Страна поднимается

— Покуда еще не знаю. Но другого выхода у нас нет. Долго под французом не проживем…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Революция[8], словно великий ветер, донеслась до Тэйнгуена[9] и помчалась по нему — из края в край. Сколько гор облетела она, сколько рек, сколько племен, к которым прежде вроде и не было пути. И они поднялись разом, приветствуя Революцию, как приветствуют и встречают рассвет.

В деревню Конгхоа весть о Революции пришла ясным, солнечным утром. Рис только что созрел. Молодежь и женщины, как велит обычай бана, валили бамбук, обдирали лыко, плели веревки и потом, связав их воедино, тянули длинное вервие от полей до самой деревни, чтобы рис без труда отыскал дорогу к дому. Нуп и Лиеу — они поженились недавно и впервые сообща работали в поле — тоже привязывали веревку к вбитому в землю колу, как вдруг услыхали за спиной чей-то топот. Обернулись и видят: это бежит Кхыу, что из Баланга.

— Что там стряслось?! — крикнул Нуп, — Небось японец нагрянул, гонит людей на работу. Придется опять уходить в лес, оставлять рис в поле…

Еще в третьем месяце[10] японец ворвался в Анкхе и разбил француза[11]. Сперва люди бана решили: японец — он и впрямь хорош. Деревня Конгхоа снялась с места, отведенного ей французом, и воротилась восвояси. Потом и сам француз спрятался в Конгхоа. Тогда Нуп спустился в Анкхе и позвал японцев — пусть прогонят француза. Француз бежал, а Нупу досталось пять брошенных винтовок и патроны — несколько ящиков. Он обрадовался, но потом, охваченный смутными опасениями, все спрятал. Вскоре кто-то из деревни Детунг донес японцу, и тот, нагрянув в Конгхоа, потребовал: сдать оружие! Винтовки пришлось отдать, но, вручая их незваным гостям, Нуп сказал: «Патронов у нас нет…»

А потом вместе со старым Па, дядюшкой Шунгом и Сипом унес ящики в лес и доверил их верной страже — деревьям и скалам.

Деревенский люд давно уже стал приглядываться к японцу; так ли уж он хорош? Нуп постарался во всем разобраться и объявил:

— Нет, земляки, в японце на самом деле ничего хорошего нет. И родом он не отсюда, а из какой-то дальней страны. Француз на работу его не гнал, не брал с него подати. В поле японец не трудится, ест наш рис. Просидит здесь подольше, станет точь-в-точь как француз.

Народ в Конгхоа встревожился.

Вот и теперь, видя, как Кхыу бежит со всех ног и, тяжко дыша открытым ртом, кричит: «Нуп! Эй, Нуп!..», Нуп подумал: «Все! Японец сел нам на шею вместо француза…»

Кхыу остановился. Он глядел на Нупа и Лиеу, ухватясь за ветки придорожного кустарника, лицо его заливал пот, изо рта вместе с хриплой одышкой вырвалось:

— Нет!.. Нет, не японец!.. Не японец… Слушайте… Наши, наши разбили и француза и японца!.. Взяли Конгтум, Плейку[12], Анкхе!..

— Это правда? — спросил Нуп, широко раскрыв глаза.

И, не дожидаясь ответа, бросил корзину, бросил тесак на дорогу и побежал с этой вестью к дядюшке Па.

— Эй! Эй! — кричал он. — Француз разбит!.. Японец разбит!.. Наши… Наши земляки одолели и француза, и японца!

Соседи, побросав колья с веревками, сбежались, обступили Нупа:

— Что, правда?

— Да так ли это?

— Кто тебе сказал?

А дядюшка Па спросил:

— Как зовут человека, одолевшего француза и японца?

— Неужто нашли меч? — спросил дядюшка Шунг.

Кхыу и сам ничего толком не знал. Такой разговор услыхал он в деревне Детунг — и весь сказ.

— Говорят, — припомнил он только, — будто человек, одолевший француза и японца, уже стар, с бородой…

Кто принял его слова на веру, кто усомнился; вся деревня шумела и спорила. Ночью Нуп погасил в доме огонь, улегся, закрыл глаза и вдруг увидал старика с бородой. Где он, этот человек? Как умудрился осилить разом и француза, и японца? Небось раньше и сам гнул на них спину, а теперь вот как-то разбил и того, и другого? Не счесть, сколько набралось у Нупа вопросов, да только кого тут расспросишь.

Дней через пять поднялся в деревню вестник из Баланга.

— Человек, одолевший француза и японца, — сказал он, — сейчас в Анкхе. Он зовет пятерых от каждой деревни спуститься туда поговорить с ним. Концы здесь, у нас в горах, длинные, ему самому все деревни не обойти, не объясниться с людьми.

Деревня Конгхоа собралась и решила:

— Да, надо! Надо спуститься в Анкхе и повидать старика с бородой. Пусть дядюшка Па выберет ходоков.

Старый Па встал и начал выкликать людей по именам:

— Дядюшка Шринг!..

Нуп, протиснувшись сквозь толпу, стал впереди и следил за каждым движением губ старого Па. Легкий ветер шевелил нити стариковой бороды.

— Где дядюшка Шринг? — спросил Па.

— Здесь, здесь я!

— Матушка На!.. Сестра Кхон!.. Брат Ньюнг!..

Нуп, привстав на носки, шагнул вперед и кашлянул. Но старый Па по-прежнему не замечал его. Перебирая пальцами жидкую бороду, Па улыбнулся:

— Ну вот, уже четверо… да я в придачу. Будет ровно пять.

У Нупа глаза налились кровью, расталкивая соседей, он добрался до дядюшки Па и спросил:

— Почему не взяли меня в ходоки?

— А тебе самому и невдомек? — Старый Па понизил голос. — Нет, Нуп, тебе никак нельзя идти с нами. Кто знает, впрямь ли тот старец хороший человек. А ну как он схватит тебя?

— Сам-то вы идете…

Старик усмехнулся, сощурясь:

— Ну, я другое дело. Стар уже, вот и пойду разведаю все сперва. Пусть похватают нас, стариков. Ты, Нуп, нужнее здесь, в деревне…

Прошло два дня, и ходоки вернулись — все пятеро. Соседи собрались, приступили с расспросами:

— Что, видели старика?

— Нет, самого старика не видели. Зато повидали пропасть народу — и киней, и наших горцев. Столько всего говорено было — до конца и не поймешь. С виду все вроде хорошие люди. Через десять дней в Анкхе праздник, приглашают по два человека от каждой деревни.

Нуп толком так ничего и не понял. Только разгорячился, растревожился. Десять дней спустя он вместе с дядюшкой Па пустился в дорогу. День в одни конец, ночь там, день обратно. Теперь все стало ясно.

…Нуп поднимается на крыльцо общинного дома — пусть все его услышат. Он в одной лишь набедренной повязке. Лиеу, с трудом пробираясь в толпе, видит, как солнечные блики играют на его мускулистой груди. Солнце светит прямо ему в глаза, затененные бровями; блестят обнаженные в улыбке зубы. Ах, как он статен, силен, красив!

— Раньше наша деревня Конгхоа в одиночку билась с французом, — говорит Нуп, — и потому мы терпели всегда неудачи. Но теперь, узнали мы, вся страна — и бана, и еде, и зиарай, и кини с мнонгами, как один человек, поднялись на француза. Он уже побежден. Вся наша земля в руках соотечественников. Пришла независимость.

— Независимость, какая она? — спрашивают люди.

Глаза Нупа снова загораются на солнце. Он улыбается:

— Независимость значит вот что: никто больше не будет гнуть спину на француза и платить ему подати, хочешь работать в поле — ступай, хочешь охотиться — охоться, надумаешь промышлять пчелиный мед и воск — иди в лес. Спускайся, когда душе угодно, на равнину, выменивай у киней соль, тканье, топоры с тесаками. Нет больше нужды скрываться в лесных чащах.

— О-о, вот это да!..

— Радость-то какая!..

— Кто помогал раньше нам, людям бана, биться с французом? — продолжал Нуп, — Никто!.. А теперь нам шлют подмогу дядюшка Хо[13] и Правительство.

— Ну а старца с бородой видели? — спрашивают опять люди.

— Нет, не видали покуда. Старец с бородой и есть дядюшка Хо!

— Дядюшка Хо — оп кто? — спрашивают люди. — Наш земляк или чужеземец?

— Земляк нам, свой человек.

— Да, здорово!..

— А как это он умудрился одолеть врага?..

Тут уж ни Нуп, ни старый Па ничего не могут ответить. Им известно одно: дядюшка Хо — он во всем знает толк: поле ль вспахать, чтить ли стариков, пестовать детей, любить ли родную землю.

— Ладно, сейчас-то он где? В Анкхе?

— Нет, в Акхе его нету. Он далеко отсюда. Говорят, будто в Ханое.

Да, никто в деревне не знает, где он есть, этот самый Ханой. Все зацокали языками.

— Видать, далеко!..

— А жаль, не живет он поблизости. Хоть одним бы глазком глянуть.

— Та-ак, а дядюшка Правительство, он где? И в каких годах?

— Правительство, — говорит старый Па, — вовсе и не дядюшка. Это не один человек, а много-много людей.

Но люди не понимают, что же такое Правительство. Тогда берется за дело Нуп:

— В Правительстве много людей и все — наши земляки: бана, еде, кини, мнонги, седанги… Они сообща заправляют делами по всей стране, а французу с японцем власти не дают.

Люди радуются, смеются:

— Здорово, а!

— Вот она, независимость!..

Нуп говорит соседям: пора отправляться в лес за добром, припрятанным по пещерам и зарослям. Гип принес из леса свой рожок дингнам и задудел: «Е-е-е… уан! уан! уан!..» И пошло веселье в деревне почище даже, чем в тот день, когда впервые едят новый рис, или в год богатого урожая.

А Нуп все не может забыть время, проведенное в Анкхе. Вспоминает, как встал тогда и обратился к народу человек из племени кинь, а за ним другой, из горцев, сказал свое слово. За спиною у них высилось красное знамя, а на нем была нарисована желтая звезда…

На улицах, куда ни пойдешь, всюду толпы. Нуп видел одни черноволосые головы да красные флаги. Киней и горцев — великое множество, и впервые на памяти Нупа они шли все вместе, держась за руки, и шумели, точно река Ба в своем порожистом русле. Каждый говорил, говорил без умолку — тут тебе и язык бана, и еде, и киней, и седангов, — люди не понимали друг друга, но всем было весело, вольготно…

А Нуп все ломает себе голову: что же за человек дядюшка Хо? Откуда у него эдакий ум и силища? Вон его, Нупа, деревня поднялась против француза, да все одно похожа была на мелкий ручей, бегущий по старому высокому лесу — течет, течет, а куда? Того и гляди иссякнет. Зато нынче — хвала дядюшке Хо — Нуп знает: страна его велика и обширна, ручьев в ней не счесть, и все они, устремись по пути, указанному дядюшкой Хо, слились в единый поток, он ширится день ото дня. А француз, солдаты его — как шаткие камни в русле потока, вода неудержимо несется меж ними — где им удержать ее бег.

Только вот Нуп никак не может представить себе дядюшку Хо: каков он с виду? Наверно, похож на славного богатыря Ту.

* * *

Через полмесяца люди в деревне Конгхоа все же увидели дядюшку Хо, правда, не воочию, а на портрете. Он глядел на них с бумажного листа. И еще они повидали человека дядюшки Хо — он прислал его сюда в горы поговорить с земляками. Человека этого звали брат Партиец. Выходец из киней, он едва изъяснялся на языке бана, но помогал себе губами, глазами, кивал головой, размахивал руками, даже ногами дрыгал, и люди, смеявшиеся от души, прекрасно его понимали. Нуп, ходивший всегда и повсюду за ним следом, прежде других понимал его речи и пересказывал их землякам на языке бана.

В один из дней брат Партиец сказал: надо, мол, избрать председателя — это все одно, что деревенский староста, и командира, чтоб было кому возглавить народ и отразить врага. Француз — он вовсе не собирается уходить отсюда и не сегодня завтра надумает снова захватить нашу землю. Ведь так и тигр: заберется, бывает, в деревню, прогонят его, а он непременно явится опять.

Но земляки заартачились:

— Нет уж! Нагрянет враг, будем биться все до единого. Выжигать лес, корчевать пни, поднимать новь тоже выйдем все как один. К чему нам старосты с начальниками? Это француз ставил их собирать подати да гнать людей на работы. А теперь не на кого гнуть спину, некому и налоги платить!

Брат Партиец стоял на своем, но его никто не слушал. Даже Нуп недоуменно качал головой:

— И я. брат Партиец, против выборов. Теперь в Конгхоа каждому ведомо: одолеть француза с японцем удалось лишь сообща, всем миром, и никто не захочет стать начальником.

В тот вечер Партиец завел разговор по душам с Нупом и старым Па. Он свернул цигарку, послюнив край бумажки, склеил ее и, зажав между пальцами, вдруг заговорил. Слова лились друг за дружкой, он даже забыл прикурить:

— Что бить французов надо всем до единого — это правильно. Выжигать лес, пахать тоже надо всем вместе. Но должен быть человек, который бы руководил людьми, присматривал за ходом дел. Только тогда, слышишь, Нуп, и выйдет толк. Нас-то много, любой, кого ни возьми, ненавидит французов, но без командира каждый будет биться по-своему, врозь, и враг нас осилит. Наши — председатель ли, командир ли — не чета прежним начальникам. Те и делать-то ничего не делали, знай себе драли глотку да колотили всех подряд. Люди, которых мы поставим, не зря зовутся руководителями. Они ведь и сами трудятся, только работа у них спорится получше, чем у прочих. Бранного слова от них не услышишь, а о побоях и говорить нечего…

Нуп слушал его до ночи, покуда всего не понял. А потом начал сам объяснять все землякам, поговорил с каждым, никого не забыл. И люди согласились — никто не подвел — выбрать дядюшку Па старостой. А Нупа — кто, как не он, ненавидел француза и дрался с ним — выбрали командиром ополчения. Много чего еще объяснил Нупу брат Партиец. Пусть Нуп ненавидит француза всей душою и готов биться с ним, но главное — поднять на борьбу народ, и ты должен научиться ходить из дома в дом, из деревни в деревню и убеждать людей. Нуп захотел было идти по деревням вместе с братом Партийцем, но тот собрался уже вниз, на равнину, где жили кипи. На прощанье он сказал Нупу: «Скоро сюда придут солдаты дядюшки Хо». Нуп все ждал и ждал их, но солдаты не шли. И сам брат Партиец тоже не появлялся. Поди разберись, что случилось?..

Но вот однажды послышалась стрельба — сперва в стороне Конгтума, потом где-то возле Плейку и, наконец, у Мангзианга. Нуп вместе с Сипом и Шрипом отправились к большой дороге[14] взглянуть, что произошло. Оказалось: французы сражаются с нашими — и тех и других не счесть. А вечером наши проходили через Конгхоа. Люди расспросили их и узнали: это и есть солдаты дядюшки Хо. Бойцы несли с собою раненых. Они не в силах были говорить, но не стонали, не жаловались. Только женщины Конгхоа плакали, понимая, как страдают раненые. Рис, увы, еще не созрел, нечем было угостить солдат. Нуп отнес им корзину кукурузных початков. Следом за ним потянулись и другие со всякою снедью. Никто из солдат не говорил на языке бана. Попрощавшись, бойцы тотчас двинулись дальше…

На другой день ружья стреляли редко. Прошел слух, что француз взял Анкхе…

С тех пор стрельбы и вовсе не было слышно. Француз обосновался в Анкхе, потом поставил солдат в крепостях Хатам, Мангзианг, Тонанг, Полебонг — он сидел теперь со всех четырех сторон. Вскоре француз истребовал людей — отбывать трудовую повинность. Со временем и Депо, и Демо, и Дета с Балангом, Конгми, Конгзианг и Конгма — все окрестные деревни смирились, выставили рабочую силу. Лишь Конгхоа воспротивилась, не послала ни единого человека.

Старый Па спрашивал Нупа:

— Отчего это прежде, когда все вокруг соглашались вернуться и работать на француза, ты, сколько ни противился, как камень посреди потока, в конце концов и сам согласился, пошел? А теперь, хоть все снова согласны, идти ни за что не хочешь?

— Темный я раньше был человек, — отвечал Нуп. — А теперь знаю: есть в Ханое у нас дядюшка Хо, он руководит всеми. Знаю: не в одиночку Конгхоа бьется с французом. Научился я и говорить с людьми, убеждать их. Ты в Конгхоа председатель, я — командир ополчения, значит, мы первыми должны встать против француза. Мы осилим его, вот увидишь. И дело это недолгое… Отобьем, а там и дождемся солдат дядюшки Хо.

Они ждали месяц, и два, и три. Пошел четвертый месяц, по-прежнему ничего. Нуп держал совет со стариками, и они порешили: как прежде ловушки с кольями да шипами вокруг лесных пашен против кабанов ладили, так и нынче поставить их против француза — только почаще. Француз, он тот же вепрь — травит посевы, рушит поля.