Помоги проекту - поделись книгой:
Лишь когда дождались нового риса, поднялся в деревню человек от дядюшки Хо. Брат Партиец на этот раз был другой. Низкорослый, в серой рубашке и штанах, сам выходец из киней, он говорил и на языке бана; звали его Кэм.
Дядюшка Хо, сказал Кэм, в настоящее время тоже бьется с французом поблизости от Ханоя. И в Сайгоне дерутся с французом. По всей стране, куда ни глянь, идет война.
Поселился Кэм в доме у Нупа.
На ночь они улеглись рядом. Студеный ветер со свистом задувал сквозь щели в стене. Мать Нупа время от времени вставала и, подбросив в огонь сухого хворосту, присаживалась у огня погреть свои старые руки. Она слышала, как Кэм с Нупом все толкуют о чем-то вполголоса, угомонились они лишь с первыми петухами. Ей очень хотелось узнать, откуда Кэм родом, живы ль его родители, такие же ли у них там поля на склонах?.. Уж не сын ли он часом самого дядюшки Хо?
Нуп тоже не мог заснуть. Впервые в его доме ночевал человек из племени кинь. Он прислушивался к дыханию Кэма; тому была явно тесновата его одежда, и грудь выпирала из рубахи наружу. Кини, они, наверно, все до единого встречались с дядюшкой Хо, думал Нуп, это у него прошли они такую прекрасную выучку… В каких краях был прежде Кэм? Откуда он так хорошо знает язык бана?
— Кэм, — спросил он, — а вы, кини, разговариваете и на языке бана?
— Откуда ты взял? — засмеялся Кэм. — Я научился говорить по-вашему в Конгтуме.
— Так ты был в Конгтуме?
— Ага, почти четыре года. Мы с друзьями боролись против французов. Меня арестовали и посадили там в тюрьму.
— Выходит, кини и раньше дрались с французом?
— А то нет. Бедняки — что кини, что горцы — всегда выступали против французов. Но, покуда не было дядюшки Хо, мы не могли их осилить. Благодаря ему мы победили…
Нуп, широко раскрыв глаза, смотрел в темноту. Угли в очаге медленно тлели, казалось, огонь совсем догорает. Но тут он подобрался по хворостине к толстому сухому сучку и выплюнул вверх сноп красных искр; потом они, одна за другой, приземлились и погасли. Нупу, однако, чудилось, будто во тьме все еще вздымаются яркие искры, и нет им числа.
— Кэм, — спросил Нуп, — а дядюшка Хо, он откуда? Что он за человек?
— Его еще в молодые годы французы бросили в тюрьму. Но он бежал и обошел всю страну, поднимая народ против французов и японцев.
Нуп очень долго лежал молча. Слыша размеренное дыхание Кэма, он решил: «Все, спит…» Но, не в силах сдержаться, спросил снова:
— Ты не спишь, Кэм?.. Вот что скажи: когда дядюшка Хо посылал тебя сюда, в горы, он передал что-нибудь нам, людям бана?
Кэм ответил не сразу:
— Еще бы. Дядюшка Хо передал привет народу бана и сказал: пусть люди бана знают, французы опять замышляют прибрать к рукам всю нашу страну, как раньше. Но теперь другие времена. Им никогда не завоевать нас. Наша страна поднимается вся, от края до края, и мы разобьем врага наголову… Вот так-то, Нуп, только разбить французов будет нелегко. Пока еще они сильнее нас. Нам придется воевать долгие дни, месяцы, годы. Но мы здесь в своей стране, и в долгие годы войны родная земля, родимые реки день ото дня будут нам все более мощной опорой и помощью. А французы… Их страна далеко отсюда, с каждым годом они будут терять силу, их ждет неминуемый разгром. Долгая война связана с огромными трудностями. Французы привыкли жить вольготно, лишенья и тяготы им не по плечу, а мы, мы должны все вынести. Вынесем все, преодолеем и победим…
Кэм вдруг поднялся и сел. Нуп тотчас уселся рядом. Где-то запел петух.
— Знаешь, Нуп, — продолжал Кэм, — если нам предстоит воевать долго, годы и годы, нужно жалеть и любить друг друга. Меж нами теперь нет места ненависти и вражде. Больше прежнего надо трудиться, выжигать леса, поднимать новь; пусть будет больше земли, больше риса, люди должны быть сыты. Надо сплотить народ. Мы добьемся независимости во что бы то ни стало.
Так проговорили они до рассвета. Эту ночь Нуп запомнил на всю жизнь…
С того дня как Кэм поднялся сюда, в горы, Нуп все время был рядом с ним. Случалось, они не приходили домой к полудню, иногда не возвращались и на ночь. Мать Нупа, оставив им поесть, сидела и ждала их. Приходили они усталые. Перекусят, бывало, наскоро, и мать, дождавшись, пока Кэм уснет, спрашивала сына:
— Где ты был?
— Да где только не был — в Баланге, Талунге, в Депо и Конгзианге…
— Зачем ты ходил туда?
— Говорил с людьми, как будем драться с французом.
— Здесь-то, в своей деревне, тебе под силу биться с французом, — обеспокоясь, говорила мать. — Но уговаривать народ по другим деревням… Мал еще, как говорится, роток, никто тебя слушать не станет.
Он глядел на нее с улыбкой:
— Меня, мама, Кэм научил. Поговорю с людьми раз, другой. Беседовать-то часто приходится.
И впрямь, Нуп говорил с людьми много и говорил не зря. В Конгхоа все, кто помоложе, согласились вступить в молодежный отряд, чтобы бить француза. Под началом у Нупа было теперь пятьдесят человек. Все они собрались в общинном доме. Отряд поделили на десятки — у каждой свой командир. Главным над всеми был Нуп. Потом вся деревня принялась мастерить колья, шипы для ловушек и самострелы. Нуп, обойдя дом за домом, уговорил людей очистить от леса и распахать сообща большое поле: рисом, что уродится на нем, можно будет прокормить отряд во время боевых действий. А Кэм, как и все, обернув вокруг бедер повязку и взяв тесак, валил вместе с людьми бана деревья, жег валежник, обламывал кукурузные початки. Работали с песнями. Гип подыгрывал на рожке. Кэм тоже выучился играть на рожке. Гип обучал его, а Кэм в свою очередь научил Гипа песням киней. Тот привязался к Кэму и старался не отходить от него ни на шаг…
Вечером, когда Нуп с Кэмом вернулись домой, мать Нупа собрала им поесть, потом уселась напротив Кэма и долго глядела на него.
— Сынок, а дом-то у тебя есть? — спросила она па-конец.
Он улыбнулся:
— Есть, конечно.
— И родители есть?
— Само собою.
— Уж не дядюшка ли Хо доводится себе отцом?
— Внизу, на равнине, все мои соплеменники — и стар и мал — называют дядюшку Хо своим отцом. А родные мои отец с матерью, тоже из киней, оба уже старенькие.
Мать Нупа, замолчав, глядела на него. Ветер шевелил ее седые волосы, освещенные пламенем очага. Глаза матери влажно блестели.
— Хороший ты человек, сынок, — сказала она. — Жаль мне тебя, от твоего дома до нас, видать, далеко. Через сколько же гор перевалил ты! Пришлось небось перебираться и через реку Ба, а в ней крокодилы… Живешь ты с нами на здешних кручах, вон и лес выжигать да пахать Научился, и корзины плести, привык к нашей пище. А скучаешь ли по своим полям и ручьям? По отцу с матерью?
Он посмотрел на нее с нежностью и волнением:
— Очень скучаю! Но когда дядюшка Хо призвал народ воевать с французом, я понял: нет, дома мне не усидеть. И отец с матерью знали: будут тосковать без меня, но, услыхав призыв дядюшки Хо, отпустили. Французы — мы у себя зовем их «тэй»[15] — жестоки и коварны. Если не дать им отпор, не прогнать прочь, всем нам житья не будет.
Мать взглянула на Нупа. Как он вырос и возмужал! И глаза светятся ярче прежнего. Даже говоря с нею, он подкреплял слова сноп движеньями сильных, жилистых рук, они то вздымались кверху, то падали вниз резко и сильно, точно острые камни, брошенные в воду.
— Я, — сказал он, — хочу быть как Кэм. Ведь и до меня дошел призыв дядюшки Хо…
Она и обрадовалась, и растревожилась. И пошла искать Лиеу — невестка день ото дня становилась ей ближе и милее.
Мать гневалась на Нупа целых два дня. И началось-то все с пустяка. В Конгхоа пришли солдаты дядюшки Хо — целый отряд, командира их звали Зунг. Нуп пошел с ними провожатым к крепости Полебонг (на военном языке она называлась фортом) — разведать получше все подступы и пути. Потом он ходил туда с ними опять. Солдаты успешно атаковали форт. Нуп, от радости не чуя под собою ног, примчался домой и закричал с порога:
— Мама, вы только послушайте!.. Пятнадцать французов полегли, как один!
— И дался тебе этот француз! — рассердилась она. — Я разве спрашивала, сколько их там подохло? Хоть бы всех его солдат перебили до единого. А наших-то, наших убитых и словечком не вспомнил. Француз, выходит, тебе дороже!..
Уж чего только не говорил он ей в свое оправданье, она и слушать не пожелала. Через два дня бойцы Зунга вернулись, и мать сменила гнев на милость.
Такой радости, как в день возвращенья отряда, деревня еще не знала. Соседи, правда, поначалу робели: у француза ведь были точно такие же ружья, и они стреляли в людей бана. Сперва, кроме Нупа и дядюшки Па, никто не смел подойти к солдатам. Потом Тун, сынишка старого Па, бочком подобрался поближе и уставился на винтовки. Ему было без малого двенадцать лет, и слыл он в деревне первейшим озорником. Глаза у него были отцовские — темно-карие, чуть раскосые, а нос торчал кверху. Видя, как он поглаживает приклад винтовки, солдаты заговорили с ним, показали, куда вставляется патрон и откуда вылетает пуля. Он сразу подружился с ними. Соседи сперва глядели на них издалека, потом подошли ближе. Туи бежал вокруг вприпрыжку, пересчитывая солдат. Но считать он умел лишь до десяти и потому, взяв за руку старого Па, сообщил:
— Отец, а отец! Солдат ровно десять…
Тут все расхохотались, и солдаты, конечно, тоже. Робость земляков перед ними как-то сама собою прошла.
Отряд остался в деревне. Солдаты помогали соседям: пестами толкли в ступах зерно, кормили свиней, варили рис, плели корзины — плоские и глубокие. Время от времени они уходили атаковать форты в Закпо, Мангзианге, Азынге. Походы эти были удачны, и все радовались. Деревенские парни ходили следом за солдатами и учились целиться из винтовок. Гип и Сип поднялись в горы за ящиками с патронами, припрятанными еще с той поры, когда японец разбил француза, принесли их и отдали солдатам. Детвора, покрутившись дней пять около солдат, научилась петь песню «Хо Ши Мин». А взрослые, бросив на педелю все работы в поле, отправились далеко в горы, нарубили там самых больших деревьев, нарезали тростнику и построили солдатам пять длинных домов для жилья и пять закрывавшихся наглухо складов. Нуп, как и в юные годы, во всяком деле был впереди. Земляки следовали его примеру, работа у них спорилась.
— Эх, — говорили они друг другу, — для солдат не то что десять, а и все двадцать дней отработать не жаль!
Нуп все мечтал: хорошо, если бы отряд остался здесь насовсем. Пусть убедится народ: страна наша сильна, и все в ней идет правильно. То-то было бы здорово!
…Но счастливые дни, как вода в речке Датхоа, текут очень быстро. В конце сорок восьмого года солдаты ушли. Поднимется кто из деревенских на гору и видит: все пять домов стоят по-прежнему, а солдат как не бывало; вокруг очагов не счесть, только ни в одном нет огня — экая жалость! Дядюшка Шунг объявил командира отряда Зунга своим приемным сыном. Теперь, когда Зунг ушел вместе с бойцами, дядюшка, бедный, постарел еще больше. А женщины, взявшись толочь рис, опускали тесаные песты в те же ступы, в которых недавно солдаты обрушали рис для всей деревни — сильные удары их стесали края ступ, выдолбленных из пестрящей полосками твердой древесины. И женщинам, глядя на щербатые края ступ, хотелось плакать.
Нуп после ухода солдат проснулся в полночь, привстал и пошарил рукой по циновке — Кэма с ним рядом не было. Он вдруг почувствовал холод. Пришлось подняться и разжечь огонь в очаге. Протянув к огню руки, он грелся; потом, поглядев на свои ладони, опять вспомнил Кэма. Когда Нуп проводил его до ручья, Кэм взял Нупа за руки и сказал:
— Ты теперь остаешься здесь от Партии вместо меня. Не забывай заветов дядюшки Хо: выжигайте лес, возделывайте новые поля, сплачивайтесь воедино, сколько бы времени ни прошло, боритесь, бейтесь с врагом. Знайте, солдаты вернутся во что бы то ни стало, и мы все равно разобьем французов. Наша страна завоюет независимость…
Наутро, прежде чем идти в поле, народ собрался в общинном доме. Нуп встал первым.
— Раз уж и Кэм, и солдаты ушли, надо нам поскорее готовиться к бою с французом. Как узнает, что отряда здесь больше нет, сразу небось нагрянет. Теперь каждый день перед выходом в поле парни с луками будут обходить округу — смотреть, не заявился ль француз. Народ пойдет в поле после возвращения дозора. Знайте, солдаты вернутся во что бы то ни стало. А пока, дожидаясь их, нароем побольше волчьих ям с кольями и шипами, поставим ловушки…
Все разошлись, в деревне остался лишь маленький Тун. Он уселся на солнце у общинного дома. Над ним роилась мошкара, летали жуки, но мальчуган не отгонял их. Он вспоминал песню про дядюшку Хо.
II
Раскаленное солнце точно огнем заливает леса и гору Тьылэй. Почти вся вода в ручьях попряталась, и людям, чтоб отыскать ее, приходится сдвигать и отбрасывать камни. А поля, казалось, вот-вот воспламенятся. Рис поникает все ниже, почти все зерна в колосках пустые.
Вдобавок еще начался соляной голод. В который дом ни войди, повсюду соль из глиняных горшков съедена до последней крупицы. В горшки эти теперь наливают воду, она, настоявшись за ночь, делается солоноватой, и ею сдабривают рис. Но со временем вода перестает быть соленой. Дети плачут:
— Мама, а мама! Дай соли…
И матери плачут тоже. Кожа у всех стала иссиня-бледной. С девичьих щек сошел румянец. От недостатка соли двое стариков начали задыхаться и не могли есть, их все время рвало. Потом они умерли…
Нуп, обессилев, присел на камень; раза три или четыре хотел он подняться, но ноги его не слушались. Долго глядел он на яркий солнечный свет, и теперь все вокруг казалось ему желтым. Потом взор его заволокло туманом, и он вообще перестал видеть. Его так и тянуло улечься на спину, забыться. Но он, собрав все силы, пытался разлепить веки. Вроде открыл уже их, только на самом деле глаза все еще были закрыты, и видел он лишь сплошную красную пелену. Потом ее сменил безжизненный белый цвет. Он снова, напрягши силы, попробовал встать — беда, ноги совсем как чужие. Случалось, приступы соляного голода стихали, становилось полегче; по сегодня хворь навалилась и не отпускала, казалось, ей не будет конца. Он наелся досыта, но чудилось, будто живот его пуст, лютый голод терзал Нупа. Вот она, смерть!' Кто-то вонзил бамбуковое острие в самое его путро! Адская боль раздирала кишки, словно их резали на куски… О небо! Если его так скрутила хворь, каково же малым детям да старикам с женщинами?!
Когда он был совсем еще мал, дядюшка Тхиенг поднял восстание против француза, вся деревня Конгхоа ушла в горы, и целый год пришлось землякам обходиться без соли. Нуп и тогда маялся от соляного голода. Люди стали похожи на привидения, их трясло, словно листья на тонкой ветке, шатало словно былинки на ветру. С тех пор миновал не один десяток лет, а соляного голода больше не было. Раньше хоть и запрещал француз торговать солью, все же удавалось по горным тропам спускаться на равнину и покупать ее у киней. Но теперь, когда Кэм и Зунг с солдатами ушли, француз обложил деревню со всех сторон: куда ни пойдешь, всюду укрепления, дозоры, засады, не осталось ни тропы, ни дороги, по которой бы можно было спуститься за солью. Прочие же деревни — Валапг, Дета, Копгми, Конгма, Конгзианг, Харо… они согласились гнуть спину на француза, и им продали соль. Француз понаставил везде управителей да начальников, опять обложил всех податью. Потом он велел подонку Тю Ру, волостному начальнику из деревни Део, обойти все окрестные селенья.
— Больно ул; в Конгхоа народ твердолобый! — объявлял он во всеуслышанье. — Велено никому не давать этим упрямцам соли. Узнаю, что кто-то нарушил запрет, сразу скажу французу. Перебьет всю деревню за милую душу. А бунтовщики, увидите сами, без соли быстро образумятся.
Речи эти дошли до Конгхоа — будто на каждого выплеснули по черпаку холодной воды. Деревня взбудоражилась. Тем временем француз стал рыскать вокруг Конгхоа. Ослабевшие от соляного голода парни из молодежного отряда не смогли отогнать его, бежали, а двое, Конг и Нинь, попали в лапы к карателям. Обоих бросили в тюрьму в Хатаме. А в Конгхоа явился человек, посланный французом, и предложил народу сдаться…
Всю ночь Нуп не мог заснуть. Звонко гудели комары. Слышно было, как буйвол, привязанный к свае в подполе, обмахивался хвостом. Стоило Нупу смежить веки, и перед ним тотчас являлись Нинь и Конг. Он открывал глаза, и слезы начинали душить его. В поле среди деревенских парней Нинь и Конг всегда были первыми работниками. Экая напасть! Как выручить их?
Соседи одолевали Нупа и дядюшку Па одним и тем же вопросом:
— Ну, что скажете, председатель, и ты, командир? Так и бросим Конга с Нинем на произвол судьбы?
Матери обоих все время плакали. Сердце Нупа разрывалось от жалости. Но что было делать? Может, чтобы спасти их, стоит и уступить? Послать людей на работы, платить подати? Нет, невозможно. Покоримся — потом погибнем все до единого. Ну, а этих двоих уже не вернуть. Чертов француз! Взять бы самострелы да и напасть на него…
Нуп вспомнил Кэма. Где же солдаты и партийцы! Почему не приходят? А дядюшка Хо — в Ханое ли он еще? Знает ли, что деревня Конгхоа по-прежнему бьется с французом?
Буйвол снова начал обмахиваться хвостом, отгоняя гудевшее комарье. Заплакал малыш: у матери — она давно не ела соли — пропало молоко. Полночь, а он все плачет… Да разве тут уснешь! Нуп встал и вышел за дверь. Он глянул на небо, в вышине мерцали госпожи звезды. Луны не было.
— Ты куда это, сынок?
— И вы, мама, не спите? Пойду отыщу дядюшку Па, обсудим, как выручить Ниия и Конга.
Старый Па тоже не спал.
— Ничего не поделаешь, Нуп, — сказал он, — придется, видно, идти гнуть спину на француза.
— Нет, ни за что! Вернемся — нам конец… Француз, он знает: деревня Конгхоа кормила солдат, построила им дома, склады, да вдобавок еще сама взялась за оружие. Там нас бросят в тюрьму и перережут всех до единого.
Но пятеро близких родичей Ниня и Конга, не послушавшись Нупа, тайком ушли и сдались французу. Их не было три дня и три ночи, на четвертый день вернулись лишь трое. Они стенали и плакали в голос. И вскоре вместе с ними плакала вся деревня.
— Солдаты французские, — рассказали они, — схватили ножи, отрезали нашим носы и уши, рубили руки. Четверых убили — Ниня и Конга тоже, а мы, перепуганные насмерть, чудом улизнули, и вот — вернулись домой.
Нуп, крепко зажмурясь, пытался сдержать слезы, но они сочились из глаз и бежали по мокрым щекам.
— Я ли не предупреждал вас, — произнес он наконец, — сдаться французу — верная гибель.
…А сейчас Нуп сидит на валуне. Он вспоминает Ниня с Конгом, вспоминает Она и Нгая. Где-то лежат их кости? Умерли безносыми, безрукими!
Ярость душит его. Он хватает самострел, вскакивает, ноги больше не дрожат. Сорвав с дерева лист, он сует его в рот и жует, покуда не пронимает горечь. Надо идти к людям и бить, бить француза! Разве не говорил Кэм: «Если француз пришел сюда с винтовкой, чтоб убивать нас и захватить нашу землю, нам остается одно — взять копья, секиры, самострелы, в бою отвоевать свою землю. Другого пути нет!..» Нуп идет собирать народ. Проклятый француз, откуда ты взялся?! Зачем явился сюда? Зачем отнимаешь землю бана, убиваешь людей бана, не даешь им обзавестись ни солью, ни платьем, ни доброю пашней?!
— Неужто людям Конгхоа бросать и эту деревню?
Поделиться книгой: