Москва: мистика времени

Тамаре показалось, что второпях она чуть не наступила на грязную кучу. Но та вдруг… подскочила, взвизгнула. И не куча вовсе – девчонка, худущая, вся в лохмотьях, грязная. Приподнялась с мостовой и снова бухнулась – прямо Тамаре в ноги:

– Прости, матушка-барыня! Прости душу грешную!

Тамара отскочила, сама чуть не завизжав от неожиданности и… страха. Что-то в девчонке (или молодой девушке?) было непонятное, вгоняющее в оторопь. Не то, что она была измождена и худа до предела – прям узница Освенцима. И даже не то, что в ноги бухнулась и матушкой-барыней назвала. А нечто совсем странное – от девушки исходило непонятное свечение и веяло холодом, от которого, кажется, вмиг озябло не тело, но душа Тамарина.

А девица тем временем попыталась обнять ноги ошалевшей Тамары. Ну это уж слишком! Тамара тряхнула ногой и тут поняла вообще немыслимое – пальцы девушки прошли сквозь ее ногу, но она не почувствовала никакого прикосновения. Да что же это?! Мало того, что сумасшедшая какая-то, так еще и… призрачная. Неужели действительно – призрак? Но где?! В центре Москвы – на Кузнецком Мосту?!

Из оторопи Тамару вывело причитание девицы:

– Так вы не матушка-барыня? Нет, вижу, что нет! Вот слава те, Господи! А я уж думала – попалась…

– Кому попалась?

– Дак барыне нашей, Дарье Николаевне Салтыковой!

Тамара скривилась – про Салтычиху все помнят. Уж больше двухсот лет прошло с ее смерти, а память о проклятой душегубице живет. И то – за пять лет почти полтораста загубленных душ. Хозяйка пытала крепостных собственноручно – обливала кипятком, протыкала раскаленным прутом, резала ножами. Больше всего ненавидела девушек и молодых женщин, особливо если те, не дай бог, были хороши собой. Изверг. Но почему эта призрачная девица говорит о ней?!

– Дак мы ж в ее владениях! – отозвалась та.

Тамара подняла взгляд по направлению протянутой девичьей руки. Угол Кузнецкого Моста и Рождественки. Теперь это дом с тройным номером – 20/6/9.

– Это сейчас все выглядит не как тогда, при барыне-то. – прошептала девушка. – Я уж не впервой тут оказываюсь. Понимаю, что другие времена. Но все в ужасе – вдруг наша душегубица тоже по временам странствует.

– Как же можно странствовать?! – изумилась Тамара. Она даже позабыла про страх – любопытство взяло верх.

Угол улиц Кузнецкий Мост и Рождественка, дом 20/6/9

– Дак ведь река Неглинка… – протянула призрачная девушка. – По ней и ходим во времени-то…

Тамара вдруг вспомнила отчетливый голос старой актрисы: «Река – проводник Времен. Сама все время обновляется – течет в будущее. А берега, теперь, конечно, каменные своды, все те же остаются. Вот и можно в определенные дни, когда поток обретает самую большую силу, перейти из одного времени в другое».

Выходит, старая актриса не выжила из ума, как тогда показалось Тамаре. Получается, Неглинка – портал времен, дорога для потока Времени.

– Но как вы здесь ходите? – изумилась Тамара.

– Дак я и сама не ведаю… Просто выносит меня. Я-то еще в 1756 годе в Неглинку кинулась. Слава богу, меня Митрич, приближенной к матушкиным покоям, упредил: знает про тебя Дарья Николаевна-то…

– Что знает?

– Что мы с Васяткой-конюхом… ну что люба я ему. Он мне открылся. Ну и я ему в руки далася… По-благородному-то это «любовь» прозывается. Ну а у нас по-простому говаривали – «в руки пошла».

Вона как! Тамара вскинулась – так вот откуда выражение «пойти по рукам». Выходит, изначально оно имело совсем не отрицательный смысл, не осуждающий.

– Матушка-то этого не выносила совсем! – все объясняла девица. – Она ж Кровавой Барыней не враз стала. А как муж умер да осталась она без мужской ласки-то, начала ухажеров приманивать. Ну и влюбилась в одного – Николай Андреевич Тютчев его звали.

Тютчев… Что-то вспоминается. Действительно, дед нашего знаменитого поэта Тютчева имел какую-то любовную интрижку…

– Хороший был барин, добрый, – продолжала девушка. – Частенько нас предупреждал, что матушка не в духе. Но однысь увидел Кровавую Барыню в деле, как она дворовых-то секла – так любовь с него, словно чулок, и спала. Убежал он от матушки-то. Ну а потом и вовсе другую замуж позвал. Так наша барыня-то так осерчала – два десятка девок кипятком залила. Одну, на сносях уже молодуху, прутом железным проткнула. Господь Спаситель, как же кричала, бедная… Мотька, слуга, тогда ухи заткнул – не было возможности крик-то такой страшный слушать, – дак матушка в сердцах, распалясь, ему ухи-то и отрезала. Очень уж она тогда на всех влюбленных осерчала. Особливо на девок. Все ей казалось, раз не может наказать невесту Тютчева, так своих девок изведет. Ну и изводила. Так что, прознав, что ей про меня с Васяткой известно стало, я в Неглинке и утопилася. Все легче, чем издохнуть, проткнутой железякой-то. Потому я тоже ребеночка ждала. Ну а раз меня не достать уж было, Салтычиха-матушка Васятку кипятком в бочке залила.

– И как же теперь? – со страхом осведомилась Тамара.

– А ничего… – Девица улыбнулась. – Тута много девок – кто от любви в речку кинулся, кого мужики, чтоб скрыть свой грех, столкнули. За века-то тут тысячи душ последний приют нашли. Но беда – тесно нам. Вот и выталкивает вода наружу. А кто и сам выходит. У нас же цель имеется. Если кто живую душу вместо себя в речку заведет, так сам из водного плена вырвется. Но мы, Салтычихины девки, другую цель имеем. Хотим в каком-нибудь времени Кровавую Барыню подстеречь и с собой уволочь.

– Не выйдет у вас, – проговорила Тамара осипшим голосом. – Ее за зверства осудили в 1768 году и подвергли гражданской казни.

– Казнили? Вот счастье-то! – Девушка всплеснула руками.

– Нет, гражданская казнь – это когда человека привязывают к позорному столбу. Ее на Красной площади при всех привязали. Над головой у нее сломали шпаги.

– Это зачем?

– Так показали, что лишают ее дворянства, что теперь она – никто. А потом увезли в Ивановский монастырь и там посадили в каменный мешок.

– Это хорошо! – улыбнулась девушка. – Выходит, перед смертью она узнала, что такое страдания. Но с другой стороны – плохо. Ивановский монастырь в Белом городе. Там Неглинка не течет. А мы не можем выходить за пределы реки-то. Значит, нам Кровавую Барыню не словить ни в каком времени. Плохо… Но может… – Призрачная девица подняла глаза на Тамару. – Может, я тебя словлю?

Тощая призрачная рука протянулась к Тамаре, начала расти на глазах, пытаясь дотянуться до горла, засветилась в наступающих сумерках… Тамара взвизгнула и непроизвольно перекрестилась. Конечно, как и все жители Страны Советов, она не должна была верить в Бога. Но уж слишком часто Тамара общалась со старой актрисой Яблочкиной. А Александра Александровна верила стойко и истово, даже несмотря на то, что вера запрещалась и высмеивалась. И вот теперь Тамара непроизвольно вспомнила молитву, которой ее учила старая актриса.

– Отче наш, – зашептала Тамара, – иже еси на Небесех…

Призрак бедной утопленницы дернулся и растаял в вечернем сумраке. Был или привиделся? Непонятно. Одно ясно: старая актриса спасла жизнь своей верной поклоннице.

Поток Времени

Район реки Неглинки

Конечно, в нашем городе Москва-река – градообразующая. Недаром у города и реки одно имя. Но Неглинка – река тайная. И хотя в лучшие времена была у нее длина всего-то 7,5 километра и числилась она лишь притоком Москвы-реки, но влияние ее на жизнь города всеобъемлюще. Даже заключенная в 1817 году в трубу и спрятанная под землю, она мистическим образом воздействует на москвичей.

Река-миф. Река-призрак. Но ее символы на всей поверхности центра: район Самотеки с Самотечной площадью – там, где река текла, казалось, возникая сама собой, но на самом деле питаясь из многочисленных ручьев; Цветной бульвар – там, где некогда по берегам были разбиты цветочные сады, Трубная площадь и Трубные улицы – там, где реку спрятали в трубу, Неглинная улица – ну это название говорит само за себя. А чего стоит только проложенный через Неглинку Кузнецкий мост – тоже мост-призрак, которого уже давно нет, на месте которого теперь крепкая булыжная мостовая. Но ведь именно там, на Кузнецком, обосновались самые легендарные московские призраки: серый экипаж с призрачным возницей, который забирает в вечность ночных зазевавшихся прохожих, призрак несчастной француженки Жужу, погибшей под колесами лихача в начале ХХ века, или вот уже упоминаемые призраки замученных крепостных Кровавой Барыни Салтычихи.

А рядом с усадьбой Салтычихи – между Кузнецким Мостом и Лубянкой – существовала от петровских до екатерининских времен еще и Канцелярия тайных дел с пыточными камерами и прочими прелестями для развязывания языков. Так что немудрено, что в ХХ веке на том же месте возникли строения Лубянки – ЧК – НКВД СССР. Словом, для призраков загубленных душ – место вполне подходящее. Ну а воды реки действительно потоки Времени.

Конечно, поначалу Неглинка была прекрасной, чистой рекой, не отягощенной никакими страшными воспоминаниями. Известно, что еще с XIV века здесь кипела жизнь. Река получила свое название то ли оттого, что у нее было неглинистое дно, то ли оттого, что по берегам ее росли лиственницы (негла – разновидность названия этого дерева), то ли оттого, что без глины была во многих местах заболоченной (Неглинок – означало болотце). Еще ее прозвали Самотекой, потому что текла как бы ниоткуда – сама по себе. Хотя на самом деле она наполнялась водами разных ручьев (вбирала в себя 17 притоков) и 11 прудов.

Начиналась она к западу от Марьиной рощи из большого болота, называвшегося в XVII веке Пашенским, Памшенским или Помшинским (по-мшинским – то бишь «по мши-ну» – мху). Марьина роща и само по себе место легендарное. Но у Помшинского болота есть и собственная легенда. Она рассказывает о том, что некогда в этих местах было вполне пригодное для проживания безо всякого болота место. Примерно в XIV веке там обосновался некий барон Резняк (видно, обожал резать да убивать), невесть как явившийся в Московию из заморских земель. И был он жестокосерден и пощады не знал. Всего опасался, видно, было чего. Особо не любил незнакомых, невесть откуда забредающих странников. Таких он сажал в особую башню пыток и приказывал казнить. Но однажды молодая цыганка вызволила одного из странников и прокляла земли барона. Самого его оборотила в волка. А земли баронские стали болотом, отягощенным мистической и жестокой историей. Про это непременно стоит почитать московскую легенду, данную в конце книги, чтобы сейчас не прерывать рассказ о собственно Неглинной реке. Но одно ясно: даже исток реки Неглинки был овеян мрачными и мистическими легендами – что уж говорить о самих водах реки?

От истока река Неглинка идет по Стрелецким улице и переулкам, району Сущевки (Старосущевки и Новосущевки), от района станции метро «Новослободская» переходит на Самотеку (Самотечные улица, переулки и площадь). Затем Не-глинка заходила под Цветной бульвар и выходила в районе Трубной площади, где в 1817 году и была заключена в огромную трубу. Потом река поворачивала на юго-запад. Вы не поверите, но и сейчас она течет под ЦУМом, Театральной площадью, Манежной площадью, выходит к Кремлевской стене, идет под Александровским садом и у Водовзводной башни Кремля впадает в Москву-реку. А мы ничего этого не видим, для нас Неглинка – река-призрак. Так стоит ли удивляться, что там творятся самые наимистичнейшие дела?

Судите сами. В 1966 году проведено второе устье, поскольку, как показали постоянные наводнения, одно устье не справляется с водами хулиганистой Неглинки. От Театральной площади прорыли коллектор километр длиной и 4 метра шириной под улицами Никольской и Варваркой. Так что Неглинка начала сливать воды в Москву-реку рядом с гостиницей «Россия». Собственно, в то время гостиницу-гигант и строили – начали в 1964-м и закончили в 1969-м. Здание вышло – картинка. Только вот жить в нем никто не рвался. Даже командировочные постояльцы старались слинять из нее – хоть к друзьям, хоть к знакомым, хоть просто на постой за свой счет. Мой друг, поживший там 10 дней, заявил, съезжая, что уж неделю спать не может, и не в тараканах, кишащих там, дело, но в самом духе и настроении. Все время что-то кажется ночами, мерещится. Ему, например, грезился мужчина во фраке и котелке по моде конца XIX века, а его коллеге – какая-то боярышня в старинной шубе с рукавами до полу.

И ведь немудрено! Именно на истоке реки скапливается больше всего странного мистического негатива, призрачных видений, прошедших сквозь Времена. Ну и что в итоге дал этот негатив? Гостиницу «Россия» вместе с ее знаменитым концертным залом и рестораном, где пытались возродить старинный «Яр»… снесли. И на ее месте никак не могут решить, что же строить.

Неудивительны и те фантасмагорические события, что происходят во время наводнений, когда Неглинка набирает самую Силу.

В 1973 году во время мощного наводнения (вот и второе русло не спасло!) произошло ЧП – прямо на Неглинной улице из коллектора воды подняли на поверхность. труп неизвестного мужчины. Одежду его сочли старомодной – но ведь каких только чудиков не живет в Москве. И в конце века столичные старорежимные старушки часто то в шляпки, то в митенки облачались. Впрочем, криминалисты, прибывшие на место, одеждой не стали заморачиваться – за время пребывания в воде она истлела и разорвалась. Но вот во внутреннем зашитом кармане обнаружилась невероятная находка – тяжелый золотой перстень с большим бриллиантом. Наверняка краденый. Иначе отчего карман зашит?

Милиционеры прошерстили архивы – выяснили, что подобный перстень ни у кого во времена СССР не пропадал. Конечно, возможно, кольцо украли у коллекционера-антиквара, но ведь тогда было не как сейчас – все коллекционеры тоже стояли на негласном учете. И про их коллекции тоже было известно. Ни у кого из них подобного сокровища не имелось.

И вот тогда следователь Егор Соболев решил обратиться за ответом к истории… реки Неглинки. И обнаружилась фантастическая, но реально произошедшая история, связанная с перстнем, подаренным Екатериной Великой некоей певице. Наверное, вы уже догадались, что певицей той была Елизавета Сандунова. Та самая, о которой рассказала невероятную историю легендарная актриса Александра Яблочкина. Та самая певица, что выстроила на Неглинке-реке легендарные бани, существующие и по сей день.

Но какой же мистической нитью оказался связан перстень, выловленный из Неглинки XX века, с певицей века XVIII? А давайте вспомним историю…

Сандуны: мыльная опера

Улица Неглинная, 14

Молодой тенор Метальников подловил у проходной Петровского театра Евлампию Прохорову да и зашептал на ухо:

– Скажи нашим юным певуньям, бабушка, что начальство на завтра банный день назначает!

Прохорова, исполнявшая роли благородных старух, аж крякнула от удовольствия – вот вовремя! А то от новых декораций пыль столбом, от свежекрахмаленых костюмов тело чешется, да и на майских улицах Москвы жарища. Конечно, ежели кто богат, в собственной бане городскую пыль смыть может. Да актерам свои баньки откуда взять? Сполоснешься в лохани – вот и все мытье! Пару лет назад общественные бани в Москве в одну ночь сгорели. Теперь только купчиха Ломакина держит «помойное заведение» на реке Неглинной. Народ туда затемно очереди занимает.

– С утра женскому полу назначено, а с полудня – мужескому, – сладко прошептал молодой тенор. – Ну уж а я пораньше прибегу. Наши сударушки в рубашках – краса-истома. Подгляжу! Особенно за новенькой певицей – Лизонькой Сандуновой!

– Цыц, охальник! – Старуха Прохорова ткнула молодого тенора под ребро пальцем. – Это мы тут к простым нравам привычные, а Елизавета Семеновна – столичная штучка. В Санкт-Петербурге, говорят, любимицей самой императрицы Екатерины Великой была!

– А что ж тогда в Москве оказалась, вроде как в ссылке? – удивился Метальников.

– Это дело непонятное… – огрызнулась старуха. – Темное дело…

– Все темные дела на просвет одинаковы! – Молодой ловелас сверкнул очами. – Муженек-то у Сандуновой, хоть и первостатейный артист, да на десяток лет своей сударушки старше. Небось та и завела амуры непозволительные. Вот из столицы и спровадили.

– Молчи, сплетник! – зашипела Прохорова, поведя глазами.

Тенор обернулся да ахнул – на лестнице стояла та самая столичная штучка. Лихо подкрутив ус, театральный повеса кинулся к ней поцеловать ручку. Да только натолкнулся, как на стенку, на холодный взгляд красавицы.

Хороша, ничего не скажешь! Глаза темные, бездонные, фигурка точеная, плечи обнаженные словно из алебастра вылеплены. Но ишь как неприступна. Руки не подала и только осведомилась глубинным бархатным голосом:

– Мы, кажется, не представлены?

Ну прямо дворцовый церемониал! К чему такой за кули-сами-то? Любимец театральных дам не привык к холодным взглядам.

– Я – ваш партнер, тенор Метальников! – усмехнулся он. – Позвольте вам первой сообщить: в завтрашний выходной начальство назначает банный день!

Красавица даже не смутилась, только плечами пожала – мне, мол, что? И тут коварный ловелас не сдержался с подковыркой:

– Вы ведь у нас в оперной труппе самая молодая будете. Так что вам, несравненная, почетная обязанность выпадет – журавлем воду для наших почтенных матрон качать!

Старуха Прохорова оттеснила насмешника:

– Не слушайте его, красавица наша! Конечно, у нас тут все по-простому. В Петербурге-то, говорят, водопроводы провели. А у нас в московских баньках люди сами себе воду из Не-глинки нехитрым журавлем качают. Да вас это не коснется, на то девчонки из хора есть. Зато помоемся все всласть! – И старуха сладко зевнула.

Сандунова натужно улыбнулась и выскользнула из театра. Вот как жизнь повернулась! В Санкт-Петербурге была Лизонька оперной примой, пела перед самой государыней, а в Москве она никому не известна. Тут свои оперные примы есть. Пусть и не такие умелые, как блистательная Сандунова, зато свои, любимые. Хорошо мужу, Силе Николаевичу, он на московской сцене еще задолго до петербургской играл. Здесь его все помнят, считают лучшим комиком. А Лизе вон предлагают воду для московских старух таскать!..

А ведь было время… Лиза зацокала каблучками по мощеной мостовой – не хочется брать извозчика, когда идешь, все ярче вспоминается…

Семь лет назад, в январе 1787 года, 15-летняя Лиза впервые спела в концерте на Эрмитажной сцене, и не что-нибудь, а сложнейшую арию из оперы Паизиелло «Служанка-госпожа». Придворные громко, ничуть не заботясь о чувствах исполнителей, обсуждали певиц. Лизой все восхитились – меццо-сопрано, редкое по красоте и силе с диапазоном в три октавы. Сама императрица пожелала ее пред свои светлые очи. Высокая, грузная, но все еще обаятельная, Екатерина Великая стояла в Голубой зале, одетая по-домашнему в расшитый жемчугами капот, ведь и сам Эрмитажный театр считался «домашним». Живые глаза императрицы жадно впились в молоденькую певицу, которая присела в нижайшем реверансе, опустив очи долу.

– Как тебя зовут, милая? – с улыбкой осведомилась императрица.

Лиза заалела, как маков цвет, и еле слышно выдавила:

– По афише – Лизонька… А фамилии нет…

Императрица удивленно повернулась к стоявшему рядом князю Безбородко:

– Ты у меня за театрами надзираешь. А ну растолкуй, как это – нет фамилии?

Князь вытер испарину:

– Так ведь девушка – сирота. Неведомо чья. Одни говорили – конюха Яковлева внучка, другие – повара Федорова. Если б в шесть лет не взяли ее в Театральную школу, померла бы с голоду.

И тут Лиза обрела дар речи.

– Матушка! – закричала она, рухнув на колени перед этой доброй женщиной, заинтересовавшейся ее судьбой. – Вы – моя матушка! Другой не знаю!

Екатерина подняла девушку:

– Раз я твоя мать, сама и фамилию дам. Вот недавно астроном-англичанин сэр Уильям Гершель открыл новую планету – Уран называется. А я открыла тебя. Будь же с этого дня Урановой!

Вот так по велению императрицы и обрела Лиза свою первую сценическую фамилию. Придворные ей ручки целовали, а в Москве какой-то теноришка без представления лезет. А все потому, что муж, не отходивший ни на час от жены в Петербурге, теперь все время где-то пропадает. У него же пол-Москвы в приятелях, а Лиза до сих пор своих театральных товарок путает – она ведь близорука…

А когда-то страстная любовь была! Сила Сандунов играл с Лизой в придворном театре – приятным баритоном пел в комических операх, а в драмах славился в амплуа «театральных слуг»: исполнял Скапена в переработке пьесы Мольера, Слугу двух господ в комедии Гольдони. Был Сила красив, авантажен – глаза жгучие, притягательные, волосы как вороново крыло. Весел, обаятелен по-кавказски, недаром выходец из родовитой грузинской семьи. В двадцать пять лет приехал в Москву, попал в театр да и не смог жить без сцены. С родными повздорил, фамилию по-русски переиначил. Сначала играл в Москве, а с 1783 года в Петербурге. Увидел Лизу и, как кавказский мужчина, «впал в страсть». Подарок сделал поразительный – специально для любимой примы перевел либретто оперы Монсиньи «Прекрасная Арсена», благо образование имел превосходнейшее. Ну как такого не полюбить?..

А тут еще императорский подарок. Однажды после спектакля матушка Екатерина подарила Лизе бриллиантовый перстень с собственной руки: «Ты, милая, прекрасно на сцене любовь играешь. Но мой венчальный подарок не для игры – его только жениху будущему отдашь, когда время придет!» Вот время и настало. Сила катал ее на тройке по Невскому, приносил букеты с Марсова поля. Тайком, конечно. Увидела бы полиция, что актер ломает сирень на «царском поле», посадили бы в кутузку. Но Сила бесстрашный и ловкий – ни разу не попался.

Одно плохо: все время вертится вокруг Лизы сиятельный князь Безбородко – то по головке погладит, то щечку ущипнет, а то и вовсе норовит липкими губами чмокнуть. А перед премьерой оперы «Дианино древо», назначенной на конец января 1790 года, где Лиза должна была исполнить роль Амура, вообще ужасный случай вышел. Лиза до сих пор дрожит, когда вспоминает…

Тогда Уранову позвали в костюмерную. Там уже суетились портнихи. Туника Амура оказалась до того коротка – ничего не прикрывает… Лиза завертелась перед зеркалом, не заметив, что портнихи куда-то исчезли. Улыбнулась своему отражению да и застыла на месте. Из зеркала на нее смотрело сластолюбивое лицо Безбородко в белом парике. Лиза взвизгнула, пытаясь прикрыться Амуровой туникой. Да что скроешь под кусочком ткани с ладошку?..

– Не пугайся, мой Амурчик! – страстно зашептал князь. – Я добр, я щедр. За один твой поцелуй подарками завалю! Небось слышала, как я танцорку Лёнушку своей возвышенной любовью жаловал? Судьбу ей устроил: замуж за действительного статского советника выдал. В приданое с целого города откуп налоговый пожаловал – ежегодный доход 80 тысяч. Сверх того дом в Петербурге подарил, 300 тысяч стоящий…

Лиза слушала жаркий шепот и вжималась в холодное зеркало. Кто ж не слыхал о щедротах светлейшего князя! Да только Лизе и финал той истории известен – задушил как-то статский советник свою жену Лёнушку. А на следствии показал: сама нечаянно на длинной косе удавилась.

Оторвавшись от зеркала, Лиза выпалила прямо в распаленные глаза князя:

– Я, ваше сиятельство, замуж за актера Сандунова выхожу!

Безбородко скривился:

– Зачем тебе этот нищий? Гляди, что я тебе принес! – И князь вынул пачку ассигнаций такой толщины, в какую и не верилось. – Полмиллиона – только допусти до себя! – И князь сунул пачку прямо в декольте Лизочки.

Та вскрикнула, отпихнула сиятельного сластолюбца и, не глядя, бросила деньги в горевший старый камин…

На другой день узнала Лиза, что князь выслал Силу в Херсон. Да не просто выслал, а велел при оказии продать его в рабство на какой-нибудь турецкий корабль. А саму Лизу сластолюбец собрался похитить и увезти в одно из своих имений, где у него тайный сераль. Для государыни же приготовил легенду: мол, девушка не выдержала разлуки с любимым и утопилась в Неве. Княжеский камердинер даже взял в театре один из костюмов Урановой. Назавтра его должны найти у самой воды. Вот тогда-то Лиза и поняла – нельзя медлить! На ближайшем спектакле выбежала она на сцену с прошением. А где еще она, актриса, могла увидеть императрицу? В тот вечер шла опера «Федул с детьми» на музыку русского композитора Пашкевича и испанского маэстро Мартин-и-Солера, работавшего в Петербурге, по пьесе самой государыни. И вот, трогательно раскрасневшись, Лиза запела арию героини – рассказ о том, как приезжал в деревню городской вертопрах, «серебром дарил», «золото сулил», пытался соблазнить невинную девушку. «Но я в обман не отдалась!» – гневно пропела Лиза и, подбежав к ложе Дирекции, где, словно простой автор либретто, сидела императрица, упала на колени:

Милосердна королева!Не имей на нас ты гнева,Что тревожим твой покой!Жалобу тебе приносимИ усердно, слезно просим:Нас обидел барин злой!

И Лиза протянула государыне «жалобную петицию».

Наутро ее вызвали в приемную малых эрмитажных покоев. Екатерина сидела за столом рабочего кабинета и что-то быстро писала. Лиза кинулась ей в ноги: «Матушка! По вашему совету я дареный перстень берегла. Как вы велели, хотела жениху отдать – актеру Сандунову. Да разлучили меня с любимым!» Екатерина оторвалась от письма: