Москва: мистика времени

Мужчина в белом напрягся. Его тонкие пальцы вскинулись в каком-то напряженном взлете. Миг – и они повторили ритм мигающих кровавых огней. Пальцы сжимались и разжимались, руки закрутились в странном хороводе. Мужчина снова что-то гортанно выкрикнул… И вдруг я поняла… Это маг. Белый маг работал у воды Гольяновского пруда.

Почему здесь? НЕ потому ли, что наша река Сосенка, заключенная в трубу, стала подземной? Рекой-призраком. Мистической рекой, проводящей Времена и Тайны. Правда, сейчас из-за чудовищной жары она явно обмелела, потому что уровень воды в пруду сильно упал. Наверное, и силы реки истончились тоже. Не потому ли белый маг пришел сюда колдовать-работать не один? Кто-то на другом берегу пруда поддерживает его алыми огнями. Огонь. Вода. Воздух. Земля под ногами. Четыре основные стихии, с которыми работают маги. Но есть еще одна – металл. И словно в ответ на мои мысли руки мага задрожали в воздухе, и стало ясно, что на его руках множество железных браслетов. Значит, он подумал и о пятой стихии – металле.

Обычно магические ритуалы сопровождаются ритмичными звуками – песнями, барабанными ударами. Но сейчас ничего этого не было. Только два яростных и резких вскрика мага. И вот прозвучал третий. Руки в белом взметнулись вверх, словно в прощальном всплеске. Огни на том берегу пруда тут же погасли. Белая фигура отшатнулась от воды и медленно побрела прямо на нас. Мы с мужем сидели на скамейке, оцепенев. Казалось, маг подойдет. Но он, тяжело дыша, обошел нашу скамью и остановился сзади. Муж почему-то вздохнул и повернулся к магу спиной. А я смотрела, не в силах оторваться. Лица этого человека не было видно. Только белеющая высокая и худая фигура. И мне почему-то казалось, что он стоит, покачиваясь, не потому, что устал, а потому, что хочет что-то сказать, но не решается. Я начала подниматься навстречу. Но тут он махнул рукой и, повернувшись, быстро пошел прочь. Ну а я снова плюхнулась на скамью.

На восходе взошло яростно-оранжевое солнце, и москвичи уже приготовились к его новой смертоносной атаке. Но произошло неожиданное – столбик термометра упал. Ядовитая гарь развеялась. Из темной пелены воздух вновь обретал былую прозрачность. Подруга позвонила и, не доверяя себе, спросила:

– Это действительно пахнет не так ужасно или мне кажется?

Ей не казалось. Москвичи были спасены.

Но едва муж вышел из дома, как вернулся назад:

– Там, у подъезда, мертвый!

Я выскочила. Внизу толпились люди, ошарашенно переглядываясь. В небольшой канавке обожженной жарой земли лежал человек в белом. Лицо было спокойно. И поза почти безмятежна. Он сделал свое дело – закрыл город от смертельной жары. Но все имеет свою цену. И он ее заплатил.

Правда, на другой день снова повеяло удушливой гарью. Но ядовитый поток воздуха как пришел, так и ушел. Значит, маг был все-таки силен и знал свое дело. Значит, и цена была отмерена и предназначена заранее.

Только вот как он собирался с силами, чтобы выйти к воде? Для меня это страшная загадка. Он знал, на что шел. Но, наверное, все же надеялся на мистические силы подземной реки. И не выходили ли в ту же ночь другие маги на другие мистические реки и иные Места Силы Москвы? Может, и так. Кто знает?..

И еще я все время думаю: почему взмахом руки маг остановил меня, не дав подойти? Может, если бы я оказалась рядом, ЦЕНА поделилась бы на двоих?

Но он явно не хотел этого…

Часть третья

Собиратели времен

Может, в других старинных городах и не так, но в Москве страсть к различным собирательствам просто-таки разлита в воздухе. А как иначе? За века здесь столько скопилось – всего и разного, что каждый коллекционер сыщет свою нишу. Впрочем, старые коллекционеры любят говаривать по-своему: «Мы не собрания копим, а ВРЕМЯ СОБИРАЕМ. Не абы зачем, а чтобы прошлое с настоящим перешло в будущее. И сами мы не накопители, а СОБИРАТЕЛИ ВРЕМЕН».

С этим вряд ли кто поспорит. Именно они, коллекционеры, выуживая, казалось бы, никому не нужные вещи, книги, даже просто старую одежду, что в просторечии именуется рваньем, находят в этом старье истинные жемчужины, которые спасают от уничтожения. Да не будь собирателей всех мастей, мы бы и не знали, чем люди раньше пользовались, что надевали, на что дивились и чем восторгались. Да и разве собиратели – не археологи времени?! Восстанавливают по крупицам, внося свой вклад в то, чтобы Прошлое не кануло в Лету. При таком подходе и настрое немудрено, что коллекционеры – народ мистически настроенный. Легенд и преданий в их среде ходит немерено. И каждая история у них – таинственная. Каждая особого рассказа требует. О всем не напишешь. Но самые интересные загадки и тайны все же вспомянем.

Самые впечатляющие и поражающие воображение тайны конечно же сопряжены со Временем. А клады тут занимают первейшее место. Старинные схроны-то всегда притягивают. Но эта загадка по-своему уникальна, ибо имеет развязку как в реальном, так и в виртуальном мире.

Подземные сокровища «макарьевских сундуков»

Кремль, под башнями

Курантов бой и тени государей.

О. Мандельштам

О тайных кладах Московского Кремля не писал только ленивый. Однако практически все истории основаны только на изустных преданиях. Но существует записанный рассказ о таинственных «подземельных макарьевских сундуках» – редкий пример реальности происшедшего.

История этого легендарного клада, получившая всеобщую городскую огласку, началась в 1718 году и закончилась уже в ХХ веке. А впрочем, по-настоящему-то и не закончилась. Дожидается своих исследователей.

Итак – осень 1718 года. На престоле Российской империи в далеком, почти призрачном для Москвы Санкт-Петербурге – Петр I Алексеевич. Ну а у нас место действия конечно же Москва, Преображенский государев приказ. Главный герой – Конан (по-иному Конон) Осипов, пономарь церкви Иоанна Предтечи, что на Пресне.

Здесь сразу следует сказать, что церковь эта – не столь старинная, сколь основательная и почитаемая. Лет тридцать назад, в 1680-х годах, она была возведена еще деревянной, но уже имела почитаемую святыню – икону «Рождество Святого Иоанна Предтечи». Поначалу в церкви не было и ста дворов прихожан. Однако к началу нового XVIII века их число увеличилось до 200 с лишком. Впрочем, по московским меркам даже того времени это было невелико число. Но дело-то оказалось в том, что все они были весьма состоятельными. Можно даже сказать, тогдашними богачами. И то место у реки Пресни (то есть пресноводной, годной для питья, не заболоченной, как многие иные речки в округе, как, например, в том же Чертолье) было замечательным. Церковь возвели на взгорье и у излучины реки. Неудивительно, что деревянной она простояла всего-то пару десятилетий. Богатые прихожане собрали денежки на обновление – возведение храма каменного, о чем и было в 1714 году подано прошение в соответствующие государевы органы: «В прошлых годех построена у нас церковь деревянная во имя Рождества Иоанна Предтечи, что за рекою Преснею, которая от давних пор весьма обветшала».

Впрочем, прихожане несколько лукавили – церковка еще стояла весьма прочно. Но раз деньги собраны – можно и каменный храм строить. Да вот загвоздка. Строительство-то началось, но быстро оказалось свернутым. Ибо по всей стране вышел указ, запрещающий каменное строительство, «поелику весь камень должно на строительство Новой столицы переправляти». Новая столица, это как все понимают, град Петра – Санкт-Петербург. Вот и застыло развитие каменного зодчества во всей стране. Осталась еще на 15 лет деревянной и церковь Иоанна Предтечи, что на речке Пресне в Москве. Только в 1728 году (уже спустя три года после смерти Петра Великого) запрет будет снят и строительство храма возобновится.

Но пока церковка деревянная, неказистая, никакого особого почета к ее служителям не имеется. Не потому ли ее тощий пономарь Конан Осипов несколько раз пытался прорваться к приехавшему по делам в Москву из Петербурга начальнику Преображенского приказа князю Ромодановскому. Пономарю-то его дело казалось делом большой важности. Но, видно, и в те времена чиновничий люд не стремился к разговорам со всякими просителями. Стража просто выбрасывала настырного Осипова вон, а однажды и побила. Вот тогда-то пономарь и не стерпел – гаркнул прилюдно:

– Государево Слово и Дело!

Такой клич означал уже не личную нужду, а дело государевой важности. И потому стражники не посмели вновь выгнать Конана, а пропустили к начальству – пусть разбирается. В конце концов, если настырный пономарь соврал, и дело его не важно для императорских нужд, его примерно накажут. Неправильное провозглашение «Слова и Дела» грозит тяжелыми последствиями: могут и на дыбу вздернуть, могут и язык вырвать да глаза выколоть.

Однако у Осипова нашлись веские доказательства для употребления тайного клича. Причем такие, что простого пономаря тут же отвезли в дом князей Ромодановских, где в то время гостил самый влиятельный представитель этого старинного рода – личный друг самого императора Петра I – Иван Федорович Ромодановский.

Сей вельможа был сыном «князя-кесаря» Федора Юрьевича Ромодановского – личного друга и наиприближеннейшего придворного царя Петра I. Недаром же Петр оставлял Федора Юрьевича руководить царством в период своих заграничных поездок. Именно он расправлялся со Стрелецким бунтом, ему же император доверил и руководство Преображенским приказом, который занимался сыскным делом.

Ну а после смерти отца «князем-кесарем» и любимцем Петра стал и сын – Иван Федорович. 24 февраля 1718 года император лично написал Ивану Федоровичу Ромодановскому: «Как словесно Вашему Величеству били челом, так и письменно доносим, дабы благоволили дела Приказу Преображенского принять так, как блаженные памяти отец ваш управлял».

Не стоит удивляться, отчего Петр именует Ромодановского-сына Величеством – император сам присвоил ему такой титул. Петр вообще любил притворяться «никчемным», «почтенным слугой» и пр. Он же знал, что он – император. В данном же случае Петру необходимо было, чтобы Ромодановский-младший служил ему столь же усердно, сколь Ромодановский-старший. За-ради верного служения можно и не такую записку написать. Вот Ромодановский-сын и начал стараться. А тут как раз и подвернулся пономарь Конан Осипов. Правда, поначалу «князь-кесарь» не особо внимательно выслушал пономаря. Но…

Хитрый пономарь речь повел исподволь. Объяснил, что по долгу церковной службы частенько сталкивается с историями, всплывающими на исповеди того или иного высокопоставленного прихожанина. Конечно, пономарь – не священник, но и у него есть уши. Вот и услышал он как-то сбивчивое воспоминание бывшего дьяка Большой казны Василия Макарова. Тот рассказывал о каком-то старинном тайнике в подземельях Московского Кремля. Деньги там, видать, немалые. Ну а нынче все понимают, что молодое государство Петрово остро нуждается в средствах, вот Конан и решил рассказать, что узнал.

Ромодановский только хмыкнул. Кажись, дело скучное – обычный донос или, того хуже, выдумка. Но следующее имя, произнесенное Осиповым, заставило князя прислушаться.

– Речь идет о мятежной царевне Софье! – выдохнул пономарь.

Князь напрягся. Опальная старшая сестрица императора Петра I, правившая 7 лет – с 1682 по 1689 год, – до сих пор считалась «персоной вражьей», хоть ее уж давно и на свете не было.

– Это случилось в первый год ее правления… – начал объяснять Осипов.

Дьяк Василий Макаров в то время занимал в Большой казне место, которое мы сейчас назвали бы министром финансов. И вызвала его царевна Софья. Повелела пойти с проверкой в тайное подземелье. И шел он через весь Кремль замаскированным подземным ходом от Тайницкой башни до Собаки-ной, она же Арсенальная Угловая. Ход был древний, осыпавшийся. Софья лично проинструктировала Макарова, где, как и куда сворачивать. Доверяла, значит. И дьяк доверие оправдал. Перекрестился три раза у входа, положился на милость Божью и шагнул в темный, осыпающийся проход. Освещая путь потрескивающим факелом, пробрался под Благовещенским собором, потом под Грановитой палатой. Ну а потом увидел справа две черные толстенные железные двери, запертые на тяжеленные висячие замки, а поперек дверей – цепи железные наверчены. Открывать замки дьяку не было приказано, а велено было поступить по-другому: посветить свечой в оконца, вырубленные около каждой двери. Оконца те забраны были железными решетками, но коли всунуть через решетки свечу, станет видно, что внутри. Макаров так и сделал, да и обомлел. За каждой дверью оказалось по каменной палате, и обе заставлены сундуками аж под самые своды. Вокруг – вековая пыль, так что ясно: к ним давно уже не притрагивались. На сундуках тяжелые замки и смутно белеющие огромные восковые печати – все нетронутые. Словом, царский тайник в целости и сохранности.

– Ну а что могло бы там храниться? – Конан уставился на князя Ромодановского победным взором. – Ясно, богатства несметные, веками накопленные. Вот бы добраться до тайника да вынуть сокровища!

Ромодановский снова хмыкнул:

– А тебе, конечно, десятину, которая наводчику полагается! А вдруг там не золото с бриллиантами, а одежонка ненужная или книги старые, ветхие? Вроде потерянной библиотеки царя Ивана Грозного, коя называлась Либереей.

Конан только голову склонил:

– Что ж, может, по моему слову и делу, вы станете спасителем сей Либереи, Ваше Величество?

Что ж, Ромодановскому, пребывающему на посту главы Преображенского сыскного приказа, заявление Осипова пришлось весьма кстати. Трудов никаких. А может случиться Великая находка, за которую император осыплет милостями. И вот в октябре 1718 года начались поиски. Ромодановский дал Осипову в помощь подьячего Петра Чичерина и повелел приказным кремлевским дьякам оказать нужную помощь. По тем временам – приказ серьезный. И поиски начались споро. Да только быстро закончились. Вот как описывает это историк того времени:

«И оный подьячий тот вход осмотрел и донес им, дьякам, что такой выход есть, токмо засыпан землею. И дали ему капитана и 19 солдат, и оный тайник обрыли и две лестницы обчистили, но стала земля валиться сверху. И оный капитан… послал записку (без бумаги наверх и в те времена было никак не обойтись! – Е. К.), чтоб подвесть под той землею доски, чтобы тою землей людей не засыпало. И дьяки людей не дали и далее идти не велели, и по сию пору все не исследовано».

Как же так?! А приказ Ромодановского, неужто его ослушались? Увы. Просто глава Сыскного приказа к тому времени укатил в Петербург. Там кипение жизни и большая политика. Ну а москвичи – народ спокойный да медленный. Тут своя политика: меньше знаешь – крепче спишь. А скорее – дольше живешь… Наверное, это и втолковали наконец Конану Осипову, который еще пару раз порывался искать сокровища, кои видел Макаров. Словом, пришлось Конану забыть о «кладах государевой важности». Больше того – уехать из города неизвестно куда.

Век никто не интересовался тайными сокровищами кремлевских подвалов. Но вот в роковой 1812 год в Москву пожаловали незваные французы. Наполеон, склонный к разным загадочным историям, прознал про давний рассказ о «макарьевских сундуках» и начал их поиски. Да только раз уж тайник не дался своим, куда до него французам! У них быстро нашлось более насущное дело – отступать обратно. Вновь про рассказ Конана Осипова вспомнили только летом 1894 года, когда исследованиями подземелий Кремля занялся сиятельный любитель старины, князь Н.С. Щербатов. Но и ему не хватило денег на раскопки. Хоть князь и сумел организовать расчистку нескольких тайных ходов, но к «макарьевским сундукам» не пробился.

Больше повезло российскому историку, археологу И.Я. Стеллецкому. Он начал изучение подземелий Кремля еще в 1908 году, свято поверив в существование некогда потерянной библиотеки Ивана Грозного. Впрочем, и от других кладов он бы не отказался. Стеллецкий начал раскопки в 1914 году – быстрые и успешные, но их остановила Первая мировая война. Словно сама История с большой буквы не позволяла раскапывать тайны Кремля. Но неугомонный Стеллецкий от мечты не отказался и после Октябрьской революции начал забрасывать письмами Моссовет, ЦИК, Совнарком. Бесстрашно обратился, наконец, к самому Сталину. И отец народов дал добро. 1 декабря 1933 года Стеллецкий с бригадой рабочих из Управления коменданта Московского Кремля начал раскопки под Угловой Арсенальной (Собакиной) башней.

С первого же дня начались радостные открытия: оказалось, свод тайного хода не поврежден, он просто заложен белокаменными глыбами на крепчайшем растворе. Когда замуровку проломили на полтора метра, открылся более узкий проход, в конце его лестница, потом сводчатые арки, снова ходы. В одном из таких ответвлений ученый и признал тот самый тайный ход, ведущий к «макарьевским тайникам». Тут, как и полагается, состоялось заседание специальной комиссии, куда входили представители комендатуры Кремля, директор Оружейной палаты В. Клейн и виднейшие архитекторы А. Щусев и Н. Виноградов. Комиссия дала добро на дальнейшие работы, но… в Кремль Стеллецкого больше не впустили. Ему просто не выдали пропуск, ничего не объясняя. Подземелья же вообще замуровали. Ну чистая мистика…

Впрочем, были и реальные объяснения. Одни ученые считали, что всему повредило убийство С.М. Кирова – все хоть в чем-то сомнительные дела были прикрыты. Другие напоминали, что работы не совсем свернули. Просто всем видимые раскопки оказались прекращены. Но возникла небольшая группа «поисковых специалистов», которые работали тайно, привлекая в качестве рабочей силы солдат-срочников. И потому немудрено, что часть современных исследователей считает, что советские спецы все же пробились к сундукам, о которых рассказывал Конан Осипов. Что же сталось с сокровищами? Как пишет известный историк-кладоискатель: «Они были использованы по прямому назначению. Иными словами, они теперь украшают чей-то скромный, но почти царский быт».

Поразительно иное – исчезнув с реального горизонта, «сокровища Конана» неожиданно появились в мире виртуальном. Виной всему оказался молодой американский писатель Роберт Ирвин Говард. С 1932 года он начал сочинять истории о легендарном Конане-варваре. Впрочем, вначале этот персонаж не произвел фурора, зато к концу ХХ века каждый землянин уже знал о приключениях легендарного Конана в его волшебно-виртуальном, кинематографическом и компьютерном, мире. И знаете, что самое поразительное? Вначале Говард назвал всего героя «спасатель», что звучало как «Конан-осиа» (от древнееврейского – спасать). Ну прямо Конан Осипов! Вот и не верь после этого во взаимопроникновение реального и вымышленного миров! Особенно если вспомнить, что в одной из историй бесстрашный Конан спасает прекрасную принцессу, заточенную свирепым братом в Красную башню (не напоминает вражду Софьи и Петра?). И между прочим, принцесса посылает своего мужественного спасителя в подземелье, где в тайных сундуках хранятся ее сокровища. В начале XXI века рассказ перевели в компьютерную игру – и вот до сих пор народ увлеченно бродит по подземельям в поисках кладов. Так, может, уже не важно, есть ли тайник в реальности – в виртуальном мире каждый найдет свой клад.

Смарагдова печать

Оружейная палата, Кремль

Государь, король дон Педро,

Ты лишился бы покоя,

Если б ведал, если б знал ты,

Что нависло над тобою.

Романсеро. Священник предупреждает…

Всему миру известно, что Оружейная палата Московского Кремля – музей-сокровищница, где хранятся сокровища и драгоценности, собранные русскими царями и властителями, выполненные кремлевскими мастерами и полученные в дар от посольств иностранных государств.

Оружейная палата

Казнохранилище необъятно: крупнейшие собрания золотых, серебряных изделий, драгоценных камней и ювелирных шедевров, государственные регалии, памятники оружейного искусства, коронационные платья, парадная царская одежда, вышитая золотом и драгоценными каменьями, собрание экипажей и парадного конского убранства. И еще многое и многое. За каждую вещь любой коллекционер жизнь бы отдал!

Вот и сокровище, о котором среди собирателей ходят особые легенды, кажется, должно было бы быть именно там. И говорят, иногда оно там объявляется. Но потом опять пропадает – на года, а то и на века. Так что же это за мистическая Греза коллекционеров?

Это легендарная смарагдовая, то есть изумрудная, печать царя Алексея Михайловича.

Известно, что Петр Великий прорубил окно в Европу. Однако на самом деле еще его батюшка, царь Алексей Михайлович, уже, если можно так сказать, приоткрыл форточку: начал налаживать связи с тамошними государями, интересоваться искусством и даже завел Комедийную хоромину – театр при своем дворе, что по тем закостенелым временам было поступком крайне новаторским.

Прознал Алексей Михайлович и о тогдашней моде вырезать печати прямо на драгоценных каменьях. Дело это требовало крайнего мастерства и было весьма трудоемким, но русские мастера лицом в грязь не ударили – создали для батюшки-царя «печать на смарагдовом камне» (так именовался изумруд). Да не абы какую печать-то! Если на сапфировой печати, приписываемой королю раннего Средневековья Алариху, было выгравировано всего-то три слова: «Аларих, король готов», то на изумруде русского царя отечественные левши сумели поместить не только пышный герб страны, но и полный титул государев: «Царь Великая, Белая, Малая» и так далее – по уставу. Воистину – шедевр творения!

Алексей Михайлович очень гордился своим печатным перстнем, часто пользовался для подтверждения той или иной бумаги – и гравировка на изумруде ни капельки не стиралась! Иногда по особому расположению царь показывал сей изысканный перстень почетным русским и иностранным гостям. Те только ахали, особливо иностранцы. Вот только после смерти государя в 1676 году среди его личных и государственных драгоценностей уникального перстня не оказалось. Куда делся – неизвестно. Ясно другое: не стоило, видно, показывать да гордиться…

Прошло время, сын царя Алексея Михайловича, Петр Алексеевич, ставший Петром I Великим, в ноябре 1712 года был проездом в Берлине (ездил по делам, а заодно и подлечиться на курортах Карлсбада). Так вот в Берлине Петру надарили всяких редкостей – знали, что еще со времен первого пребывания в Европе русский самодержец трепетно собирает всякие диковинки для свого кабинета редкостей, именуемого на голландский манер Кунсткамерой. А вот надворный обер-комиссар Липманн торжественно преподнес русскому царю подарок, который даже привередливого Петра привел в восторг. Хитрец Липманн где-то разыскал для подарка. исчезнувший некогда из царской казны перстень-печатку батюшки нынешнего императора – Алексея Михайловича. Где пропадал сей изумрудный скиталец, осталось тайной, но и пышный русский герб, и все титулы государевы были на месте и нисколько не стерлись от времени. Умели же русские мастера делать!

Довольный сверх меры, Петр Алексеевич самолично привез в собственном кошельке батюшкину диковину на родину. В то время в новопостроенном Санкт-Петербурге как раз решено было заложить новое помещение для Кунсткамеры. И как только в 1714 году оно было готово в Летнем дворце, Петр лично отнес туда и положил на почетнейшее место изумрудную печатку покойного батюшки. Еще и подчеркнул: «Я и сам пытался по камням резать, потому знаю, сколь трудно таковое сотворить на смарагдовом камешке. И пусть сей перстень будет не вещь-память от отца моего, а истинное произведение искусства. Таковым его и считать!»

Что ж, любил наш Петр во всем давать ценные указы, указал и место изумрудного шедевра. Да только после смерти Петра Алексеевича Кунсткамера перестала пользоваться особым вниманием. Многие экспонаты попортились, обветшали, некоторые и вовсе пропали от времени. Дошло до того, что многоньких вещей недосчитались при переписи, которую повелела произвести Елизавета, дочь Петра, после коронации 25 апреля 1742 года. Вот и изумрудный перстень-бродяга из Кунсткамеры опять исчез куда-то. Куда, почему – неизвестно. Известно иное: взошедший на престол спустя 54 года Павел I, весьма тяготевший к мистике и оккультизму, пытался разыскать этот исчезнувший перстень. Конечно же он нуждался не в печати и не в драгоценных камнях (к тому времени стараниями Екатерины II, матери Павла, казна российская была полнехонька) – император-мистик верил в то, что герб и титулы государя, выгравированные на изумрудном перстне, могут наградить владельца кольца особой мощью и силой в управлении государством.

Конечно, по приказу Павла перстень усердно искали, да напрасно. Впрочем, и времени-то большого для поисков не оказалось – через четыре года после воцарения Павел I, как известно, был убит.

Однако говорят, что после смерти Павла Петровича изумрудная печать тайно появилась в Москве – в легендарной Оружейной палате. Оттуда ее тайно и с особой охраной переправили в тогдашнюю столицу – Санкт-Петербург. И немудрено, что когда 31 марта 1814 года русские войска вступили в Париж, окончательно победив армию Наполеона, на указательном пальце императора Александра I ярким смарагдовым лучом переливался некий старинный перстень, который можно было использовать и как печать. Получается, что исчезающий изумруд снова вернулся неисповедимыми путями. Потом и легендарная гадалка Ленорман, которую царь российский удостоил аудиенцией, свидетельствовала, что на пальце победителя-самодержца был изумрудный «перстень Силы». Впрочем, Ленорман хоть и была провидицей, но судьбу драгоценному перстню не предсказала. Да и до того ли ей было? Достаточно, что ей пришлось предсказать трагическую судьбу некоторым русским офицерам, тем самым, что в будущем стали декабристами-бунтовщиками. И стоит отметить, что Ленорман не хотела делать столь ужасных предсказаний…

А вот изумрудный бродяга после возвращения из Парижа не появлялся на публике. И опять же неизвестно, то ли он затерялся сразу же по прибытии в Петербург, то ли потом. Но среди перстней Николая I, вступившего на престол после внезапной смерти брата Александра, такого кольца не было. Куда исчезла смарагдова печать – тайна. Но приоткрылась она только в 1880-х годах, во времена царствования императора Александра III. Говорят, у него старинный изумрудный перстень-печать имелся. И ведь поразительно: царствование этого монарха прошло на удивление спокойно. А ведь его батюшку, Александра II, убили террористы-первомартовцы. Но при Александре III внутренняя и внешняя политика оказалась такой «сильнодействующей», что император вполне мог сказать: «Пока русский царь ловит рыбу, Европа подождет!»

Однако после смерти Александра III никакого изумрудного перстня-печати не обнаружилось. На престол вступил его сын – Николай II. Чем закончилось его правление – известно. Не известно только, куда же опять исчез легендарный смарагдовый авантюрист. А может, еще сыщется? Кто знает…

Ненасытная

Лаврушинский переулок, 10

Я не знаю. Я не знаю.

Но меня томит мечта:

Может быть, – от нас сокрыта —

Есть Иная Красота, —

Выше всех красот открытых.

Я ее люблю, боюсь…

Может быть, – в ней – смерть, убийство,

Но я к Ней иду, несусь!

В. Ходасевич. Иная Красота

Старые коллекционеры честно предупреждали начинающего: «Не увлекайся, Павлуша! Собирание картин – дело сумеречное. Разные художники разное изображают: любовь, страх, ненависть. А ты все это в свой дом понесешь – станешь чужие чувства переживать, чужими страхами маяться. А еще попадаются такие картины мистические. Особливо портреты почивших красавиц. Заглядишься на такую, а она из тебя жизнь-то и высосет…»

Такие разговоры Павел Михайлович Третьяков слышал не раз, да только плечами пожимал: известное дело, коллекционирование – пагубная страсть. И коварна, и азартна, и расточительна. Вот и сегодня Третьяков из бюджета вышел.

Поехал спозаранку «по художникам». К одному на чердак еле забрался. Там вся теснехонькая мастерская холстами заставлена. Картин много, а на столе – корка хлеба. Видать, не берут картины-то. Сам хозяин уж пожелтел с голодухи, а за занавеской его жена кашляет. Посмотрел Третьяков холсты – не бог весть что, но один эскиз стоящий. Вынул «катеньку», да совестно стало. А тут из-за занавески еще и писк послышался – видать, детеныш голодный…

В общем, оставил Павел Михайлович в той убогой мастерской 300 рубликов. Возвращался в свою контору на Ильинке, ругал себя: разве можно за эскиз столько денег платить?! Да только как вспомнится голодный писк, сердце щемит – все бы отдал…

Правда, особливо и отдавать пока нечего – не миллионщик! Тятенька покойный, Михаил Захарович, оставил сыновьям в 1851 году капиталу по 100 тысяч. Павлу Михайловичу было тогда почти 19, а Сергею Михайловичу – 17 лет. Сестрам состояние было отписано особо. С тех пор за 20 лет в текстильной торговле Павел нажил еще 200 тысяч: по московским меркам – деньги не особо большие. Но как не помочь простым русским художникам?..

Свою первую картину – «Стычка с финляндскими контрабандистами» Василия Худякова – Третьяков купил в 1856 году, когда ему было 24 года. Правда, рассмотрев, понял: действия на холсте хоть и много, но оно не захватывает по-настоящему. Зато другое купленное полотно – «Искушение» никому не известного художника Николая Шильдера – поразило начинающего коллекционера. Глядя на него, Третьяков словно видел происходящее – вот вам мистическая сила картин, про которую говорили старые собиратели. На холсте старая сводня предлагала браслет молодой девушке. Та отказывалась, но долго ли она продержится – в нищете в сыром полуподвале? А у старухи и богатый клиент наготове. Велико искушение-то… Эта правдивая сценка так потрясла молодого Третьякова, что он не только выложил за картину приличную сумму, но и вставил странный пункт в свое завещание: 8 тысяч рублей серебром просил «употребить на выдачу в замужество бедных невест за добропорядочных людей». Вот как странно начиналась коллекция…

Устало опустившись в любимое кресло своего кабинета, Павел Михайлович еще раз просмотрел записи в конторской книге: действительно, недостача выходит. А как не вовремя! На днях получил письмо от Федора Васильева. Талантливейший пейзажист, молодой еще, и надо же – чахотка! Пришлось дать денег на поездку в Ялту – может, вылечится. И вот снова пишет: «Положение мое самое тяжелое, безвыходное: я один в чужом городе, без денег и больной!» Придется рубликов пятьсот отослать. Опять расходы…

Дела семейные

Угол 1-го и 3-го Голутвинского переулка, 8/10; Лаврушинский переулок, 10

Павел Михайлович поднялся из-за стола и растянулся на черном кожаном диване. Суматошная жизнь! Но что ни говорите, нет лучшего места на свете, чем его дом в тихом Лаврушинском переулке Замоскворечья.

Дом этот вблизи Николо-Толмачевского храма выбирала семья Третьяковых. Когда еще был жив отец Павла – Михаил Захарович. Но вот въехать в новый дом Третьяков-старший не успел. Тихо-тихо скончался. Девятнадцатилетний Павел остался в семье за старшего.

Происходили Третьяковы из малоярославцев. Там, в Малоярославце, их купеческий род – не богатый, но старинный – был известен еще с 1646 года. В Москву же Третьяковы перебрались в 1774 году. Тогда главе дома – Елисею Мартыновичу – было уже 70 лет. Но этот крепкий и хваткий старик не побоялся перемен. Сначала семья поселилась на Бронной улице. Но центр города был дорог. Да и семья быстро разрасталась. Решено было подумать о жилье в Замоскворечье. И от центра близко, и общество купеческое, и дома не столь дороги. Торговала семья «полотняным набивным товаром», то есть тканями. И в первой четверти XIX века имела пять лавок на улице Ильинке, где располагались тогда холщовые и златокружевные торговые ряды.

Отец Павла, Михаил Захарович, жил со своей многочисленной семьей в дедушкином доме в Голутвине, тогда еще не распавшемся на несколько Голутвинских переулков. Домик тот был небольшим, но с просторным мезонином и находился рядом с колокольней церкви Николая Чудотворца. Там и родились и Павел Михайлович, и его младший брат Сергей. Но потом отец, Михаил Захарович, перебрался в большую наемную квартиру в доме № 8/10 на углу 1-го и 3-го Голутвинского переулка. Весь этот большой дом принадлежал купцам Рябушинским, и они даже считали его родовым домом. Но вот ведь перекрестье судеб – в 40-х годах XIX века здесь поселились Третьяковы и прожили до смерти отца – Михаила Захаровича.

И вот в 1851 году ставший старшим в роду Павел Михайлович обосновался с домашними неподалеку в Лаврушинском переулке – в доме, только что купленном и обставленном. На первом этаже жил сам Павел, его брат Сергей и старшая сестра с мужем. Второй этаж был отдан маменьке Александре Даниловне и девочкам – младшим сестрам.

Однако время шло. Все сестры оказались замужем, и все разъехались по Замоскворечью. Брат Сергей, всегда тяготеющий к европейской жизни, счел Замоскворечье «сиволапым местечком» и перебрался на другую сторону Москвы-реки в дорогущее и новомодное «итальянское палаццо» на Пречистенском бульваре, 6/7 (ныне это Гоголевский бульвар. – Е. К.).

И вот теперь в доме в Лаврушинском переулке остался только Павел. Но слава богу, конечно, не один – с обожаемой женой и детьми. Теперь здесь все только по его вкусам. На всех стенах – картины. В кабинете – самая любимая – «Грачи прилетели» Саврасова. Смотришь: простая русская весна, а душа оттаивает, оживает…

И вдруг… Кто-то вскрикнул в доме. Еще и еще, словно захлебываясь. Павел Михайлович вскочил с дивана. Почему-то вспомнился писк голодного ребенка в мастерской, куда ходил утром. Третьяков кинулся наверх в детские комнаты. В неясном свете ночной лампы из коридора вылетела 6-летняя Верочка, старшая дочка, и бросилась к отцу:

– Папа! Не отдавай меня!

Сбежались слуги. Жена, Вера Николаевна, пробилась сквозь их толпу и схватила Верочку на руки. Дочка зарыдала еще сильнее:

– Они звали меня, мама! А я не хочу к ним! У них страшно!

Третьяков взглянул туда, куда показывала девочка. Напротив двери в ее комнатку трепещущий свет лампы выхватывал из темноты огромную «Майскую ночь» кисти Крамского. Тяжелый лунный свет. Колдовское затягивающее озеро. Призрачные русалки, вышедшие на ночной берег…

– Зачем ты повесил эту жуткую «Ночь» в детский коридор, Паша? – Вера Николаевна, уложив Верочку, вошла в кабинет мужа.

– А куда мне ее девать? Прислуга отказывается убираться в зале, где висят эти утопленницы! Вот я и взгромоздил картину на комод в верхнем коридоре, думал: там темновато, ее не видно, а потом я место найду. Да тут, как на грех, нянька на комод лампу поставила. Верочка дверь открыла, а там – русалки…

– Намыкаемся мы, Паша, с твоими картинами! – Вера Николаевна нервно заходила по кабинету. – Я недавно мимо «Чаепития в Мытищах» Перова прошла, так толстый поп с картины на меня столь презрительно глянул, будто я ему действительно чай пить мешаю!

– Я и сам, Веруша, чувствую, – тихо сказал Третьяков, – картины своей жизнью живут. Недавно перенес два портрета на одну стену и сразу понял: не хотят они рядом висеть. Друг другу завидуют – ну чистые авантюристы! И точно – утром один портрет упал – видать, выжил его соперник!

– Это они нас скоро выживут! – Вера Николаевна остановилась и с вызывом взглянула на мужа. – На улице жить станем – вот тебе и все авантюры с приключениями!

– А разве плохо на свежем-то воздухе? – заулыбался Третьяков. – Щеки у нас будут – кровь с молоком. Прямо на улице чаи распивать станем.

Ну как с таким насмешником спорить?..

А ведь говорят, в детстве Паша был тихим и даже нелюдимым. Когда семья в Сокольники гулять ездила, прятался у себя в комнатенке, из дома выходить не хотел. А в юности друзья прозвали Павла архимандритом – больно робок он был с женщинами. Да он два года боялся к Вере Николаевне подойти, издали любовался. Однажды так завороженно засмотрелся, что с первого яруса в театре чуть не грохнулся.

– Кто это? – поинтересовалась тогда юная красавица Верочка Мамонтова.