Страна поднимается

— Наша фляга для соли пуста. Схожу-ка я в Депо, куплю соли. Если француз нагрянет, будем есть хоть овощи с солью — все с голоду не помрем.

— Француз, сыпок, он до смерти не любит нас, людей бана. — Мать не могла отпустить его без наставленья. — Смотри, куда ни пойдешь, держи ухо востро: не слыхать ли его поблизости. Ведь он спит и видит, как бы извести паше племя под корень.

Нупу стало жаль ее. До чего же хотелось ему сказать правду: «Знаете, мама, я иду в Анкхе…» Но он подумал: «Если мать узнает правду, она начнет плакать. А я, как увижу ее слезы, не смогу и шагу ступить. Лучше уж промолчу».

Проходя мимо своего поля, он увидел, какой хороший уродился рис, и его охватила ярость:

— Небо, покарай окаянного француза! У-у, проклятый, из-за тебя мучится моя мать. Пойду разгляжу тебя получше. Нам не сегодня завтра биться смертным боем, и я увижу, как побежит твоя кровь!

II

Сип не ошибся. Француз, ударив по деревне Баланг, отворил пред собою дверь. Он заставил людей из Баланга показать дорогу в Конгхоа; сколько те ни отказывались, как ни упирались, пришлось покориться силе.

В Конгхоа француз нагрянул, когда только собрали рис и кладовые, стоявшие на сваях у каждого поля, были полны зерном до самых крыш. Поутру люди вышли в поле и вдруг слышат: палят ружья. Ну вот! Пришла беда! Француз пожаловал!.. Сперва пальба доносилась издалека, потом зазвучала близко. Приглушенная поначалу, она гремела теперь как гром. Никто не успел ни собрать добро, ни угнать свиней с буйволами, ни прихватить одежду и даже набедренные повязки. Каждая семья — от каждого, как говорится, очага — умудрилась лишь унести по корзине риса да по котлу. Бежали на гору Тьылэй. Мать Нупа тащила на спине младшего сына: и без того сгорбленная, она под пошей своей совсем согнулась. Перепугавшись вконец, она только и захватила из дому горшок с известью для бетеля.

— Эй, Нуп! — крикнула она, увидав своего первенца. — Как хорошо, что ты объявился, сынок. Захвати-ка большую корзину с рисом. Да не мешкай! Быстрее, быстрее! Уж на этот раз дом наверняка сожгут! И свиньи сгинут, и рис! О небо!..

Нуп, примчавшийся из общинного дома, держал в руке самострел, за спиной у него висел колчан со стрелами. Забросив за плечи корзину с рисом, он разом сбежал со ступенек и кинулся на поиски Сипа.

— Сип, — сказал он, найдя приятеля, — отнеси, будь другом, эту корзину в лес, чтоб мать не осталась без риса.

— А ты сам-то что? — спросил Сип.

— Я… я остаюсь, буду драться с французом.

— Нет! — воскликнул Сип. — Ты не сделаешь этого!

Нуп, подставив поближе плечо, перекинул корзину за спину Сипу. Тот глянул в потемневшие от гнева глаза Нупа и понял: всякие уговоры напрасны. Поправив корзину, Сип припустил вслед за соседями.

Мать Нупа, добежав до околицы, обернулась: сына нигде не было видно.

— Эй, Нуп! — закричала она, стеная и плача. — Нуп, где ты?..

Нуп подбежал к ней:

— Идите, идите, мама. Сип отнесет вам на гору рис. Я никуда не уйду, померяюсь силой с французом. Вы идите, а я подстрелю француза, увижу его кровь — и сразу за вами!

Мать — она с того самого дня, как Нуп вернулся из Анкхе, что ни ночь плакала украдкой, — сказала:

— О, сынок, ты, видно, совсем меня не любишь. Зачем обманул меня? Что ты делал в Анкхе? Ведь француз допускает туда только своих прихвостней, а других бросает в тюрьму. Ты-то ведь не перекинулся к французу? Зачем же ходил в Анкхе?

— Ах, мама, — нахмурился Нуп, — и вовсе-то я не перекинулся к французу. Просто хотел разглядеть его поближе. Если уж биться с ним, без этого нельзя. Все высмотрел — и большие ружья, и железных птиц, и повозки. Силища, ничего не скажешь. Но сам француз в точности такой же человек, как и мы. Никакой он не бог. Вот подстрелю его, и поглядим: покажется кровь или пет.

— О горе! — ужаснулась мать, — Да разве тебе одному такое под силу?!

— Ничего, мама. Сперва я попробую, а там за мной пойдет вся деревня…

Француз был уже совсем рядом. И Нуп взял на изготовку свой самострел. Мать взглянула на него и впервые увидела, что он выше ее на целую голову. Нет, стариковским устам не убедить молодое сердце. Вон и лоб у сына высокий и выступает вперед точь-в-точь как у отца — верный признак упрямства. Она вытерла слезы и двинулась вслед за соседями, сказав напоследок Нупу:

— Ты уж, сынок, осмотрись да прикинь все как есть.

* * *

Нуп сидел в общинном доме и ждал. Господин солнце позолотил своими лучами верхушку мангового дерева у околицы, потом, постепенно, и ствол до самых корней. Ружья почти не стреляли больше. Может, француз пошел другой дорогой? Нуп решил выйти к ручью Тхиом — поглядеть, в чем дело. Дорогой он вдруг остановился: что за мерзкий запах? Неужто тигр? Зашуршали мелкие камешки. По спине у него пробежал холодок. Нет, это не тигр. Француз! Это его запах, резкий, как у тигра, Нуп запомнил его в Анкхе. Он отступил на шаг. Ему захотелось вдруг бежать без оглядки. Огляделся: рядом ни дерева, ни куста. Кругом лишь низкий тростник. Нужны непременно привычные деревья, кусты, камни — они укроют от врага, помогут в бою. Нуп стрелой добежал до деревни. Укрылся за стволом манго, присел и, подняв самострел, изготовился. Вот они, французы! Один… Другой… Третий… Четвертый… Десятый… Нуп следил за каждым их движением.

Но они не видели Нупа. Беспокойный взгляд их перебегал с дома на дом, пытался проникнуть в каждую дверь, замирал на каждом дереве, на кустах у лесной опушки. Все казалось им непривычным и странным, они явно побаивались. Нуп решил: пора, надо стрелять. Но вдруг рука, сжимавшая самострел, опустилась. Он вспомнил слова Гипа и снова подумал: прольется ли кровь француза? А если моя стрела не убьет его, мне-то удастся уйти?

Французы, все до единого, забрались в общинный дом. Вскоре оттуда послышались грохот и звон. Наверно, они расколотили вдребезги кувшины с вином. А там пошли крушить все, что попалось под руку. Нупа так и подмывало броситься к общинному дому. Но вдруг из дверей высунулся француз и стал озираться вокруг. Потом он вышел наружу и направился прямиком к манговому дереву, за которым прятался Нуп. Вот он уже близко. Нуп не сводил с француза глаз; только сейчас он почувствовал, как горят у него уши. Француз ничего не подозревал. Самоуверенный и наглый, он шел, выпятив свою волосатую грудь. У него были непривычно светлые глаза и рыжие волосы. Во всей повадке его было что-то звериное. Нуп вспомнил, как он однажды подстрелил тигра. Этот француз — сущий тигр. Теперь он совсем рядом. Еще шаг, и он заметит Нупа. От винтовки его тянуло пороховой гарью. Нуп не видел теперь ничего, кроме его живота.

Фьюить!

Нуп спустил тетиву!

Стрела вонзилась французу прямо в живот. Он застыл на месте. Винтовка выпала у него из рук. И он грохнулся навзничь, заревев, точно раненый буйвол. Французы тотчас высыпали из дому. Их набежала тьма-тьмущая. Самое время уходить. Но Нуп не трогался с места. Нет, он должен увидеть — покажется ли кровь? Он выглянул тайком из-за дерева: француз валялся кверху брюхом, из которого торчала стрела.

Брюхо толстое и белое, как у лягушки. Но крови не было. В чем дело? Почему не видно крови?

Один из французов наклонился над раненым и выдернул стрелу. Ага! Из белого брюха хлынула красная кровь. Она залила весь живот и темным пятном растеклась по земле Конгхоа. Нуп со всех ног кинулся прочь.

— Авансе!.. — заголосили французы, — Авансе!..[6]

Большое ружье пальнуло ему вслед. Бум! — грохнуло справа. Бум!.. Бум! — громыхнуло слева, потом сзади. Пули стаей гнались за ним, посвистывая: тюи-тюи… Но он уже скрылся в чаще. Нуп петлял между деревьями из стороны в сторону. А пули не умели петлять, они летели только прямо, и деревья останавливали их. Листья, срезанные пулями, падали на спину Нупу.

Но вот ружья стали стрелять пореже, а там и вовсе умолкли. Опустился вечер. Птицы уснули. Французы остались в деревне. Нуп углубился в горы, он искал земляков. По сколько ни шел, куда ни сворачивал — нигде ни души. По правую руку — никого не встретил. По левую — никого. Иногда, заслышав шорохи и шум, он думал: вот они. Но следом раздавалось рычанье, и он понимал: там тигр. Усталый вконец, он время от времени валился на землю и, прикорнув у ближайшего дерева, забывался недолгим сном, чувствуя напоследок, как трава холодит разгоряченное лицо. Потом, вздрогнув, просыпался. Нет, разоспишься еще и угодишь тигру в лапы. А если тигр сожрет его, некому будет сказать Гипу, Ньонгу, всем землякам: знайте, стрела и француза ранит до крови, никакой он не бог… Всю ночь шел он по лесу, то ликуя: мол, все же увидел вражью кровь, то гневаясь: еще бы, ведь француз забрал весь рис, пли думая: где-то теперь Лиеу?.. Рассвело, а он все шел; рассеялся утренний туман — он шел и шел. Так добрался он до ручья, имени его Нуп не знал. Вдруг он увидел: там, где ручей выбивался из-под земли, дрожат листья на ветках. Люди! В кустах прятались четверо или пятеро ребятишек… Да, они там, вся деревня. Дети, завидев Нупа, бросились наутек.

— Стойте! Куда вы?! — крикнул он, поднеся воронкой ладони ко рту. — Стойте! Это я, Нуп! Нуп, а вовсе не француз!..

Тут из зарослей выбежали взрослые.

— Эй, Нуп!..

— Да это и вправду он!

— Смотрите, соседи, Нуп вернулся!

— Матушка! Матушка, полно, но плачьте! Вот он ваш Нуп — живой…

— Нуп, а Нуп! Мы, брат, как услыхали пальбу, ну, думаем, нет больше нашего Нупа. Все глаза по тебе выплакали!

Соседи обступили его.

Нуп, улыбаясь, обвел их взглядом, потом поглядел на мать:

— Мама! Земляки!.. Я подстрелил француза, и из раны пролилась кровь! Никакой он не бог… Осилить его можно…

Молодежь зашумела, приступила с расспросами. Только Гип, он стоял позади всех, вздохнул:

— А уста твои, Нуп, не лгут?

Парни, обернувшись, уставились на Гипа. Но тут дядюшка Па, у него от старости все волосы повыпадали, раздвинув стоявших впереди него парней, подошел к Нупу и положил руку ему на плечо.

— Нуп, — сказал он, — отродясь никогда не лгал. Помолчите-ка лучше, пусть он нам все расскажет.

Гип спрятался — с глаз долой — за большим деревом и стоял там один-одинешенек. Долго прислушивался он к шумному говору, пока наконец не услышал голос старого Па:

— Да, Нуп, сказать по правде, здорово ты меня уважил. Но теперь француз будет мстить нашей деревне за убитого, он жаждет крови. Думаю, лучше нам, соседи, уйти от греха подальше.

— Я не хочу уходить, — сказал Нуп. — Лучше нам, молодым, вернуться в Конгхоа. А придет француз — ударим по нему!

Гип глядел на Нупа, широко раскрыв глаза. Нет, он тоже не желал никуда уходить. Он хотел вернуться назад, в деревню Конгхоа: там растет добрый бамбук с тонкостенными стволами, из него выходят отменные торынги; там Гипу любо дудеть на рожке у ручья Тхиом. Да, Гип во всем согласен с Нупом…

* * *

Пять дней подряд деревенский люд идет по горам. Днем они идут. А к ночи Нуп посылает парней рассеяться по скалам и караулить, чтоб ни тигр, ни слон не потревожили сна стариков да женщин с детьми. Старый Па приходит к Нупу каждую ночь. Нуп согласен теперь с его словами: в Конгхоа возвращаться нельзя, мы еще слишком слабы, того и гляди француз вырежет всю деревню.

— Хорошо, пойдем дальше, — говорит Нуп. — Но куда нам идти?

— Ну-ка, прикинь, сколько деревень вернулись и снова гнут спину на француза: Баланг, Конгма, Дета, Нгазио, Харо… Вокруг горы Тьылэй осталось лишь три деревни, куда еще не добрался француз, — Конгка, Ханынг, Конгле. Надо и нашей деревне Конгхоа обосноваться поблизости, с их помощью, глядишь, и выживем.

Дядюшка Па недавно похоронил жену, остался у них маленький сын, которого он таскает теперь на спине.

— Веришь, Нуп, — говорит он, — у меня на сердце то же, что у тебя. Как придем на новое место, сразу сделаю себе самострел. Нагрянет француз, будем драться. Только вот с сыном как быть? Да и стрелок-то теперь из меня никакой. Ты бы мне присоветовал, Нуп, за что взяться. Говори, я все сделаю.

— Хорошо бы уговорить парней наших сделать себе самострелы. Вы человек почтенный, вас всякий послушает.

И старый Па, посадив ребенка за спину, идет говорить с людьми.

Нуп, оставшись один, долго думает. Нет, надо драться с французом, его можно одолеть… Ручей журча бежит у его ног, то прячась во тьме, то мигая светлыми бликами. Вот так и в душе у Нупа тьма и свет все время сменяют друг друга. Всю ночь может он простоять, глядя на ручей, ни на мгновение не сомкнув глаз…

Новую деревню возвели у ручья; отсюда до Конгка полдня ходу. И прожили здесь спокойно один год.

III

Нуп стоял в подполе, у сваи. Звучавший в ночи детский плач болью и гневом отзывался в его сердце. Нуп вспомнил о сыне старого Па. Его звали Тун. Когда жена старого Па умерла и ребенок лишился молока, старый Па стал жевать молодые сочные початки кукурузы и давать эту жвачку сыну. Он укладывал малыша на пол и изо рта в рот осторожно кормил его, беловатый сок кукурузы заливал щеки ребенка и стекал на настил. Расставленные руки его упирались в пол по обе стороны от малыша — ни дать ни взять петух, прикрывает крыльями цыпленка, потерявшего мать; и хоть велики крылья, да нет в них того тепла… Тун рос очень плохо. На лице его, схожем с отцовским, видны были лишь большие карие глаза, печальные и ясные.

«Ах, дядюшка Па, где вы теперь? — думал Нуп. — Тун небось плачет, заходится. Вы утешаете его, а он, бедняга, все зовет маму. Экая напасть!.. Проклятый француз!..»

Сегодня утром француз схватил старого Па, а вместе с ним и Туна.

Месяц назад он нагрянул в деревню Конгле. Дважды уходил в лес тамошний люд, но на сей раз пришлось покориться французу. А нынче поутру он объявился на полях близ Конгхоа.

Нуп в это самое время ходил в Конгка наменять соли. Парни стали бить по французу из самострелов. Но он ответил частым огнем из ружей, и пришлось им разбежаться. Враги схватили старого Па с Туном, сестрицу Он да двух парней — Гунга и Зиа — и увели их в свою крепость.

Под вечер прислали они человека из Конгле объявить во всеуслышание деревне Конгхоа:

— От вашей деревни взято пять заложников. Ежели вся деревня до последнего человека сдастся властям, пятеро заложников будут освобождены. В противном случае они будут казнены.

И вот стоит Нуп, а вокруг земляки: Шунг, Сип, Гип, Зу…

— Слушай, Нуп, — говорит старый Шунг, — я не хочу, чтобы умер дядюшка Па, не хочу, чтобы умер Тун… Хватит, покоримся французу — хоть для вида… Ты слышишь, Нуп?

Стиснув рукой самострел, Нуп натягивает тетиву.

— Нет! — кричит он. — Не покорюсь!

— Значит, ты хочешь смерти всех пятерых?

Он не отвечает. Стиснув зубы, он чувствует: глаза и веки разъедает горечь, словно по ним мазнули стручком перца. Гнев распирает грудь. Почему? Кто скажет? Почему француз все время берет над нами верх? Вон деревня Конгле покорилась. Не сегодня завтра черед Конгка и Ханынга. А куда бежать деревне Конгхоа? Осталась ли еще земля у нашего племени бана?.. Да есть ли он в самом деле у киней, клинок славного Ту? Почему не слыхать, чтоб они бились с французом?..

Так стоит он и думает до полуночи. И лишь когда купа малых звезд[7] останавливается над его головой, он смиряется: ничего не поделать, послушаем дядюшку Шунга. Пусть он и уводит к французу половину деревни — десять семей или, как говорится, очагов. Тогда дядюшка Па с Туном, Он, Гунг и Зиа будут спасены. А остальные десять очагов уйдут вместе с Нупом поближе к деревне Конгка, построят заново дома, понароют вокруг волчьих ям, натыкают в землю шипов да кольев. С Нупом пойдут семьи Лиеу, Зу, Сипа и Гипа…

* * *

Они прожили на новом месте год. Потом француз нагрянул в Конгка и Ханынг. Пришлось обеим деревням покориться. И тамошний люд отправился гнуть спину к французу в крепость Полебонг.

После этого француз собрался выступить на Конгхоа. Деревня всполошилась. Она была как камень посреди потока — со всех четырех сторон вода; как зверь, забежавший в деревню, — со всех четырех сторон люди. Нуп хотел уходить дальше в горы. Но Сип сказал:

— Нету нам больше пути. Куда ни пойдем, всюду француз прибрал к рукам и леса, и горы. И не осталось такого места, где люди бы вместе с нами встали против француза.

…Десять очагов Конгхоа, десять последних вольных семей во всей округе возвращаются нынче в неволю.

Они идут, растянувшись по склонам длинной цепью. Одни несут младенцев, спеленутых широкою перевязью за спиной; другие, с детьми постарше, тащат их на плечах, кто идет, прижав к груди скатанное одеяло, кто силком ведет на веревке свинью. Боль и тоска сжигают нутро, никому не охота перемолвиться и словечком. Они идут туда, где должны будут жить под началом француза.

Перейдя ручей Тхиом, все останавливаются для привала. Нуп идет последним. Он становится на камень посреди ручья, пусть холодные струи обовьются вокруг ног, поднимутся до колен. Детишки, подражая ему, забегают в воду и хохочут. Им, несмышленым, и горя мало. Поживут под французом — намаются. Нуп глядит на них с жалостью, не зная, что и сказать.

Где-то в горах раздается голос торынга. Он похож на гул ветра, когда тот, в самую пору созревания риса, мчится над горными пашнями и, встретив на пути одинокие деревья, ударяется о стволы и гудит раскатисто и протяжно. Он походит на призывный девичий клич, когда в полевом домике уже сварен рис и стряпуха скликает уборщиков к трапезе.

Нет уж, живя под французом, не услышишь пенье торынга. Француз не позволит выжигать леса под просторные пашни, ловить рыбу в ручьях, ходить в лес за дикими клубнями и плодами. Он знает одно: ступай гни спину, строй дорогу, чтоб ему, французу, сподручнее было ходить на людей бана, еде, зиарай, на киней и всех прочих. Некому станет выпалывать сорняки, и они сожрут весь рис на полях. Жди голодухи! Но все одно, француз никого не пустит в лес за клубнями маи. А если кто и умудрится собрать дикого меду, ни капли его не достанется малым детям — все, как есть, отнимет проклятый француз…

Нуп оглядывает земляков: вот они, все сорок, сидят у ручья. Меж ними его мать. Как она поседела! Огненный ком подкатывает к горлу. Нуп пьет воду, потом еще и еще, жар не проходит. Господин солнце сияет высоко в небе, лучи его, отражаясь от воды, слепят глаза.

— Пора, собирайтесь, соседи! — кричит Нуп. — Только сперва я вот что скажу вам: у кого есть добрые кувшины, котлы, браслеты получше, спрячьте их здесь, в лесу, не носите в деревню, на глаза французу. Он, как стервятник, похватает добро, отнимет… Тут все будет в сохранности. Мы — рано ли, поздно ли — все равно уйдем в лес, по пути и прихватим пожитки.

— А когда мы уйдем? — спрашивает Сип.

Нуп отвечает: