Страна поднимается

— Да, оставляем ее.

— Куда же теперь бежать?

— Уйдем на гору Тьылэй. Вот где не счесть крутых ущелий, глубоких пещер, высоких скал, вековых деревьев. Там и поставим жилье. А нагрянет француз — отобьемся…

Нуп не договорил еще, а из сотен ртов, вот уже три месяца не ведавших вкуса соли, вырвались слова возражения, несогласия; в поднявшейся шумихе и голосов-то не различить.

— …Как, бросить землю предков?!

— Куда, куда нам еще идти?

— Да, без соли-то каково? У тебя вон, Нуп, ноги крепкие, тебе и кручи нипочем. А мои ноги без соли ослабли, на гору не влезть.

— Останемся здесь — и весь сказ! Никуда не пойдем…

Заплакали, заголосили малые дети.

— Ну а с детьми что делать? Тоже в горы тащить? Там мы их и похороним…

— Соли бы! Соли… Без нее ох как худо! А тут еще идти куда-то…

— Нет уж, хватит! — выкрикнул чей-то сиплый голос. — Давайте вернемся, покоримся французу. Он нам и соли даст.

Все вмиг умолкли. Потом снова поднялся шум. Теперь уж и вовсе было ничего не разобрать.

— …Что такое?! Кто, кто это сказал?

— Значит, снова гнуть спину?!

— А ну повтори!..

Не понять было, кто сболтнул такое. Сказал — и затерялся в кипящей толпе.

Нуп глянул на дядюшку Па. Еще поутру старый Па соглашался с ним: да, мол, надо, надо бежать на гору Тьылэй, ставить там новую деревню. Но теперь старик вместе со всеми качал лысой головой.

— Нет уж… Нет… Без соли!.. Соли-то нет, а Нуп…

— Да и небо не велит уходить… — затряс головою следом старый Шунг.

Теперь один лишь Сип держал сторону Нупа. Протолкавшись сквозь толпу, он стал рядом с Нупом. Тот положил руку ему на плечо. Нуп знал, кто выкрикнул только что предательские слова — это Унг. Ему после смерти отца досталось немалое богатство: чуть ли не семьдесят медных котлов да четырнадцать буйволов. Он, само собою, не посмеет уйти в горы, а уж биться с французом и подавно. Прахом тогда пойдет все его добро. Кто потащит по кручам котлы? Кто поведет скот?..

Вокруг кричали и плакали дети, требуя соли; старухи бранили заводил, сманивавших народ с насиженных мест; молодежь честила Нупа почем зря: он-де кругом не прав. Наконец все разошлись — каждый в свою сторону.

Мать Нупа с невесткою поднялись по ступенькам в дом. Солнечный свет падал на пол вокруг очага. Сквозь дыры в крыше — шириною в две-три ладони — синело небо. Мать, выдрав из кровли пучок тростника, вздохнула:

— Этак съедим всю крышу.

Лиеу взяла тростник, подожгла его и бросила в фаянсовую миску. Мигом догорев, он свернулся дугой и рассыпался кучкой грязноватого, белесого пепла. Мать с невесткой и сыном уселись вокруг миски и, макая в пепел вареные клубни май, принялись за еду. Вот уж который месяц деревня Конгхоа ела пепел вместо соли. Был он горьковатый и терпкий на вкус, дурно пах. Глотнешь, и угольки застревают в горле. Но вкусом он слегка напоминал соль. Сперва на приправу шла жженая солома со стерни, но потом распробовали — старый тростник с крыш повкуснее. И высокие крыши оседали все ниже. Со временем их, глядишь, и впрямь съедят подчистую.

Не доев свою долю клубней, Нуп молча встал и вышел за дверь. Мать поглядела ему вслед, потом перевела взгляд на Лиеу. Стемнело, а Нупа все не было. Он обходил дома, каждую семью. И всюду повторял одни и те же слова:

— Да, тяжко есть пепел, невмоготу. По себе знаю. Но эта мука лишь на наш с вами век. А соль французская поперек горла станет и нам, и детям нашим, и внукам. Им-то будет потяжелее нашего.

Теперь, когда разговор шел в каждом доме с глазу на глаз, никто не противился, не спорил. Нуп уже скажет последнее слово, а люди все силятся проглотить кусок, сдобренный пеплом, тужатся, и кровь ударяет им в лицо.

Так ходил он и говорил с людьми три дня подряд. На второй день присоединились к нему дядюшка Па и Сип, на третий примкнул и старый Шунг.

На четвертый день собрался деревенский сход. Дядюшка Па встал и сказал:

— Нуп у всех у вас побывал, выложил все как есть. Теперь одни хотят уйти отсюда с Нупом и со мною, а деревню сжечь и подыскать новое место на горе Тьылэй. Земля там повыше и поспокойнее, поставим деревню за каменными кручами. Отобьемся, если что, от француза, а там и дождемся соли от дядюшки Хо. Другие захотели вернуться на старые места, поселиться кто в Баланге да в Конгми, кто в Дета или Талунге. Они согласны работать на француза. Что ж, кто пойдет на гору Тьылэй?

Молчанье. Малая птаха фи, присев на крышу общинного дома, с изумленьем уставилась на людей, потом, испугавшись чего-то, вспорхнула и улетела.

Медленно поднялась изможденная старческая рука с костлявыми, длинными, точно сухие хворостины пальцами: дядюшка Шунг. Еще кто-то поднял смуглую мускулистую руку: Сип.

— Я знаю, Нуп прав, — медленно, устало произнес старый Шунг. — В горах будет ох как трудно, зато на душе полегчает. Покориться? Гнуть спину на француза?! Нет уж, тогда не видать нам ни Зунга, ни Кэма, ни солдат дядюшки Хо… Деревня Конгхоа не покорится никогда…

Трое, четверо, пятеро, шестеро… Уже шестеро подняли руки: прибавились сестрица Зиеу, старый Шринг, брат Ханг, сестрица Зу… Рук становилось все больше — белых и тонких, крепких и смуглых. Одна самая маленькая рука старалась подняться повыше, но то и дело терялась меж руками побольше да покрепче, множившимися с каждым мгновеньем. Маленькую ладошку тянул кверху Тун.

Потом разом прозвучали голоса:

— Мы идем с Пупом!

Нуп сосчитал — всего девяносто человек. Остальные сорок не подняли рук. Эти завтра разойдутся по деревням и будут гнуть спину на француза.

* * *

Девяносто человек. Впереди идет старый Па. Люди несут топоры, тесаки, рис, кое-что из одежды. Поднявшись по кручам до лощины у горы Тьылэй, все как один останавливаются и глядят вниз. Там, у подножия, горит, охваченная огнем, деревня Конгхоа. Это они своими руками подожгли ее уходя.

— Эй, огонь! Проглоти поживей всю деревню, чтоб француз и носа сюда не сунул!..

Темнеет. Они выходят к ручью.

— Этому ручью, — говорят деревенские старики, — имя Бопгпра. Место доброе, само небо велит ставить здесь дома. Отсюда и француза углядишь еще издалека. Продержимся, отобьемся.

Люди, сняв из-за плеч корзины, опускают их наземь. Нуп стоит и глядит туда, где осталась старая деревня. Вечерний ветер доносит пряный запах дикого овоща банло, к нему примешан привычный дух вспаханной влажной земли с полей, протянувшихся вдоль речки Датхоа. Сам не ведая толком отчего, Нуп чувствует вдруг, как на глаза набегают слезы и скатываются из уголков век, огибая заострившиеся от соляного голода, обожженные солнцем скулы. Нуп понимает: сегодня тот самый день, когда деревня Конгхоа начинает настоящую борьбу с французом, впереди ее ждут тяготы и лишенья. Девяносто человек, ушедших с Нупом, сожгли свои старые жилища и поднялись по кручам сюда, в горы. Нет, прежде он не любил, как должно, свою деревню, не делал для нее все, что в его силах. Отныне он станет любить ее еще крепче, сделает больше.

III

По ночам, когда льют проливные дожди и ярится ветер, старый Шунг разжигает огонь в общинном доме и, усевшись у очага, рассказывает подросткам и малым детям всяческие истории о горах и лесах, о небе и земле, о водах и реках. Нет, не мертвы они и не бездушны. В урочную пору являют доброту и щедрость. Горный лес дает мед и древесину, что идет на возведение домов; ручьи поят водою, кормят рыбой. Вода, утомясь от стремнин и порогов, останавливается передохнуть у пристаней, осененных большими деревьями, обретая прозрачность; сядешь на камень, погрузишь в нее ноги, и растечется по телу приятная прохлада. А ветер — что твой добрый молодец — потеребит рис, насытится, а там возьмет самострел и — на охоту в лес: то мчится, то крадется тайком, выглядывает из-за каждого дерева — как бы зверь не услышал его, не скрылся. Только камни ленивы, лежат себе круглый год на одном месте, и никуда их не влечет…

Но бывает, небо с землею разгневаются, неведомо даже на что. Вода поднимается, ревет, бурлит в старых руслах, а иной раз бежит прямиком по полям, вырывает с корнем и уносит рис и даже вековые деревья, увлекает за собой и топит людей, отдавая всю добычу могучей реке Ба. Ветер, рыча как тигр, мчит с горы на гору, повергая наземь все, что ни встретится на пути, ломает деревья в четыре и в пять обхватов, сносит дома, валит людей. Но страшнее всего гнев камня. Разъяренные камни грохочут, бегут…

Мальчишкой еще, лет семи или восьми, Нуп видел однажды бегущие камни. Вот уж напасть! Всю ночь перед тем бушевали ветер с водою. На заре они вроде утихли. Ветер, усталый, умерил свой бег. Дождь сеялся все мельче и реже. И тут ни с того ни с сего самая огромная глыба на вершине Тьылэй разгневалась, разъярилась. Сперва она отбросила прочь лежавшие у ее пог пласты земли. Потом, покачнувшись, вдруг перевернулась и ринулась вниз по склону. Мчалась она быстро, за нею никому было не угнаться. Ломала и валила наземь преграждавшие путь деревья. Встретив зверя, сшибала каменным кулаком, и тот оставался лежать распластанной мертвой тушей. А если ей попадались на дороге другие глыбы и камни — друзья ее и детеныши, она, подтолкнув их, увлекала вслед за собою. С грохотом и ревом они бежали и прыгали позади нее. Когда все кончилось, леса и горы стенали и содрогались. Земля, красным прахом взметнувшаяся ввысь, слепила взор. Люди, крича от ужаса, попрятались в домах.

— Эй! Эй! — окликали их умудренные жизнью деревенские старцы. — Это камни! Камни бегут!.. В домах от них не спрячешься! Бегите скорее к ручью!..

Люди притаились по берегам ручья, похолодевшие от страха, дрожащие, как в ознобе. Дети, что поменьше, падали в беспамятстве наземь.

А камни, достигнув подножия, не мчались больше толпой, сломя голову. Врассыпную запрыгали они по деревне. Один, грохоча, вломился в общинный дом и перебил вдребезги посуду для винопития. Другой влетел в стоявший на поле амбар, разворотил стены, вышвырнул прочь снесенный туда рис. А напоследок отставшие камни бросились в ручей, подняв столбы пены и брызг… И улеглись там, не желая сдвинуться с места, подставив бока ползучему мху — пусть взбирается на них и зеленеет. Счастье еще, в тот раз ни один камень не угодил в человека; погибло лишь пять буйволов, восемь свиней да четыре курицы…

Месяц прошел, как поставили деревню у берега Бонгпра, расчистили от леса землю под посевы, и Нуп отправился осмотреться получше в здешних горах, отыскать место, где будет удобнее встретить француза. Он взобрался по крутому склону ущелья, где путь преграждали отвесные выступы скал. Теперь, когда не было соли, подъем утомлял вдвое против обычного: дух захватывало, и колени тряслись — вот-вот развалятся. Из последних сил добрался он до камня, укрытого прохладною тенью, и присел отдохнуть, глядя вниз с крутизны. Тут на память ему пришел рассказ старого Шунга о камнях.

— Все равно, ведь камни-то эти — порожденья родной земли! Мы должны рассказать им все, пусть разгневаются на француза, уж тогда мы его одолеем.

Нуп, выбрав камень побольше, подтащил его к краю ущелья, от усталости и напряжения у него потемнело в глазах. Он разжал руки, и камень помчался вниз к подножию, следуя извивам проторенной старой тропы, подпрыгивая и переваливаясь с боку на бок.

— Все ясно! Теперь французу конец.

Слазив в ущелье, Нуп почувствовал вроде прилив сил и даже развеселился. За едою кусок, сдобренный пеплом, не становился больше колом в горле. Он отыскал Сипа, и они, выйдя вдвоем за околицу, подошли к краю обрыва и глянули вниз. Вдоль лощины меж высокими горами бежал ручей Бонгпра. Дальше по склонам расстилался зеленый лес, и ему не видно было конца и края.

— Натаскаем сюда камни, — сказал Нуп, — и сложим в кучу. Француз начнет подниматься в гору, а мы столкнем их с обрыва. Они полетят вниз и — хочешь не хочешь — разнесут на куски вражьи головы.

Вечером обсудили все это с деревенскими стариками, старики дали свое согласие. Спросили людей помоложе, и те согласились. На другой день Нуп с парнями отправились в горы, нарубили бамбук, сплели из него широченную прочную циновку. Из лиан свили четыре толстых каната — четыре тяжа. Натаскали больших камней — какие с человечью голову, а какие и с добрую свинью, побросали на циновку, перекинули канаты через ветки высокого дерева у истока Бонгпра, подтянули циновку с камнями повыше да и завязали тяжи. Так она и повисла над ручьем. А к самому краю циновки привязали веревку подлиннее. Нуп спрятался в кустах, держа конец веревки, потом дернул ее изо всех сил. Циновка наклонилась набок, камни, подталкивая друг дружку, выпрыгнули наружу и с шумом ринулись вниз по ущелью. На испытанья камнемета собралась вся деревня. Видя такую удачу, люди закричали:

— Вот это да!..

— Ну, французу теперь не вернуться восвояси, не видать отца с матерью!..

— Нет, коли так, люди бана непременно дождутся соли дядюшки Хо!..

Сделав первый камнемет, деревенский люд усердней прежнего стал острить колья, ладить луки-самострелы. Торную тропу оставили для каменной лавины, а по бокам склоны сплошь утыкали острыми бамбуковыми кольями да шипами. Девяносто жителей Конгхоа — у всех, кого ни возьми, глаза воспалены, щеки ввалились, — девяносто жителей Конгхоа, неотступно выполняя замысел Нупа, укрепляли новую свою деревню в Бонгпра. Дело нужное, иначе не дождаться им соли от дядюшки Хо.

* * *

В четвертом месяце в Бонгпра случилось важное событие: Лиеу родила своего первенца. Нуп в этот день ушел к ручью промышлять рыбу. Услыхав новость от соседей, он, позабыв лежавший на камне тесак, кинулся к дому.

«На кого он похож? — думал Нуп, — На отца или на мать?»

Ноги сами торопились — быстрее, быстрее… Добежав до дома, он, не успев еще подняться по лесенке, услыхал плач младенца и обрадовался чуть не до слез. Он взял сына за руку: ладонь его была большая и черная, а у сына — крохотная, белая. Глядя на белую ладошку, он смеялся и повторял:

— О! Какая маленькая, какая маленькая!

Да, видел он, сын похож на него, но чем похож, понять не мог.

— Хорошо! Очень хорошо! Когда он подрастет, страна наша станет небось повеселей, чем нынче. И соли будет вдоволь…

С утра Нуп не пошел расчищать поле, остался дома с сыном. Но во второй половине дня пришел на делянку и дотемна рубил заросли. А когда огляделся, почудилось, будто бок о бок с ним махали тесаками еще двое: иначе б ему столько не наработать.

На полях выжигали порубленные заросли, готовились высаживать рис. Хорошо, что солнышко пригревает. Выгорит прежняя поросль без остатка, остынет зола, а там, в конце четвертого месяца, пора и рис сажать. Хорошо бы еще следующий, пятый, выдался дождливым. Рис, если поначалу пройдут дожди, поднимется высокий, с крепким зерном. В девятом месяце он поспеет — отдыхай себе, ходи на охоту, развлекайся до третьего месяца следующего года; а там — начинай все сначала.

Но как-то ночью, в самом начале четвертого месяца, с неба обрушился ливень. Заголосили лягушки. Вода в ручье поднялась и затопила напрочь береговые камни. Птицы нигде не находили себе пропитанья. Люди, забившись в дома, поглядывали на небо; приготовленные плетенки с семенами отодвинуты в сторону, в глазах у людей тревога, лица пожелтели.

— Небо наслало на нас голод!..

Лишь через пять дней кончился дождь. Народ сразу вышел проведать поля. Все кончено! На только что выжженных участках пробились, напоенные ранними дождями, ростки кустов и трав и захватили всю землю — некуда высадить даже зернышко риса. Потом пригляделись: на делянках, где побольше камней, дикая поросль стояла не так густо, и можно было еще высадить хоть немного риса да кукурузы. Но там, где камней мало, места для посева не осталось: всюду торчали крепкие, как гвозди, ростки. Эти делянки придется бросить. Во всей деревне двадцать очагов — двадцать семей. Расчищено было тридцать делянок, теперь двадцать из них пропали; осталось десять — и самых худших. Были еще делянки под хлопком, но на нем даже не завязались плоды, листья опали, и он засох.

С девятого месяца в деревне Конгхоа начался голод. Прежде других голод наведался в дом Гипа, первого в деревне бездельника.

— Гип, — говорили соседи, — лепив как камень.

И если кто отлынивал от работы, его укоряли:

— Ну, ты — сущий Гип!

В одиннадцатом и двенадцатом, в первом и во втором месяцах народ промышлял рыбу и охотился на оленей. Гипу нравилось ходить вместе со всеми — возьмет рожок и знай себе дудит. Потом, с третьего по девятый месяц, люди работают в поле. Но Гип и тогда то сидел у ручья, ловя рыбу, то хаживал в горы за оленем. Выбранит мать его на чем свет стоит — он, глядишь, отправится в поле, да только, как придет, усядется и глазеет по сторонам, с девушками болтает, а не то на рожке задудит.

— Ты что же, и сам дудкой стал? — выходила из себя мать.

А он в ответ улыбается, зубы скалит.

Гип и пел прекрасно, и играл. Но вот уже и в годы вошел, а жены все себе не сыскал.

— За него выйдешь — оба с голоду помрем, и он, и я, — говорили девушки. — А будут дети — и им конец!..

Вот Гип и оголодал первым. Сидит печальный, понурый. Но идти в горы — копать ли корни май, искать ли дикие овощи: все хоть какое-то подспорье — он не хотел. И одолжаться ни у кого в деревне не желал: стыд заел.

— Ты случаем не голодаешь? — спрашивал Нуп.

— Нет, не голодаю пока, — отвечал он. — Просто устал.

— Да отчего уставать-то?

— Сам не знаю, — протяжно вздыхал Гип.

Глаза его, и прежде чуть выпуклые, вовсе вылезли из орбит, словно торчали из глубоких черных провалов. Волосы стояли торчком.

Нуп спрашивал дважды и трижды.

— Нет, — твердил в ответ Гип, — не голодаю!.. Не знаю!..

Во всей деревне только в доме у Нупа да у старого Па, у сестрицы Зу и у дядюшки Шунга еще оставался рис — этак на месяц, на два.

— Надо бы подкормить Гипа, — говорил Нуп матери. — Очень уж он изголодался.

— Кукуруза-то созреет еще месяцев через шесть, — отвечала мать, косясь на невестку. — Отдашь ему рис, чем прикажешь потом кормить Лиеу и сына твоего, Хэ Ру?

Нуп сидел, глядя на сына, и сокрушался. Дядюшка Хо учил получше обрабатывать землю, есть досыта — иначе француза не одолеть. Видно, плохо возделал я поле, не исполнил наказа дядюшки Хо. А он услышит, что деревня Конгхоа голодает, — очень небось огорчится. И ведь целых четыре делянки расчистил в этом году. Но небо послало дожди до срока. Тут уж ничего не поделаешь. Можно было бы пораньше начать работы, опередить дожди, да старцы деревенские не велят. Мол, нарушим сроки, и небо нашлет моровое поветрие. Так теперь вот небо послало голод. Как тут быть?

Сам Нуп ел одни лишь дикие овощи да ростки бамбука. Пусть Лиеу и мать варят себе рис да едят, сдобрив пеплом. Ему ли бояться голода. Но он тревожился: не пришлось бы голодать Лиеу с матерью и маленькому Хэ Ру.