Страна поднимается

— Имя его — брат Тхе, — ответил Нуп. — Гип верно все рассказал.

— Да уж, — подхватил счастливый Гип, — ни прибавить, ни убавить!

— А нет ли вестей о дядюшке Хо? — снова спросил Па.

— В Ханое ли он еще? — тотчас подхватил Тун.

Пуп, улыбаясь, покачал головой:

— Нет, дядюшка Хо давно уже не в Ханое. Целых пять лет…

Все изумленно воззрились на Нупа. Как так? Дядюшка Хо и вдруг не у себя, не в Ханое? Может, француз и Ханой захватил?

— Дядюшка Хо, — не торопясь, продолжал Нуп, — бился с французом в Ханое считанные месяцы, а потом ушел в другое место. Теперь он во… во Вьетбаке[19].

— Во Вьетбаке, говоришь?.. Та-ак…

— А Вьетбак-то этот у нас ли, в нашей стране?

— Брат Тхе говорит: да, Вьетбак — наша земля. Там всюду леса и горы куда выше горы Тьылэй. Станешь на гору во Вьетбаке и увидишь из конца в конец всю нашу страну — и равнины киней, и кручи горцев. На этой-то самой горе и стоит дядюшка Хо, оттуда командует он, где и кому биться с врагом…

— Вон оно как!..

— Здорово!.. И в какой стороне от нас этот Вьетбак?

Нуп огляделся, подумал, потом встал и вышел за дверь. Там он остановился, повернулся лицом к созвездию, похожему на руль, которым кини направляют свои лодки, — на конце рукояти сверкала самая яркая звезда. Пуп поднял руку и, указав на звезду сквозь ночную темень, сказал:

— Во-оп там, в той стороне.

Все вышли из дома и задрали головы к небу. С той стороны, куда показывал Нуп, подул ветер. Госпожи звезды — все семь, составлявшие руль, — мерцали, посылая людям свой свет.

А ведь самая яркая из семи звезд никогда не покидала обжитого ею места на небе. Остальные шесть ходили вокруг нее. Звезда эта зажглась и никогда больше не угасала в сердцах людей Конгхоа.

Прохладный ветер обдувал их лица. Нуп припомнил вдруг недавние свои слова, обращенные не только к землякам, но и к самому себе: «…И нас-то с вами, одну-единственную деревню, француз никак не одолеет. Где ему справиться с дядюшкой Хо…» Верно, дядюшка Хо ведь руководит всей страной. Сколько у него под рукой людей, таких же, как они здесь, в Конгхоа! Наверно, не меньше, чем звезд на небе. Дядюшка Хо всесилен…

Когда люди вернулись в дом и снова усолись вокруг очага, они спросили:

— Ну, а еще какие новости?

Новостей было много. Чего только брат Тхе не поведал Нупу, разве все упомнить. Но, что осталось в памяти, он рассказал.

Вот новости оттуда, где проходит большая дорога: люди бана, которых француз согнал в Датбот, восстали, сожгли построенную по указке француза деревню и ушли в горы. Там они поставили новую деревню и бьются с французом, как и мы в Конгхоа… Весть с севера Тэйнгуена: солдаты дядюшки Хо взяли большую крепость Комполонг, пленных захвачено видимо-невидимо, а при них ружья — и малые, и большие… Новости с равнины, где живут кипи: француз так и не смог занять четыре большие области, что зовутся провинциями. Парод киней выковал там пропасть тесаков и топоров, собрал много риса, соли и разошлет по всей земле, где солдаты дядюшки Хо бьются с французом…

— Вот радость-то!

— Слышите, люди!..

— А во Вьетбаке что? Как там наш дядюшка Хо?

— Да, вот вам новости из Вьетбака: наши бойцы одержали большую победу, такой еще не бывало. Полностью освобождены три провинции, где раньше сидел француз, взята тысяча пленных, среди них два важных начальника — командиры полков…[20]

Нуп говорил, говорил, и все сильнее становилось охватившее его ощущение счастья. Выходит, мы посильнее француза будем. И не только здесь, в Конгхоа, а по всей стране одолеваем его: во Вьетбаке, в Датботе, в Комполонге, на равнине у киней…

Лишь поздней ночью погасили огонь в общинном доме. Нуп вернулся к себе и уже у самой лесенки вдруг услыхал голос матери.

— А почему Тхе не пришел вместе с тобой в Конгхоа? — спрашивала она. — Показался бы народу.

Нуп даже остановился от неожиданности. Потом ответил:

— Я отсоветовал ему приходить.

— Отчего?

— Мы не уверены еще до конца: послан ли он дядюшкой Хо? Только увиделись, разве тут разберешься? Пройдет день-другой, приглядимся, подумаем.

…Вся деревня обсуждала слова Нупа. Люди понимали: он прав. Но уж больно хотелось нм поскорее увидеть нового своего брата Тхе.

Ночью мать Пуна никак не могла уснуть. Не спалось и Нупу. Он лежал и думал: каково там приходится Тхе в лесу. В деревне Баланг только и есть хороших людей, что Кхыу да Са. А прочие давно уже держат сторону француза. Очень не хотелось Нупу оставлять Тхе в Баланге. Но не мог же он вот так, с маху привести чужака в Конгхоа.

С тех пор как люди Конгхоа, разрушив ограду французского поселения в Харо, ушли в свою деревню, француз то и дело искал, выслеживал их. Бывало, пригонит пятьсот солдат, а то и тысячу, с большими ружьями и самолетами. Всякий раз парии из Конгхоа поначалу отгоняли француза, подстрелив десяток-другой солдат, но потом все равно приходилось сжигать обжитую уже деревню и, спасаясь, уходить на повое место. Прежде они уходили довольно далеко от подножия горы Тьылэй, а теперь, напротив, все теснее прижимались к крутым склонам. В Конгхоа научились строго беречь тайну. Ловушки с шипами и кольями далеко распростерлись вокруг деревни — целый день можно идти, а им все не будет конца. Ловушки поставлены были на дне ручья и даже на деревьях. Лишь сами жители Конгхоа знали тайные входы и выходы. А ежели кто из чужих хотел пройти в деревню, его и раз, и два, и пять, и десять раз должен был самолично проверить Пун, убедиться: человек этот хороший, честный, хочет биться с французом, не выдаст секретов деревенской обороны и, как бы его ни мытарили, не приведет француза в Конгхоа. Лишь удостоверясь во всем этом, Нуп соглашался отвести его в деревню. А без Пупа идти — гиблое дело: как ни мудри, напорешься на отравленные шипы.

Вчера, когда разговор меж Нупом и Тхе подходил к концу, тот сказал Нупу:

— Давай я пойду с тобой в Конгхоа. Хочется глянуть на земляков, познакомиться с ними.

— Нет, — отвечал Пун, — лучше тебе не ходить со мной. Дорога плохая, тяжелая. Высокие скалы, отвесные кручи, полно тигров, слонов… Пиявки кусают так, что кровь бы-жит ручьем. Погоди, проложим добрую дорогу, тогда придешь повидаться с нами.

Тхе глянул в карие глаза Пупа и вспомнил: с утра, как началась их беседа, Нуп с ним говорил без утайки, но ни разу не обмолвился и словечком о том, где находится сейчас деревня, много ли в ней народу, сколько оружия. Он понял все и больше не настаивал…

Так и не уснув до полуночи, Пун поднялся и сел, опершись спиною о стену. Широко раскрытые глаза его глядели в темноту. В памяти снова и снова всплывало все, о чем говорил ему утром Тхе. Нуп вспомнил Кэма: когда тот уходил на равнину, сколько важных вещей, наверно, остались несказанными, пропали втуне. Если б все эти три с лишним года Кэм провел здесь, с ними, какую бы пользу принес он, дела в Конгхоа шли бы небось много лучше. Зато теперь в горы поднялся Тхе. Он, надо думать, откроет Нупу немало прежде ему неизвестного, лажного, научит, как сподручнее бить француза. Потом Нуп припомнил: лет пять назад, когда победила Революция, ходил он на праздник в Анкхе. В тот день он впервые понял: деревня их, Конгхоа, подобна малому ручью. Сколько таких ручьев но всей стране, и впадают они в одну большую реку. Правда, вот уж четвертый год ручей Конгхоа отъединен от всех. Но явился брат Тхе, и Нуп снова узнал: ручьи на родной земле — в Датботе, Комполонге, во Вьетбаке, на равнине у киней — текут дружно, неудержимо. И ручей Конгхоа обрел должное русло и потому, наверно, сегодня ночью пел громче обычного. И чудилось Нупу, будто ручей этот поет и у него в сердце…

Он встал, вышел за дверь и глянул на небо. Сперва он смотрел на госпожу звезду в той стороне, где был дядюшка Хо, потом поглядел в другую сторону — там над равниной, где жили кипи, собрались тучи и затмили большую часть звезд. Закапал редкий дождь. Услыхав за спиною шаги, он обернулся и увидал мать:

— Вы не спите еще, мама?

— Да нет… А Тхе-то, сынок, промокнет в лесу до нитки.

Оп и сам только что подумал об этом.

— Сходи-ка за ним, — продолжала мать. — Неужто не жаль тебе человека из племени кинь?

Глядя на нее, он покачал головой:

— Не время еще, мама… Завтра схожу в лес Баланг, поставлю для Тхе шалаш, будет ему кров на первое время.

* * *

Посреди леса Баланг в шалаше на сваях рядом с Тхе сидел Тун, а под боком у Нупа — Са. Много лет назад шел Нуп глянуть на француза в Анкхе и, перейдя вброд речку Датхоа, повстречал старика. Французская бомба сожгла все стариково добро, даже набедренную повязку, и он подвязал к животу кусок коры. Старец нес за спиною ребенка — отца его с матерью француз угнал на подневольные работы, от побоев оба занемогли тяжко и умерли… Да, верно, с тех пор миновало пятнадцать лет. Малец тот вырос, окреп. Стал череп, как уголь. Из-под косматых волос ярко блестели глаза. Стоило кому завести речь про француза, он рычал и ярился, как молодой леопард. Са, тезка младшего брата Нупа, сидевший сегодня в шалаше, и был тем самым давешним мальцом.

Он вырос в Баланге. Десяти лет от роду пошел с земляками гнуть спину на француза. Надсмотрщик бил его, он огрызался, потом убежал в горы. Когда ему стукнуло двенадцать, услыхал он: в деревне Конгхоа есть человек по имени Нуп, который бьется с французом; решил отыскать его, да только не ведал, куда идти. Спросил у Кхыу, самого лучшего из людей Баланга.

— Да, правда, — ответил тот, — брат Нуп из Конгхоа и впрямь здорово бьется с французом.

— А почему же, — снова спросил Са, — ты не уходишь к Нупу? Не бьешься с французом?

Кхыу — он в это время мыл голову маленькой своей дочери — сказал:

— На мне вон и старики — отец с матерью, и дочка. Это бремя держит меня как камень, привязанный к йогам. Нет, не уйти мне из деревни. Воевать вместе с Пупом — значит терпеть лишенья и беды. Дочке моей не под силу такое…

Когда объявился в лесу Тхе и установил связь с Кхыу, Са ходил вместе с Кхыу в лес встречаться с братом Партийцем, а потом и вовсе остался у Тхе в лесу, не захотел покидать его. В этом году Са исполнилось восемнадцать лет. И вот уж месяц, как он стал связным между Нупом и Тхе. Из всех людей Баланга лишь одному Са указал Нуп потаенную дорогу в Конгхоа. И Са не обмолвился о ней ни единой живой душе, даже Тхе. А брат Тхе так и остался в своем лесном шалаше. Если ему надо было встретиться с Нупом, Са тотчас отправлялся в Копгхоа… Как раз нынче утром Тхе попросил Са сходить за Нупом. Са обернулся очень быстро, привел Нупа, и вот они все трое сидят в шалаше. Са, открыв маленькую записную книжку, выводит в ней буквы и слова, которые Тхе показал ему прошлым вечером. Нуп, подперши рукой подбородок, следит за каждым движением его руки. Дождавшись, покуда дрожащие пальцы Са вывели на бумаге ровный кружок, Нуп спросил:

— Слушай, Са, давно ли браг Тхе взялся учить тебя? Вон ведь как пишешь!

Са, подняв голову, улыбнулся:

— Да уж пятый день пошел. Только я туго соображаю.

Тхе — он что-то ищет, наклонясь над своей холщовой сумкой, — говорит, не поворачивая головы:

— Нет-нет, он молодец, быстро все схватывает. Еще два месяца, и читать будет…

Пуп снопа глядит на Са. Он вспоминает собственную свою юность. И радуется за Са, чувствуя, как душу его переполняет теплота и нежность к обоим — Са и Тхе.

— Ничего, — говорит Тхе, — скоро и ты, Пун, выучишься грамоте.

— Стар я, — смеется Нуп, — мне этой премудрости не одолеть. Научиться бы хоть как следует бить француза.

Ежели припомнить последний месяц, то он каждые три или пять дней приходил сюда, в лес Баланг, повидать Тхе. И день ото дня все яснее видел: Тхе очень похож на Кэма. Всякий раз он понемногу посвящал Тхе в дела своей деревин Конгхоа. И Тхе при каждой их встрече рассказывал ему что-нибудь новое. Кто, как не Тхе, вразумил Нупа: надо вырубать лес и очищать поля сообща, всей деревней. Раньше ведь каждый усердствовал на своем поле. Люди посильней, посноровистей бывали сыты. А старым да хворым или вдовицам с сиротами под силу ли возделать доброе поле? Вот и приходилось в конце года голодать — соберут им люди рису или кукурузы, помогут малость, только на всех ведь не напасешься. А теперь работают вместе, всем миром. Разбился народ на артели — в каждой и силачи есть, и кто послабее. Сегодня всей артелью рубят иль выжигают лес на поле одной семьи (или, как говорится, для одного очага), завтра — валят деревья, жгут валежник на другом. Работа спорится, поля, какое ни возьми, возделаны превосходно, еды каждой семье хватит до конца года. Сейчас уж, если в делах деревенских случится загвоздка, Нуп сам идет за советом к Тхе, и тот всегда находит наилучший выход.

Наглядевшись, как Са выводит свои прописи, Нуп оборачивается и смотрит опять на Тхе. Он знает: Са всегда вместе с Тхе, как тень; он и ночует здесь, в лесу, а днем промышляет в ручье улиток в раковинах, крабов, рыбу и потчует Тхе. Почему-то вдруг Нуп вспоминает, как земляки то и дело твердят ему: «Пора, давно пора привести Тхе. Чего ты все тянешь да откладываешь?» И решает: ладно, вот высадим рис, и Тхе придет в Конгхоа, пусть народ поглядит на него.

Но самому Тхе он пока ничего не говорит.

Тхе и Пун вдвоем выходят из шалаша и усаживаются под огромным деревом кэпонг. Длинные толстые ветви его, обросшие пучками длиннющих листьев, точно руки исполинского гиббона тянутся вниз, к ручью, поплескаться в прозрачной воде.

Сегодня Тхе заводит речь вот о чем: деревня Конгхоа не должна больше уходить с обжитого места. Пуп, широко раскрыв глаза, глядит на ветви кэпонга.

— Да нет, Тхе, поверь, народ Конгхоа вовсе не по своей воле кочует по горам. Но, оставаясь на одном месте, нам от француза не отбиться, он нас тогда одолеет. Ведь камнеметы, ловушки с шипами, луки-самострелы — все оружие наше хорошо лишь по первому разу. Сила его — внезапность. В другой раз французу все уже известно, снова его не сразить. Он пошлет самолет с бомбами, а от них никуда не скроешься. Вот люди Конгхоа и бродят по лесу, как дикие звери, — нынче в этой чащобе, завтра в другой…

— Ну, а с полями как же? — спросил Тхе.

— Тут ничего не поделаешь, — протяжно вздохнул Нуп. — Если уходим недалеко, возделываем старые поля. А заберемся подальше — значит, землю бросай. Нынче по всем склонам Тьылэй не счесть делянок, покинутых моими земляками. Говорят, будто мы, бана, не привязаны к своим полям. Неправда это! Каждое поле щедро полито нашей кровью и потом… Сами горюем, но что поделаешь!

Тхе оборвал лист с ветки, не спеша разорвал его пополам, потом — на четыре части, на восемь, скомкал, бросил наземь и отряхнул руки.

— Дядюшка Хо, — сказал он, — учит: только с доброго поля сыт человек, голодному не выдержать долгой войны, не осилить французов. А если все время бросать поля, сыт не будешь. Надо найти способ удержаться на одном мосте, бить врага, возделывая старые свои земли, и никуда больше не убегать…

— Разве есть такой способ?

— Есть… Надо, Нуп, переиначить весь деревенский уклад.

— Как это — переиначить?

До вечера Тхе толковал с Нупом о том, как перестроить жизнь в Конгхоа, сделать ее настоящей деревней Сопротивления и больше не уходить от врага. Перво-наперво надо создать отряд ополченцев; потом построить в недоступном месте тайные дома-убежища, еще одну потаенную деревню в чаще леса, спрягать в тайниках рис, проложить скрытые троны — но ним старики, женщины, дети смогут уйти при приближении француза. Надо ставить еще больше ловушек с шипами, получше охранять подходы к деревне…

Под вечер, собираясь домой, Нуп достал из заплечной своей корзины тыкву-горлянку и протянул ее Тхе.

— Что это? — спросил тот.

Пуп, поставив флягу на землю рядом с валуном, сказал:

— Здесь, в тыкве, пчелиный мед. Раньше у нас жил брат Кэм и ел мед. Деревня Конгхоа знает, люди из племени кинь любят пчелиный мед, и посылает его тебе в подарок.

Помня, что обычай бана не велит отказываться от подарков, Тхе ответил:

— Прошу тебя, Нуп, передай мою благодарность и привет всем твоим землякам!

* * *

Луны нет на небе, но и без нее очень светло. Госпожи звезды в красных и синих нарядах мерцают, качаются, не стоят на месте и, кажется, шелестят на ветру, будто листья в лесу. Пуп и Тхе лежат на земле и глядят в небо. Этой ночью Нуп впервые остался у Тхе в лесу. Он рассказал Тхе, кто из деревенских жителей вступил уже в ополчение, сообщил, что построено пять домов-тайников, и еще многое… Они лежат и толкуют вполголоса, нм не спится. А ветер у них над головой тоже шепчется с листьями.

С деревенскими делами было покончено. Пуп лежал молча. Вспоминал, как года четыре назад вот так же лежал ночью рядом с Кэмом. Он повернулся с боку на бок раз, другой, потом, поглядев на Тхе, спросил:

— А сам ты не из Конгтума ли будешь?

Тхе тоже повернулся к нему:

— Нет. С чего ты взял?

— Понимаешь, Кэм… Он когда-то жил в Конгтуме.

Пуп довольно долго лежал молча.

— Тогда, ты, наверно, из Вьетбака? — спросил он снова. — Оттуда, где живет сейчас дядюшка Хо?

— Да нет, Вьетбак очень далеко отсюда. Но из Вьет-бака все время добираются сюда наши люди, приносят новости.

— Ага, понятно. Ты лучше вот что скажи: если ты сам не жил рядом с дядюшкой Хо, откуда тебе известно, как бить француза? Кто же тогда научил тебя?

— Меня, Нуп, — отвечал ему Тхе, — учила Партия.