шумом устремились вверх по склону. Кабаны боялись людей…

Бежавших в страхе голодных кабанов встретил на лесной дороге Гип. Он вслед за Нупом шел в горы искать плоды лопанг.

Плоды эти в горах растут во множестве, как дикие травы, но раньше люди о них и не ведали. Пуп видел: земляки, давно уже вместо соли евшие пепел, ослабли и сникли. И он, что ни день, искал, не найдется ль в горах лучшей замены соли. Какие листья ни встретит — непременно отведает. Напал однажды на ядовитые побеги; рвало его, чуть не помер. Лиеу, держа его голову у себя на коленях, отпаивала мужа целебным отваром и тихонько плакала. Оправился Нуп; считанные дни прошли, а он снова ушел на поиски. В конце концов удалось ему отыскать эти плоды лопанг, солоноватые и терпкие, вкусом много получше золы с пеплом. Нашел он лопанг, выкопал с корнем да пересадил на свое поле — пусть растет, кормится. Подрос лопанг и, обвившись вокруг сван полевого домика, потянулся ввысь. По утрам, выйдя в поле, Нуп по забывал подойти глянуть, растет ли лопанг; черпал воду из ручья и поливал его — пусть попьет досыта. Радовался Пуп в душе несказанно! Теперь есть лопанг, и жизнь в деревне пойдет куда веселее. Иной раз ему даже казалось, лопанг повкуснее соли…

Само собою, Гип сопутствовал Нупу и когда тот ходил драться с врагом — сначала в Ланьлане, потом в Сенга. В первый раз парни уложили из самострелов и придавили камнями пятнадцать солдат неприятеля. Но сама деревня в Ланьлане стояла уж больно высоко; оттуда до поля, бывало, пока дойдешь… Пришлось покинуть эти места и перебраться на гору Сенга.

Уже во второй раз, в Сенга, француз, приметив соломенное чучело на делянке Нупа, решил: вот они, люди. И залопотав свое «авансе», кинулся брать пленных. Тут-то в ловушках шипы да колья проткнули еще восемь солдат… Но и в Сенга земля оказалась плохой. Деревенский люд захотел оттуда уйти на новое место.

* * *

Откуда-то снова и снова подает голос птица пороток. Услышишь ее песню, сразу вспомнишь добродушный ручей Конгхоа, огибавший подножие горы: вспомнишь тамошнюю землю, щедрую, тучную — возьмешь ее в горсть, потом хочешь бросить назад, а она так и липнет к ладони; вспомнишь тенистое дерево манго, на ветках его гнездились птицы, с первыми лучами утра приносившие корм птенцам. И чувствуешь: в сердце поднимается неодолимое желание — вернуться, поскорее вернуться в родные места!

Нуп стоит у околицы и слушает ветер, долетающий снизу, от подножия. А хорошо бы возвратиться туда. Ведь это теперь вполне возможно. Да и чего бояться? Разве люди не научились рыть волчьи ямы, ставить ловушки — с длинными ли, с короткими ли шипами и кольями? Разве не умеют прятать смертоносные острия на деревьях, устраивать «колючий дождь»? Не ладят могучие луки-самострелы, выпускающие разом по пять стрел, или новые ловушки-камнеметы, что сами, без человека, дергающего веревку, обрушивают на врага грохочущую лавину? Этого мало — земляки при нужде построят в одночасье и тайники, для риса ли, для укрытия ли стариков и больных. Главное сейчас — обзавестись землей получше, чтобы всегда есть досыта. Нуп спрашивал об этом у старого Па и у деревенского схода. Все согласились с ним.

…Три года подряд забирались они все выше и выше в горы, а теперь девяносто человек из Конгхоа спускаются вниз, к подножию. Они возвращаются на землю своих дедов, чтобы заново поставить там деревню, а если что — и дать на ней бон врагу. Француз загнал деревню Конгхоа в горы, но она не погибла там. Она возвращается, став сильнее, чем прежде.

* * *

Гука старой женщины сжимает рукоять затупившегося тесака. Лезвие ходит взад-вперед по разрубленному стволу бамбука — медленно и упрямо. На дворе дует ветер и сеется дождь. По-прежнему нет соли, и француз то и дело стращает и тревожит их. Но наверняка нет такой силы, чтобы могла остановить старческую руку, строгающую и режущую бамбук. Все новые и новые колышки падают на пол. Заострив их, старуха складывает колышки ровной стойкой у по]'. Вот она кладет сверху еще одни колышек, поправляет рукой стопку, потом, пошарив пальцами по полу, поднимает повое колено бамбука. И снова правая ее рука сжимает рукоять затупившегося тесака, опять упрямо и неспешно движется взад-вперед лезвие. Который уж колышек ложится в стопку — разве упомнишь… Щербатый тесак, защемленный расколотым бамбуком, скрипит, визжит, словно по точильному камню. И всякий раз, стоит старухиной руке остановиться, из соседнего дома и из дома, что подальше и еще дальше, слышится точно такой же скрип и скрежет. Вняв уговорам Пуна, вся деревня взялась строгать и оттачивать колья и шины. Старики, старухи, малые дети сидят за работой…

В полночь Тун повел Гипа и Сипа но деревне. В каждом доме забирали они готовые шипы и колья, а потом со всем этим грузом направились в лес к помеченному Туном дереву. Дождь перестал. Под деревом спрятан был плотно закупоренный узкогорлый кувшин. Туи довольно долго стоял на месте, выясняя и проверяя, откуда дует ветер. Затем все трое уселись с наветренной стороны, и Тун откупорил кувшин. При сумеречном, неясном свете каждый брал колышек и, опустив в кувшин, осторожно обмакивал острие в смолистый сок дерева тангнанг. Когда все шины и колышки были обмазаны ядовитым соком, Тун с великой осторожностью уложил их в корзину. Всему этому не раз и не два обучал его Нуп: он говорил и чертил на земле, указывая Туну, где сидеть, когда дует ветер, как держать колышки, погружая их и кувшин, чтобы предохраниться от яда. Стоит испарениям сока тангнанг попасть на лицо, оно тотчас распухнет, и через день-другой человек умрет. Деревенские старики строго-настрого запрещали Пупу собирать ядовитый сок — ведь нет ничего опаснее этого. Но Нуп, всей душой ненавидя француза, рискнул жизнью и, уйдя в лес, вернулся с соком тангнанга…

Дремавший в ночи петух вдруг пробудился, вспомнив о солнце, и громко закукарекал. Но солнце еще крепко спало. Стояла кромешная тьма. Трое друзей возвращались восвояси. Первым шел Тун. В этом году он, как говорится, начал входить в возраст: от рожденья его и доныне старый Па шестнадцать раз, по его подсчетам, расчищал землю под пашню. Вырос Тун проворным и ловким, в лице его заметней всего был подбородок — волевой, угловатый, точь-в-точь как у отца. Везде и всегда старался он быть поближе к Нупу…

Гип шел последним. На сердце у него лежало тяжкое бремя. Увы, по его вине на деревню обрушилось несчастье. С тех пор как люди вернулись на свою исконную землю, они дважды отразили француза и ели всегда досыта; французу теперь не под силу отнять у них рис, угнать буйволов и свиней. Молодежь возомнила себя чуть ли не всемогущей, а француза ни во что не ставила. Особенно Гип. Он повторял всюду:

— Настигнешь тигра в лесу, пустишь ему кровь раза четыре-пять, он и подожмет хвост. Француз ни за что не посмеет теперь сунуться в Конгхоа!

Однажды он вот так нее бахвалился, вдруг видит — Нуп. Спесь с него как ветром сдуло. Но стоило Нупу удалиться, он опять замахал руками, ноги притопывают да приплясывают. И вот десять дней назад Гни новел пятерых парней в дозор. Ну и, само собой, заладил:

— Настигнешь тигра в лесу, пустишь ему кровь раза четыре…

В конце концов подговорил всех пятерых пойти в лес нарвать плодов тхиентуэ — сваришь их, мол, одно объеденье. А тут, как на грех, француз нагрянул. В деревню-то он войти не осмелился, решил потоптать да выжечь поля. И здесь немало солдат на колья и на шипы напоролись. Но все же французу удалось схватить восемь жителей Конгхоа: старую Ху, мать Гипа; младшую сестру Лиеу, жены Нупа, по имени Ла; двух парней, Диня и Ана, и еще четверых стариков. Увели их солдаты в крепость, избили жестоко и бросили в тюрьму. Потом француз послал своего человека в Конгхоа объявить: если, мол, не придете, не сдадитесь в плен всей деревней, всех восьмерых заложников порешу. Народ деревенский стал требовать: пойдем покоримся французу, иначе нам своих не спасти. Сколько ни отговаривал их Нуп — все напрасно. И решено было: к французу уйдут шесть очагов — шесть семей, тридцать человек, все больше люди старые да хворые, и женщины с малыми детьми. Француз заставил их построить себе дома на том же месте, где жил народ из деревни Харо, окружил со всех четырех сторон колючей проволокой, а у ворог часовых поставил.

И сейчас, шагая по ночному лесу, Гип вспоминал мать и терзался, сознавая свою вину. Покрасневшие глаза его были полны слез. «Ах, мама, — думал он, — где ты сейчас? Наверно, плачешь, бедная? Что делать, как тебя спасти?.. Нет, нескоро теперь пойду я в лес за плодами тхиентуэ. Растопчу свой гулкоголосый тунг, разорву струны кэши… Я хочу поскорее снова пойти в дозор! Больше не подпущу француза к деревне…» Да только мать томится во французской крепости. А всего их там тридцать восемь — земляков из Конгхоа. Он едва не заплакал, но вспомнил, как смотрел тогда на него Нуп, и плакать не посмел. Нуп не обмолвился с ним и словечком, обратился сразу ко всем деревенским парням и девушкам.

— Когда мы бьемся с врагом, — сказал он, — деревня должна быть сплоченной, как один человек. Люди поверили вам, разве иначе смогли бы мы выстоять? Вспомните, в чем вы клялись землякам. А теперь, что теперь делать?

Парни, понурясь, молчали. Гип избегал Нупа, не смел глядеть ему в лицо. Нуп тоже не спал ночь, глаза у него покраснели. Он сказал:

— Сегодня ночью, Гип, ты пойдешь в дозор под началом Туна. Он скажет, что надо делать…

Если бы раньше Гипу сказали такое, вспылил бы, даже уши бы небось загорелись: «Это мне-то идти под начало к Туну? Мною, мужчиной, помыкать какому-то молокососу?!» Но сегодня Гип промолчал. Он сказал лишь:

— Я виноват, Нуп…

— Ладно уж, — оборвал его тот, — мне пора.

— Куда ты собрался?

— Пойду гляну на крепость Харо.

— А ты…

Но Нуп уже ушел.

Зачем, зачем Нуп отправился в Харо? О небо, если француз схватит его, Гипу и вовсе не избыть своей вины!

* * *

Под вечер тридцатого числа, когда тридцать жителей Конгхоа уходили в Харо, согласившись жить там под пятою француза, Нуп стоял у околицы и глядел им вслед, покуда по стемнело. Он не сказал никому ни единого слова.

Вечером Нуп вернулся домой. Лиеу мыла голову маленькому Хэ Ру, а тот сердито теребил свою набедренную повязку. Жена глянула на Нупа и впервые заметила на лбу у него морщины.

Наутро он встал очень рано и, взяв самострел, вышел из дома.

— Куда ты? — спросил его старый Па.

— Я, дядюшка, человек Партии, — отвечал оп, — и должен разделять судьбу моих земляков. Я думал всю ночь и решил идти в Харо. Погляжу, как вернее взяться за дело и выручить наших людей. Я крепок, дальний путь мне нипочем. Вы, дядюшка, уже стары, оставайтесь здесь, возьмите в свои руки все дела…

От Конгхоа до Харо день пути. Дойдя до места, Нуп вынужден был спрятаться на горе. Француз-часовой долго расхаживал вдоль заграждения, потом остановился и внимательно оглядел окрестность. Наконец он вернулся в крепость. Пупу хотелось броситься на него и убить. Но он взял себя в руки.

— Ладно, — прошептал оп, — сперва я выведу отсюда тридцать восемь человек целыми и невредимыми. А потом пристрелю тебя, гад!

Спустилась ночь. Пришлось улечься спать в лесу. Ночью в чаще повсюду — на земле, на деревьях — светятся сотни, тысячи глаз. И все они глядели на Нупа. Он знал, это сухие листья, по ночам они просыпаются: им хочется еще хоть раз увидеть небо. Так говорит старый Шунг. Но иногда Нуп приглядывался, и ему казалось, будто это глаза тигра. Падавший с неба холодный свет звезд лился в уши, затекал за спину. Нуп попятился за ствол большого дерева и, готовый к прыжку тигра, натянул тетиву. Но тигр застыл на месте, не сводя с Нупа глаз. Налетел порыв ветра. Глаза зверя заходили из стороны в сторону… Нет, никакой это не тигр! Просто сухие листья…

Но попозже и вправду явился тигр. Сперва послышался резкий отвратительный запах. Пуп весь похолодел. Перед ним промелькнула мгновенно запомнившаяся с малолетства картина: человек, растерзанный тигром. Он решил было бежать. Пет, это верная смерть! А он не имеет права, не может сейчас умереть. Нуп постепенно пришел в себя. Теперь уж он не умрет. Он сидел молча, затаив дыхание. Тигр явно еще не учуял его. Под лапами зверя зашуршали листья. Потом громко хрустнула сухая ветка. Резкий запах вроде ослабел. А время все шло. Может, тигр вовсе ушел? Нуп нагнулся, подобрал с земли камень и швырнул его наугад в темноту. И ответ — ни звука. Значит, тигр ушел… Всю почт, мысли Пупа не знали покоя, он готов был в любую минуту встретить неведомую опасность. Когда наконец, сломленный усталостью, он привалился к дереву и задремал, звезды уже угасли — одна за другой, и холодный утренний ветер, кружившийся меж стволами, зашелестел в кунах тростника.

Рассветало. И это было прекрасно: по утрам здешний люд обычно выходит в горы. Тут уж наверняка встретишь кого из деревенских.

Он терпеливо ждал, но никто не появлялся. Одолевал голод. Пришлось надергать вокруг лесных кореньев и заморить червячка. В полдень он подполз поближе к деревне Харо и притаился в кустах. Деревня молчала. Высились разморенные зноем десятки соломенных крыш. Нигде ни души. К вечеру Нуп вынужден был вернуться на гору и провести там еще одну ночь. Па другой день какой-то человек, выйдя из деревни, направился в поле. Пуп, сидевший в кустах, разглядел его в лицо: нет, это явно не его земляк. Значит, житель Харо. Впервые за пять лет видел Нуп человека из деревни, куда француз сгонял народ со всей округи. Был он еще молод, в драной набедренной повязке и разорванной рубахе, на шее болталась какая-то вещица, окрашенная вроде в два цвета — синий и красный. Изжелта-бледный, он шел, понуро глядя под ноги.

«Целых пять лет прожил под французом, а только и сподобился этой штуки на шею, — подумал Нуп, — да драной одежки. Ох, люди, люди!.. Выйду-ка я, остановлю его, расспрошу… Только не случилось бы чего. А ну как выдаст меня французу? Да нет, вроде непохоже… француз-то вон до чего парня довел. Видать, и сам он его не жалует…».

Нуп вышел из-за куста. Парень из Харо, вздрогнув, обернулся, оглядел его с головы до пит и, по всему судя, собрался дать деру.

— Постой, — сказал Пун, — Это я, твой земляк из Конгхоа… Спустился сюда с горы, вижу, ты идешь. Дай, думаю, расспрошу человека…

Но нарепь, заслышав слово «Конгхоа», вдруг побелел и, ошалело глядя на Нупа, забормотал:

— Ты… Ты с гор спустился?..

Потом перевел взгляд на самострел. В глазах его промелькнул ужас. Он бросился бежать.

Беда! Добежит до деревни, нашумит — все откроется. Нуп со всех ног кинулся в погоню. Увы, во рту у пего, почитай, два дня не было ни крошки, ноги ослабли, спотыкались о камни и раз пять чуть не подвели его — Нуп едва не рухнул наземь. Деревья на обочинах тропы как нарочно тыкали ветками в лицо. Впереди ничего не было видно. Но он, стиснув зубы, бежал изо всех сил. Шатаясь, добежал до ручья. Вдруг перед ним мелькнула рубашка беглеца. Нуп прыгнул с берега вниз и, настигнув парня, крепко ухватил его за набедренную повязку.