Помоги проекту - поделись книгой:
Нгуен Нгок
Страна поднимается
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
— Э-эй, сестрица Зу! Да ты вон сколько рису собрала. Руки не болят? Разогнись, глянь-ка на небо. Нет-нет, вон туда. Видишь, свет солнышка летает вместе с птицами фи. Правда, красиво?
Малые птахи фи, присевшие было на горное поле — поклевать рису, вдруг, хоть никто не прогонял их, подняли разом маленькие свои головки, огляделись тревожно и взлетели всей стаей; солнечные блики заиграли на красновато-коричневых перьях.
Зу, услыхав голос Лиеу, подняла голову и проводила глазами птиц; но руки ее привычными движениями обрывали колоски и вылущивали зерна в висевшую за плечами корзину.
— Э-эй, сестрица Лиеу! Рису я пока собрала мало, и руки не болят вовсе. А хорошо бы нам поскорее управиться. Замешкаемся — того и гляди француз проклятый нагрянет в поле, отнимет весь рис. Что тогда есть будем? Пойдем с голоду в лес копать клубни май — вот уж намаемся!
И они снова начали обрывать и лущить колосья, распевая такую песню:
Корзины за спиною у девушек полнились, тяжелели. Лиеу обернулась, глянула на Зу раз, другой, поколебавшись, подошла поближе и спросила:
— Послушай, сестрица, на рассвете по дороге сюда ты, случаем, не ходила к ручью Тхиом за водой?
— Да, я набрала три, нет, четыре тыквы-горлянки. Они в кладовой, на краю поля. Сходи попей.
Лиеу покачала головой:
— Нет, мне совсем не хочется пить… — Она поправила пальцем упавшие на лоб волосы. — А не встречала ли ты у ручья Тхиом Нупа? Видела небось — за спиною корзина, в руке тесак… Он должен был идти вниз, к речке Датхоа.
— Как же, видела. Он шел в деревню Депо купить для матери соль.
Лиеу, бросив работу, долго мяла в пальцах сорванный колосок.
— Ах, Зу, — тихонько сказала она наконец, — на самом деле все не так. Нуп отправился в Анкхе[1]. — Она насупила брови. — Разве наша деревня Конгхоа не взбунтовалась против француза? Он велел идти гнуть на него спину, мы не пошли. Истребовал подати, мы платить не стали. Начал избивать нас, мы убежали в горы. Так стоит ли нам ходить в Анкхе, мозолить ему глаза, схватит еще да бросит в тюрьму. Ведь верно, скажи?
Но Зу и сама ничего толком не знала:
— Если приметит, может, и бросит в тюрьму… Да только Нуп вовсе не собирался в Анкхе. Его мать говорила мне: он сходит в Депо.
— О, Нуп так и сказал ей, но уста его солгали. Сердце его рвалось в Анкхе, ноги его устремились туда, а уста сказали матери: я иду в Депо… Зу, пойми, он сам объявил мне: ухожу в Анкхе…
— Анкхе?.. Что ему делать там?
— Нуп хочет поглядеть вблизи на француза.
— Поглядеть на француза… А чего на него глядеть? Как бы и вправду не бросил в тюрьму. Что тогда?
Лиеу затеяла эти расспросы, чтобы унять овладевшее ею беспокойство. Но лишь растревожилась сильнее прежнего.
Она встретила Нупа у ручья Тхном нынче утром, когда с корзиною за спиной поднималась к своему полю. Он стоял на камне, под ногами у него бежала вода. Повстречав на пути этот камень, вода гневалась, вскипала белою пеной. Нуп, сложив ковшом ладонь, пил воду из ручья. Напившись, он протянул Лиеу очень красивый пояс, который зовется «тюм» 1.
— Это тебе.
Она взяла пояс, покраснела и, примеряя его, потупила блестящие чериые глаза.
— Я вечерами слышу твой рожок «дингнам», — сказала она. — Ты очень хорошо играешь… А куда это ты собрался?
— Да вот, иду в Анкхе.
— Зачем? — Она широко раскрыла свои большие глаза. — И ты не боишься проклятого француза? Месяц назад люди из деревин Баланг не пошли гнуть спину на француза, тогда он бросил на Баланг бомбу и убил тридцать человек. А позавчера он стрелял по деревне Детунг и убил в общинном доме семнадцать человек. Француз ненавидит нас, людей бана, лютой ненавистью. Зачем же тебе идти туда? Зачем смотреть на него?
Нуп пальцем ноги стер с кампя пучок мха.
— Ты пойми. Лиеу, — сказал он, — очень уж много людей бана погубил он. Схожу погляжу, прикину — нельзя ли его одолеть?.. Ну, ладно. Господин солнце взошел вон как высоко, мне пора.
Лиеу, так ничего и не поняв, стояла, глядя ему вслед. Вот ветер разметал его волосы, и они растворились в гуще зеленой листвы. Она развязала подаренный ей пояс, окунула его в воду — пусть смягчатся бамбуковые волокна, тщательно спрятала на самое дно корзины и пошла вверх по тропе к своему полю.
Тропа тянулась вдоль поля Нупа. Лиеу остановилась и взглянула на поле. Рис Нупа уже созрел. Его мать собирала и лущила колосья. Поле у Нупа было очень хорошее и большое, самое большое в деревне Конгхоа. Если мерить его в длину размахом разведенных в стороны рук, их выйдет очень много — непременно собьешься со счета. И в ширину размахов таких уложится столько — не сосчитать. Раньше здесь росло много больших деревьев с толстенными, брюхастыми стволами — втроем, вчетвером не обхватить; торчало много камней — величиной и со свинью, и с буйвола. Пуп лишился отца двух лет от роду, остались у него лишь старуха мать да меньшой братец. Но Нуп оказался парень не промах. Сам-один рубил и валил большие деревья, перекатывал камни, скармливал огню лесную поросль. А там стал лущить рисовые колосья да кукурузные початки, семью кормил вдоволь, сытнее всех в деревне. Оттого и деревенские старцы, вроде дядюшки Па или дядюшки Шунга, сойдясь вечерами в общинном доме, похваливали Нупа, выколачивая свои трубки о ступу, в которой обрушали рис.
— Хороший Нуп человек, у него любое дело спорится. А в поле, в поле-то как работает! Из деревенских парней никому за ним не угнаться. Ежели кто в деревне занедужит, Нуп первым спешит в лес: принесет целебных листьев, напоит больного, и хворь с того как рукой снимет. А если кто из деревенских умрет, Нуп и тут первым уйдет в горы, отыщет дерево, какое получше, повалит и притащит в деревню — гроб мастерить. Руки у него золотые: заплечную ли корзину сплести, ручную ли — все может. И слово стариков для него закон. Хорош, хорош парень, ничего не скажешь!..
Лиеу, уйдя в свои мысли, совсем позабыла о рисе. Зу оглянулась и видит: та молча застыла на месте, уставясь на колосок, зажатый в руке. Ныпче утром, заглянув в корзину к Лиеу, Зу увидала припрятанный на дне пояс «тюм» и поняла: это подарок Нупа. Само собою, взгрустнулось ей, защемило у нее сердце, и с утра до сих пор не хотелось и словом обмолвиться. Но увидала потом: Лиеу сама не своя, — и жалость пересилила в ней грусть. Она подкралась к Лиеу сзади и громко крикнула:
— Ху!..[2]
Та вздрогнула, едва не рассыпала рис из корзины. Они обнялись и звонко рассмеялись.
— Ага, попалась! Попалась! — Зу погрозила Лиеу пальцем. — Глаза глядят на колосок, а сердце мечтает о Нупе. Что, неправда?
Лиеу схватила Зу за руку, стиснула и зарделась, волосы рассыпались по лбу.
— И вовсе нет! — замотала она головой. — Нет! Нет…
Нуп перешел вброд ручей Тхиом и, пройдя лесною дорогой, вышел к речке Датхоа. На этом ее берегу стояла деревня Нупа — Конгхоа. На другом — деревня Баланг. Они расположились бок о бок, и потому, принося ли жертвы в честь урожая, готовя ли трапезу из первого риса, люди переходили речку, сообща били в звонкие гонги, вместе пировали — так и подружились. Сегодня соседи из Баланга, их было много, ловили в речке Датхоа рыбу.
Еще раньше деревня Баланг не пошла на подневольные работы и не стала выплачивать подати французу. Тогда он послал самолет на поиски бунтовщиков. Ребятишки — несмышленыши — выбежали поглядеть на железную птицу. Самолет бросил бомбу. Бомба взорвалась, из нее излился огонь и сожрал и окрестный лес, и людей. Мать с малышом на руках — ребенок указывал ручкой на самолет — превратились оба в угольную глыбу. Старик — у него истлели борода и волосы — застыл, скорчась на камне. Тридцать человек распрощались с жизнью. Уцелевшие схоронились в каменных пещерах; не смели выходить в поле и, словно твари лесные, ели дикие плоды и коренья. Француз прислал к ним человека, из тех, кто принял его власть, и человек этот сказал:
— Возвращайтесь-ка лучше под высокую руку француза. У него есть другие бомбы, огонь из которых пожирает дотла камни. Не сегодня завтра они забросают этими бомбами все леса и горы.
Вот и пришлось людям из Баланга вернуться восвояси, гнуть спину на француза да выплачивать подати. Но нашлись и такие, что не вернулись и попрятались у речки Датхоа: заслышат рев самолета и бегут в воду — опа, мол. убережет их от огня. Им нечего было есть, и осталась от них кожа да кости.
И в такой маете и скудости жили люди бана еще с дедовских да отцовских времен. Хочешь не хочешь — изволь плати подати французу, гни спину на него по два или три месяца кряду. Они оставляли свои поля, а случалось, и умирали на чужбине, тоскуя по родным горам и рекам. Иным становилось невтерпеж, они убегали, укрывались в горах. Отсидятся месяц-другой, а там француз отыщет их, и снова — подневольный труд, тяжкие повинности. Ни роздыха тебе, ни просвета, и конца всему этому не видать…
Перейдя речку Датхоа, Нуп повстречал ветхого старика, тащившего на спине ребенка, вовсе еще младенца. Старик был наг, даже без набедренной повязки; все — и одежду его, и повязку — спалила французская бомба. Лишь живот его прикрывал кусок выскобленной древесной коры. Нуп взял руки ребенка в свои и спросил:
— Как его звать?
— Имя его Са.
— А где же отец с матерью?
— Да вот, ушли гнуть спину на француза и померли оба.
Нуп встрепенулся: меньшого брата тоже зовут Са. Неужто и их с матерью ждет такая судьба? Он закусил губу и двинулся дальше, забыв попрощаться со стариком.
Нуп прошагал весь день, покуда дошел до Депо. Сколько ни спрашивал он, и здесь ни у кого не нашлось соли на продажу; зато отыскался провожатый до Анкхе. Когда-то деревня Депо стояла совсем рядом с Анкхе. В дедовские времена деревенский люд стал биться с французом, но одолеть его не смог, и пришлось всем миром перебираться сюда, на новое место. Провожатый объявил Нупа своим родичем, чтобы француз в Анкхе не пристал с расспросами…
Чем ближе они подходили к Анкхе, тем заметней редел лес. Нуп — он с малолетства привык к густым чащобам, — завидя распростершегося над головой господина небо и ставшие пониже горы вокруг, ощутил внутри какой-то холодок. «Знала бы мать, что я пошел в Анкхе, — думал он, невольно замедляя шаг, — наверно, не удержалась бы, заплакала в голос. А уж если француз схватит меня, она и вовсе умрет с горя». Он теперь то и дело останавливался, озираясь назад, туда, где высилась гора Тьылэй.
— В чем дело? — спросил провожатый из Депо. — Решил дальше не ходить?
— Да нет, ничего подобного… Пойдем… Пошли… Просто муравьи жалятся, нога раззуделась…
Надо, надо идти во что бы то ни стало! Едва Нуп вспомнил прошлую ночь, разговоры в общинном доме, он снова проникся решимостью — вперед, в Анкхе.
…Вчера ввечеру Нуп поздно вернулся из леса с корзиною, полной хвороста, поел и отправился в общинный дом. Деревенская молодежь была уже там — вся в сборе. Гип играл на торынге[3], а сестрица Зу распевала песню о прекрасной земле бана:
Дядюшка Шунг выбил свою трубку о пол, настланный на сваях[4], подкормил хворостом огонь в очаге, пламя взметнулось ввысь. Потом — так уж велось из ночи в ночь — старый Шунг начал рассказывать молодым одну из своих историй. Сегодня он повел речь о чудесном мече богатыря по имени Ту.
Было это давным-давно. Славный Ту уже умер, но реки и горы на его земле остались те же. Старый Шунг поднял палец — знак всем умолкнуть и навострить уши. Ночной лес и горы были безлюдны и безмолвны. Лишь изредка потрескивал огонь в очаге да тихо журчал ручей.
— Вы слышите ли?.. — неспешно начал старый Шунг. — Это голос ручья Тхиом. Он несет свои воды в малую реку Датхоа. Она катит воды к реке Ба. А уж река Ба бежит мимо деревни славного Ту все дальше и дальше, туда, где раскинулись поля людей кинь[5], и, миновав их, впадает наконец в огромную безбрежную реку — люди кинь зовут ее морем…
Молодежь сидела, слушая дядюшку Шунга, и чудилось ей: вот он воочию, славный богатырь Ту. Высоченный и кряжистый, серебрятся редкая борода и усы, лучистые глаза глядят в упор, к набедренной повязке привязан длинный меч. Во всей нашей державе, ни у бана, ни у еде, ни у киней, ни у мнонгов с седангами — ни у кого нет такого меча, как у славного Ту. Меч этот не простой, а волшебный. Да разве, будь у нас такой меч, кто-нибудь посмел бы вторгнуться к нам, захватить наши земли, выгонять нас на работы и облагать податями?! Нет, все мы свободно трудились бы на лесных пашнях, вольготно ловили рыбу в ручьях и реках, промышляли зверя в лесу, ели досыта, наряжались, били в гонги, дудели в рожки и весь бамбук, сколько его ни есть в горах, пустили бы на торынги. То-то они заиграли бы на празднике урожая, а мы гуляли да тешились, покуда не вышло бы время, отмеренное госпоже луне… Однажды француз надумал выгнать людей бана на подневольную работу. Тут славный Ту вышел на врагов со своим мечом, разбил и разогнал всех до единого… В другой раз обрушилась на нашу землю небывалая буря с дождем и громом. Вода в реке Ба поднялась — вот-вот затопит поля и пашни. Вышел славный Ту со своим мечом против дождя и бури — спасти народ от беды. Одолел и бурю с дождем. Да только слишком уж сильно размахивал он мечом: клинок отломился и упал в реку Ба, осталась в деснице у Ту одна рукоять. Воды реки Ба вынесли клинок на равнину, и там люди кинь подобрали его. У них остался клинок чудесного меча, у нас, в горах, — рукоять. Живем мы далеко друг от друга, нагрянул француз, а бить его нечем, вот тогда он нас и осилил. Забрал всю нашу землю, заставил гнуть на него спину, обложил податями…
Молодые парни неотрывно глядели в глубоко запавшие черные глаза дядюшки Шунга: не эти ли глаза видели славного богатыря Ту? А старый Шунг неспешно обмял пальцами щепоть табаку, набил трубку, отщипнул лучину от расплющенной бамбучины в сплетении пола, прикурил, затянулся и выпустил целое облако густого терпкого дыма. Тотчас и глубоко запавшие глаза его, и высокие морщинистые скулы, длинная седая борода с усами утонули в дыму. Он дождался, покуда рассеется дым и уймется зашумевшая было молодежь, и продолжал:
— Почтенный Тхиенг, мой дед по отцу, и отец мой, почтенный Кланг, всегда говорили: кто захочет одолеть француза, пусть отыщет людей кинь и снова соединит клинок меча с рукоятью. Ему уготована будет победа…
Когда он закончил свой рассказ, время уже перевалило за полночь. Птица тяоао кричала в небе: «Тяо ао!.. Тяо ао!..» Где-то на горе Тьылэй рычал тигр. Деревенские старцы все как один отправились на покой. Лишь десятка полтора парней остались в общинном доме и молча сидели вокруг очага. Все так же тихо и неумолчно журчал в ночи ручей Тхиом.
Воды его будут бежать всю ночь напролет и на рассвете вольются в реку Ба, а к полудню добегут, наверно, до деревни славного Ту… Который уж год пошел, как он умер? Почему же никто из бана до сих пор не отправился на поиски людей кинь? Не соединил чудесный меч? Да и где он теперь, этот клинок? Куда подевался? Народ из деревни Конгхоа — и Нуп, и Гип, и дядюшка Па… — многие, всех и не счесть, ходили в Анкхе гнуть спину на француза и видели там людей кинь. Им тоже, как и людям бана, приходилось надрываться на подневольной работе, платить подати французу, точно так же страдать и маяться.
И кто знает, куда задевали они свой клинок? Кто скажет, удастся ли людям без меча славного Ту хоть когда-нибудь сбросить тяжкое, позорное ярмо?.. Лет с двадцать пазад, точнее, в одна тысяча девятьсот двадцать пятом году, храбрец Ма Транг Лон из племени мнонг взбунтовал против француза чуть не весь округ Лан. Но в конце концов повстанцам пришлось покориться и снова, как прежде, гнуть на француза спину, выплачивать подати. Наверно, и дядюшка Ма Транг Лон не отыскал меч славного Ту…
Даже огонь задумался — опал, съежился. Общинный дом погрузился в безмолвие.
Первым нарушил молчание Зиа.
— Весь рис на полях созрел, — сказал он. — Скоро небось пожалует француз.
Слова его вдруг всполошили всех.
Сип — он сидел поодаль от очага, в полумраке — прихлопнул комара и заговорил, словно обращаясь к самому себе:
— Деревня Баланг — это дверь, а наша деревня Конгхоа — это дом. Месяц назад француз бросил бомбу на Баланг, и тамошний люд покорился ему. Теперь, я думаю, подошла очередь Конгхоа.
Следом заговорил Гип, первый средь здешних парней игрок на рожке; он сидел, закутавшись в одеяло, лицо его не было видно, лишь копна густых волос торчала наружу.
— Скоро лишимся всего — и коров, и поля, — сказал он, протяжно вздыхая. — Пойдем с голодухи в лес копать клуб-пи май. Вряд ли достанется нам созревший рис. Хоть бы небо покарало окаяанного француза за все его злодейства!
Тут встал еще один парень.
— Нет! В этом году убегать не будем! — сказал он громким, рокочущим баском. — Будем драться! Перебьем их, иначе нам не есть своего риса. Деды наши били француза, а мы что, хуже? Вечно убегать, прятаться — нет, так нам не выжить. Погибнет все племя бана, до последнего человека. Вот что нас ждет…
Во рту у него торчала трубка. Рослый, широкий в плечах, да еще закутанный в одеяло, он заслонил весь очаг. Огонь в очаге плясал, и тень стоявшего то вырастала во всю стену, то съеживалась. Глаза его чуть выступали из орбит, от ушей к подбородку тянулась редкая борода.
Гип снова вздохнул, отвечая ему:
— Эх, брат Нуп, с французом нам не сладить. Лучше уйти в лес. Вон деды наши бились с ним — не одолели, пришлось покориться.
Нуп, выдернув трубку изо рта, повернулся к Гипу:
— Это почему же нам его не одолеть?
Взгляд сверкающих глаз Нупа буравил мрак. Гип, и без того сидевший в темном углу, отодвинулся подальше. Там, вдалеке от очага, из подпола ощутимо веяло холодом, пробиравшим и сквозь одеяло. Зип закутался поплотнее и ничего не ответил.
Ньонг, самый старший из собравшихся, подкладывая в огонь хворостины, медленно произнес:
— У француза вон повозки да птицы железные, ружья и малые, и большие. Деды наши его не осилили: пустишь во француза стрелу, а у него и кровь не течет.
Дом наполнился голосами. Один говорит: нет, француз — он такой же, как все, человек, ежели попадешь стрелою, кровь должна течь. Другие знай себе твердят: француз, мол, все равно что из камня или из дерева, это бог небесный. Ему по небу ли, по воде — всюду дорога, и от стрелы у него кровь не прольется. Вон дядюшка Клапг пробовал — стрелял. Птица французская летела тогда над самой деревней; дядюшка Кланг — за самострел и угодил прямо в брюхо: ни тебе кровинки малой, и помереть не померла.
Судили-рядили, покуда не услыхали крик черноперой птицы теобео. Гип все вздыхал и качал головой. Все приняли сторону Гипа и Ньонга. Один только Нуп им не поверил. В большой черной ладони его спряталась чашка не остывшей еще трубки. Глядя на огонь, он сказал, словно обращаясь к самому себе:
— Что ж, посмотрим…
В ту ночь Лиеу долго не спалось, и она слушала долетавшее откуда-то пение струн кэши, заунывное, точно вой ветра в родомиртовой чаще. Но нет, на кэши играл не Нуп. Его бы игру она тотчас узнала. Заслышишь ее, и неведомая сила так и тянет тебя встать, выйти в поле сажать зеленый рис, взойти на гору и выследить оленя; руки просятся сами ткать полотно, плести корзины — заплечные ли, или ручные; а сердце жаждет любви…
И Нупу не спалось. Наутро он встал пораньше, забросил за спину корзину, взял в руки тесак и сказал матери:
Поделиться книгой: