Страна поднимается

— Ладно, — сказал он, — как ни крути, а надо подкормить Гипа. Нам, того и гляди, с французом воевать, нельзя, чтобы люди помирали с голоду. Через денек-другой схожу в лес, накопаю клубней май, овощей диких соберу — чем не еда.

— А почему ты не поговоришь с Типом? — спросила мать. — Пусть сам нароет клубней, овощей соберет и ест.

— Изголодался он, где уж тут по лесам ходить. Вот подкормим его, скоро и сам пойдет в лес. Научу клубни копать.

Нуп отнес Гипу четыре горшка с зерном…

А голод день ото дня все усиливался. В деревне по целым дням ни души. Соседи — все до единого — собьются по трое, по четверо и уходят в лес искать клубни май, дикие овощи, съедобные листья. В прежние годы голод еще можно было выносить. Но нынче, без соли, вся эта зелень не лезет в горло. Да и ближайший лес оскудел: едва ли не все клубни вырыты из земли, овощи, листья съедобные сорваны. Изволь теперь отправляйся в дальние леса, да и там, бывает, нечего взять, кроме зеленых побегов бамбука.

Рис в доме у Нупа — запаса его должно было хватить на два месяца — через месяц почти иссяк, ведь он делился зерном не только с Гипом, но и с другими голодными, помогал малым детям. А тут еще мать наелась с голоду лесных трав и едва не померла. Лиеу, голодной, ослабевшей, невмочь стало даже носить за спиною сына. А он все плакал и плакал…

Но вот что больше всего тревожило Нупа: молодые парни, ослабев от голода, и вовсе не ходят в лес искать пищу; давно пустует караульная вышка на вершине горы. И пришлось Нупу со старым Па весь остаток своего риса отдать голодным парням. А те, набравшись сил, снова стали обходить дозором луки-самострелы, частоколы, камнемет. На караульную вышку Нуп взбирался теперь самолично и сидел там весь день, наблюдая, не подходит ли оттуда француз. Маленький Тун — он очень привязался к Нупу — тоже карабкался на гору и усаживался на вышке. Так и сидели они рядышком и глядели вниз, туда, где у подножия, поблескивая на солнце, змеилась речка Датхоа.

— Вон там была раньше наша деревня, — Нуп указывал пальцем на лежавшую у подножия низину. — Видишь? Там, где зеленеет тростник.

— А когда мы вернемся туда? — спрашивал Тун.

— Когда станем посильней, чем сейчас… Да, ждать еще долго, Тун.

* * *

В двенадцатом месяце хлынули проливные дожди. Деревья падают и падают в лесу, из-за валежника не стало ни троп, ни дорог. Ручей, сбившись с пути, неприглядный и мутный, скачет с уступа на уступ. Дни стоят ненастные. Набедренные повязки парней, юбки у девушек истрепались вконец. Вот и приходится парням стягивать волокнами лиан свои повязки, чтоб ветер вовсе не изодрал и не унес их. Девушки тоже латают волокнами лиан лохмотья юбок, но они все одно расползаются, и при ходьбе изволь ладонью прикрывать дыры спереди и сзади. Девушки, нашедшие суженых, парни, влюбленные в девушек, не смеют встречаться друг с дружкой, стыдясь надетой на них рвани. Нет ни единой иглы, а без них как починить платье. Прежде, чтобы купить иглы, ходили к киням вниз, на равнину; теперь туда ходу нет, не стало и игл.

А дождь все льет, и ветер не унимается.

Откуда ни возьмись нагрянули лютые холода. Лица людей посинели от стужи. У малых детей даже дух занимало, чтоб отогреть их, жгли огонь в очагах. Каково было Нупу видеть все это! Он отыскал старого Шунга и спросил:

— Скажите, дядюшка, ведь когда-то, давным-давно, люди бана носили одежду?

— Ясное дело.

— Но чем ее шили?

Старый Шунг думал очень долго. Потом встал, шагнул в угол комнаты, долго шарил там, наконец достал кусок стальной проволоки длиною в пядь и поднес поближе к огню.

— Когда-то люди бана затачивали один конец ее на камне, а в другом пробивали ушко. Вдевай себе нитку и шей.

— Ушко-то чем пробивали?

Прикрыв глаза, старый Шунг задумался:

— Чем пробивали, говоришь?..

Оп снова подошел к очагу и принялся разгребать золу, перебирая ее пальцами, пока не извлек на свет маленькое шило.

— Только ведь, Нуп, и раньше во всей деревне лишь один умелец мастерил иглы. Дело-то больно мудреное. А сам он давно умер.

— Как же нам быть?

Долго размышлял Нуп. Потом взял старого Шунга за руку.

— Ничего, дядюшка, осилим. Сделаем.

— Кто сделает? Кто?

— Да я сам возьмусь. Попробую. Поможете завтра мне, ладно?

— Э-э… — заколебался старик. — Ты попробуй, а я, так и быть, погляжу. Но говорю наперед: дело мудреное, трудное.

На другой день старый Шунг с Нупом от зари до зари пробивали ушко в отрезке проволоки чуть побольше мизинца; а вся раздобытая ими проволока была длиною с две широко распростертых руки. Но, как бы там ни было, к вечеру оказалась готова первая игла.

Женщины передавали иглы Нупа из рук в руки по всей деревне. Не прошло и недели, а девушки, нашедшие суженых, и парни, влюбленные в девушек, уже не чураясь друг дружки, ходили вместе копать корни май да собирать лесные овощи. Дети малые в заштопанной, залатанной одежде согрелись, синие губы их порозовели…

Но голод — голод по-прежнему тяжкой черной тучей висел над здешними лесами и горами. А француз рыскал вокруг, и внизу, у подножия, громыхали выстрелы.

В первом месяце голод стал мучительней прежнего. От людей, казалось, остались только одни глаза. Приходилось карабкаться к самым вершинам — там еще попадались корни май, ростки бамбука и съедобные листья. Но уходить далеко могли лишь те, что посильнее. Слабые лежали пластом, дожидаясь смерти. Деревня совсем обезлюдела — вокруг домов лишь солнечный свет да стаи мошкары и жуков. Малец по имени Нгыт — отца его, Она, в прошлом году убил француз — остался теперь круглым сиротою: мать его померла от болезни. Он голодал уж которую неделю, ноги подкашивались — не дойти ему было до леса, не нарвать съедобных листьев. Он лежал ничком на земле и объедал траву, точно бык или буйвол. От травы его рвало, рот стал совсем зеленым. Жить ему, видно, оставалось недолго. Соседи жалели его, но никто не отважился поделиться с ним последним куском; во всех домах царил голод, как тут прокормишь лишний рот.

Однажды вечером Лиеу — она, понурясь, сидела в углу с сыном на руках — вдруг увидала в дверях мужа, тащившего на спине полуживого Нгыта. Она плотно прикрыла веки, и слезы ручьем побежали из глаз.

— Лиеу, — через силу улыбнулся Нуп, — ты кормишь одного сына, я буду кормить другого. Через денек-другой схожу накопаю для него клубней май.

Мать и Лиеу плакали, горестно качая головами. Мать, сгорбясь, вышла, вернулась с охапкою хвороста, опустив ее на пол у двери, уселась сверху и, насупясь, поглядела на сына:

— Думаешь, ты сумеешь прокормить жену с сыном, уберечь от смерти?

Тот сидел, тихонько поглаживая прядку волос на лбу Нгыта.

— Лх, мама, — ответил он, — ведь отца мальчонки убил француз, не бросать же его на произвол судьбы.

Прошел день, наступил другой, и тут пришла весть: деревня Талунг, как и Конгхоа, бежала от француза, осела на обратном склоне горы Тьылэй и теперь тоже голодает. Только народ тамошний не поставил ни частоколов, ни ловушек, не зная и не ведая, как это сделать. Нуп, бросив дом, пошел искать деревню Талунг.

— Надо все растолковать, показать им, — говорил он. — Не сегодня завтра нагрянет француз, похватает их и угонит к себе. А обе деревни, их и наша, — большая сила, французу тут несдобровать.

Вернувшись, Нуп долго стоял у двери, не смея войти в дом. Мало того, что он не может прокормить мать и Лиеу, вон еще сколько задал им хлопот. Как быть? Но мать заметила его и позвала:

— Эй, Нуп! Иди поешь похлебки из зелени…

Он присел, взял на руки сына.

— Что Нгыт? — спросил он у матери. — Не полегчало ему?

Мать и рта не раскрыла.

— Ему уже лучше, — ответила Лиеу. — Поел овощей.

Нгыт заснул, свернувшись в углу. Мать взяла свое одеяло и укрыла его. А сама, сев у очага, протянула костлявые руки к огню. Было холодно, огонь порою лизал ей пальцы, но она ничего не замечала. Отрешенно уставясь глазами в огонь, она спросила негромко, словно обращалась к себе самой:

— Ну что, народ там, в Талунге, научился ставить ловушки и частоколы?

— Да, научился, мама…

Лишь когда отходили ко сну, она вдруг спросила снова:

— Послушай, Нуп, ты в последние дни не видел Лу? Он жив еще?

Лу — так звали малолетнего сына Ниня, француз порешил его вместе с Оном, отцом Нгыта. Нуп — он совсем уж было улегся — встал, подошел к очагу и присел у огня.

— Я, мама, сговорился с дядюшкой Па, он взял Лу к себе, чтобы подкормить его. И про Туя, помнишь, Конгов малец, есть у меня договор с дядюшкой Шрингом…

Никогда еще Нуп не испытывал такой нежности к матери, как сегодня.

* * *

Голод усилился — дальше некуда, и тут француз нагрянул в Бонгпра. Нуп, на беду, услал людей посильнее в горы набрать лесных овощей для тех, кто совсем ослаб. В деревне оставался всего десяток парней. О приближенье француза узнали лишь, когда он, дойдя до деревенских полей, стал палить из ружей. И народ успел только, поддерживая один другого, разбежаться но лесу. Лиеу и Нуп, который нес малыша, спрятались у ручья. Второпях Нуп позабыл взять самострел…

В полдень снова загромыхало. Ну, решили все, опять началась стрельба. Мать и Лиеу с ребенком побежали прятаться в расщелине между скал. Нуп забрался на самый высокий утес и стоял на вершине, вглядываясь в даль. Потом вдруг спрыгнул вниз, схватил тесак, не сказав ни слова, перескочил через ручей и ринулся к деревне.

— Куда ты?! — кричала Лиеу. — Там ведь француз бьет из ружей! А у тебя и самострела-то нет!..

Но он был уже далеко. У Лиеу потекли слезы, с ребенком за спиной она поднялась на береговой уступ — хоть глянуть мужу вслед. В той стороне клубился густой багровый дым, по небу метались языки пламени.

— Все кончено! — крикнул кто-то. — Француз сжег деревню Бонгпра!

* * *

Девяносто человек снова уходят в горы, растянувшись долгой цепочкой. Ветер бросает сухие желтые листья в висящие за спиной у них корзины. Мелкая птаха пороток, привычная птица родимых мест, кричит не умолкая. О чем кричишь ты, крылатая хозяюшка здешних земель и вод, и горных чащоб? Видишь, какая на нас свалилась беда? Теперь уж придется нам голыми руками валить вековые деревья, расчищать землю под пашни! Перстами выкапывать из-под земли корни май! Зубами перегрызать буйволовы шкуры… Сердце сжигает ненависть к французу. Он, окаянный, сущий зверь! Пришел и спалил деревню. А перед тем обшарил каждый дом и унес все топоры, тесаки, копья, секиры. Только у Нупа в доме взял девятнадцать топоров да тесаков. Знает, проклятый, как мы, бана, дорожим железом. Ведь его только и купишь, что у киней внизу, на равнине. И то, окаянный, знает: нам без железа не жить. Не вырубить лес, не промыслить оленя или косулю. Он хочет уморить народ бана лютой смертью — всех до последнего человека!..

Старый Па идет впереди с заостренным бамбуковым колом в руке. Усталость тяжким бременем согнула его плечи. Но он знай себе поет, чтобы не удручались уста и открылся выход сжигавшему душу гневу. Поет на мотив привычной песни, которую издревле положено петь, собирая первые баклажапы. Только слова сочинил, подходящие к случаю:

Нет уж, нет, француз проклятый! Ты просчитался! Ты просчитался! Ты взял весь рис мой, Ты взял всю кукурузу мою, Ты взял все железо мое, Ты хотел, чтоб я умер раньше тебя. Нет уж, нет, француз проклятый! Ты просчитался! Ты просчитался! Еще поглядим — я умру раньше тебя              или ты умрешь первым?..

Песня старого Па звучит низковато и неторопливо, но она разжигает пламя в девяноста сердцах. И сердце Нупа тоже раскалено. Девяносто человек идут молча, карабкаются на кручи, вброд переходят ручьи. Идут старики, идут малые дети, идут женщины на сносях. Их кусают пиявки, кровь сочится из ранок — они не обращают внимания, больно жалят слепни — никто и не вскрикнет. Главное — идти, идти вперед следом за Пупом…

Но на самом деле в то утро Нуп был полой тревог и опасений. Голод давит и давит, нет соли, одежда в лохмотьях, нет ни единого топора, ни ножа. Француз, спалив деревню Бонгпра, вернулся восвояси и прислал сюда, в горы, взявшего его сторону человека с такими словами: «Ежели люди Конгхоа всем миром вернутся под высокую руку француза, им возвратят в целости топоры с тесаками. Да еще вдобавок пожалуют каждому по чашке соли и новому тесаку. Смотрите сами: разве из деревень, покорившихся французу — а тут вам и Баланг, и Конгми, и Конгзианг, и Харо, — хоть одна голодает? Нет, все они сыты. В этом году француз закончил строить крепости и дороги. Больше никого не будут вызывать на принудительные работы. Зачем же деревня Конгхоа снова ударилась в бега? Где вы возьмете топоры да тесаки, чем расчистите землю? Что будете есть? Может, камни? Или руки свои начнете глодать?»

Люди слушали его, понурясь, обуреваемые мрачными мыслями.

В то утро Нуп поднялся на высокий камень, торчавший посреди сожженной деревни Бонгпра, земляки стояли вокруг камня. Нуп обвел взглядом девяносто лиц, изможденных, бледных от голода.

— Француз сжег и эту деревню, — сказал он, — Теперь им известно, где мы обосновались. Значит, надо опять уходить. Поднимемся еще выше на гору Тьылэй, найдем место получше, поставим там дома, расчистим добрые поля, смастерим побольше ловушек-камнеметов, отобьемся от француза, а там уж придет соль от дядюшки Хо… Француз забрал топоры с тесаками — да не все. У меня остался пяток, столько же и у дядюшки Па, и у дядюшки Шринга. Благо удалось их припрятать. Поделим топоры, тесаки между собой и будем работать по очереди, сменяя друг друга. Не хватит их, обобьем да заострим подходящие камни. Дерево ли, бамбук — можно срубить и камнем. Разве не так, земляки? А придет время, побьем француза, тут-то дядюшка Хо да люди из племени кинь пришлют нам вдоволь топоров, тесаков…

Девяносто человек стояли молча.

Нуп снова обвел их глазами.

— Что ж, кто пойдет со мной и с дядюшкой Па?

Никто не ответил ему ни слова. Они так и стоили понурясь. Но вот поднял голову одни, другой… Они глядели на него, словно спрашивая: «Куда опять ты надумал вести нас?» Девяносто пар глаз, не видевших соли чуть ли не два года, теперь, когда сожжена деревня Бонгпра, а люди все ночи напролет маются без сна, прикорнув меж береговыми камнями да забившись в кусты, — девяносто пар глаз и вовсе поблекли, потускнели. Где нм различить неведомые дали, углядеть верный путь? Девяносто человек протяжно вздохнули.

Но тут старый Па, сгорбленный и понурый, взяв за руку своего сына Туна, медленно зашагал по тропе, уходившей к вершине Тьылэй.

— Что ж, я пойду вперед, — говорил он, минуя недвижно стоявших своих земляков. — Кто решил примкнуть к Нупу, идите следом за мною. Пусть только каждая семья наберет золы со своего пепелища…

Люди, разойдясь к обуглившимся останкам жилищ, усаживались на корточки, сгребали руками пепел сгоревших тростниковых крыш и насыпали в корзины. Ну и глядел на ладони их, вымазанные в золе: да, полной корзины пепла, заменившего соль, хватит семье года на два. Он вспомнил, как Кэм сказал ему на прощанье: «Ты теперь остаешься здесь от Партии вместо меня… Дядюшка Хо, весь народ доверили нам великое дело, и мы должны сделать все, чтобы довести его до конца…»

Наполнив пеплом корзины и падев их на плечи, они молча один за другим устремлялись вслед за старым Па. А огромный валун, стоявший подле околицы, одаривал каждого взглядом, словно приветствуя его и безмолвно ведя счет уходящим: один… двое… трое… четверо… Ровно девяносто — все до единого!

Они поднимались на гору Тьылэй, одолевали кручи, и было им куда труднее прежнего…

Нет уж, нет, француз проклятый! Ты просчитался! Ты просчитался! Еще поглядим — я умру раньше тебя              или ты умрешь первым?..

Нуп тоже запел. Ах, как Лиеу любила когда-то слушать голос молодого парня, что долгими месяцами с усердием и тщанием состругивал бамбуковые волоконца и плел ей в подарок прекрасный пояс «тюм». Был этот голос в ту пору легок и силен, точно крылья птицы фи, рассекающие на заре первые лучи солнца. Сейчас время изменило его: хоть был он по-прежнему силен, но стал резче, ниже и тверже и звучал как вызов, брошенный врагу:

Еще поглядим — я умру раньше тебя              или ты умрешь первым?.. Еще поглядим — я умру раньше тебя              или ты умрешь первым?..

IV

— Эй, Гип, куда ты мчишься, как камень с обрыва?

Он расхохотался, да так, что глаза едва не вылезли из орбит:

— Нет уж, сестрицы, что ваш камень! Я теперь ветер летучий. Пойдем ли куда — всех опережу, за работу возьмемся — и тут я первый. Вон как рано рис вырастил.

Гип распевал на ходу во весь голос, приплясывал да пританцовывал, волосы по ветру разметались, пальцы выбивали звонкую дробь по деревянному боку гулкоголосого гунга: тум-тум… тум-тум-тум…

Кто на него ни глянет — смеется. В этом году Гип был сыт. А случилось так потому, что он рано вырастил свой рис. После тех ранних дождей, зарядивших в четвертом месяце, и тяжкого голода в Бонгпра Нуп все раздумывал да прикидывал. От века — и в дедовские времена, и в отцовские, и на памяти самого Нупа, — сколько раз ни случался голод, то уносивший сотни жизней, а то и косивший людей целыми деревнями, причиной его чаще всего были ранние дожди, губившие возделанные поля. С тех же незапамятных времен люди бана не смели обрабатывать землю раньше третьего или четвертого месяца. Само небо но дозволяло начинать полевые работы прежде этого срока, грозя истребить ослушников всех до единого. И лучше уж голодать, чем противиться его воле.

«О небо, за что прогневалось ты на людей бана? — мысленно вопрошал Нуп долгими бессонными ночами. — Почему бы тебе по ополчиться на окаянного француза? Он ведь вон как коварен и лют…»

Но сколько ни думал Нуп, придумать так ничего и не смог. Тогда он отправился к старому Па.

— Дядюшка Па, — сказал он, — я хочу нынче в первом месяце расчищать поле.

Тот, широко раскрыв глаза, оглядел его с головы до пят:

— Ты это всерьез?.. Что за речи, Нуп?.. О-о! Ты хочешь, чтобы небо убило тебя? Нет, это невозможно! Слышишь, невозможно! Если небо убьет тебя, кто поведет нас биться с французом? Не надо кощунствовать, Нуп.