Тачки. Девушки. ГАИ

– Какой? – спокойно переспросила мама четырехлетней Жанны.

– «Мерс», купе С-класса. Вы что, сами не знаете, какой оставляете?

– 320-й? Красного цвета? – уточнила она.

– Да! – в бешенстве крикнул он.

Я думал, я был почти уверен, что после этого она скажет: «Понятия не имею».

– Присядьте, – предложила она. – Сейчас мы закончим, и я уеду.

Он даже, по-моему, не поверил своим ушам. А когда поверил, то сказал:

– А вы знаете, что иногда в таких случаях кирпич на бампер случайно падает?

Она с интересом посмотрела на него и ответила:

– А вы знаете, что в таких случаях тот же самый кирпич на голову падает?

Повисла пауза. Ее разрядила своими аплодисментами дочка этой чудесной дамы. Он ушел ждать, пока мама уберет машину, на улицу. Хотя ведь аплодисменты могли повлиять на него и совершенно по-другому. Но тогда как страховочный вариант мог вступить в игру, собственно говоря, я. Так я до сих пор думаю. Но ему оказалось достаточно детских аплодисментов. А я был вынужден после этого думать о том, что порой дети – это не цветы жизни и не остромодная вещь, а единственная соломинка, за которую можно ухватиться. И вряд ли эта девочка, в свою очередь, думала о том, что в этом сезоне модно защищать маму аплодисментами. И про то, что она соломинка, девочка тоже не думала. И она не просто аплодировала удачной шутке мамы, а она очень хотела помочь своей маме и помогла в итоге, а значит, за эти несколько минут сильно повзрослела.

Таковы хорошие дети, которые подъезжают к черному входу в детский сад на хороших машинах. Смесь того и другого дает неожиданный результат в виде спасительных аплодисментов.

Ну а что же происходит с водителями, которые оставляют свои машины у центрального входа в детский сад, и их детьми? Да все у них очень хорошо. Для них автомобиль – именно роскошь, и ничего больше. Там, у центрального входа, и дорожка широкая, и на ней спокойно разъедутся две машины. Такие дети, мне кажется, могут не повзрослеть и до старости.

Так вот, мой почти двухлетний сын совершенно помешан на идее автомобиля. Почему, я не знаю. Но он становится совершенно невменяемым, когда только начинает думать о нем. Он садится в большой ящик для игрушек на колесиках, и едет, и внутриутробно гудит, надувая щеки и тараща глаза. Бубен для него – руль. И крышка от кастрюли – тоже руль. Он переворачивает стул, достает из холодильника контейнер для овощей, кладет на стул какую-нибудь куртку, лежавшую на соседнем стуле, забирается под нее, садится в контейнер, берет в руки красное деревянное кольцо от пирамиды, и едет куда-то, и гудит. И потом, уже накатавшись, он пристально следит за тем, чтобы кто-нибудь не сломал его машину.

Его мама решила, что ребенок должен ходить на английский язык. И они ходят. Я пытался узнать у нее, говорит ли он уже по-русски, но внятного ответа ни от кого не получил. Похоже, не говорит. При мне по крайней мере он говорить по-русски не хочет, а по-английски не может. Допускаю, что может быть и наоборот.

Но вот вдруг его мама вернулась домой и рассказала, что Ваня заговорил на английском языке первым из их группы. Так я выяснил, что их там целая группа – не детей, а покровительствующих им мам, которые искренне считают, что ребенок, живущий в России, должен начать разговаривать на английском раньше, чем на русском.

– Он сказал «гуд бай!» – кричала его мама (и моя жена). – Ты понимаешь?! Гуд бай! И еще – «ап энд даун»! А больше никто не сказал! Ни-кто!

И это при том, что она же рассказывала мне, как в конце первого же занятия Ваня, мирно просидев на стульчике около часа, вдруг молча встал и пошел к выходу – даже не то что «гуд бай» не сказав, а и не кивнув никому на прощание.

Я попросил Алену рассказать, при каких обстоятельствах мальчик заговорил на английском. И все понял, и не удивился. Дело в том, что в стихотворении, которое им с маниакальным упорством рассказывали на занятии, речь шла про автобус, в котором по плохой дороге едут люди и трясутся – ап энд даун, ап энд даун! Он заговорил только потому, что в этом стихотворении фигурировала машина.

И я уже совсем не удивился, когда Алена рассказала мне, что вчера Ваня возле выхода из квартиры построил пирамиду из стоящей на полу обуви взрослых, встал на нее, дотянулся до запасных ключей от машины, взял их, открыл дверь, вышел в коридор и нажал кнопку лифта. Он созрел для того, чтобы сесть за руль не игрушечного автомобиля, а настоящего. Все, мальчик вырос. А ведь ему нет еще и двух лет. Он вырос, еще не начав толком говорить. И произошло это из-за того, что в его жизни есть автомобиль.

Всем этим я хочу сказать, что из этой гремучей смеси – ребенка как топ-модели и автомобиля как предмета роскоши – уже образовался взрослый самостоятельный человек, неплохо говорящий по-английски.

И главное – он уже не хочет пристегиваться.

Шалом!

Как-то меня не было в Москве пару дней. Вернувшись, очень удивился. По улицам ездили машины с белыми ленточками на антеннах.

Я сначала не понял почему. Должен же быть какой-то признак, по которому люди нацепили на машины эти ленточки. Я присмотрелся к машинам. Может, нужда заставила нацепить ленточки водителей «Жигулей», старающихся обратить внимание остальных водителей на их бедственное положение на дорогах?

Конечно, оно бедственное, а какое же еще? Я помню, как много лет назад ехал на такой машине, а меня один обогнал на иномарке и кричит: – Куда ты прешь на своей каракатице!

Я расстроился, начал думать о том, куда я пру и зачем, быстро пришел к выводу, что надо менять работу…

Но нет, ленточки прицепили водители и «Жигулей», и иномарок. В общем, что-то случилось с моим городом. Раньше в нем было гораздо меньше безумия. Тут же в голову пришла спасительная мысль: ну все, Лужкову пора уходить.

А может, подумал я тут, это какая-нибудь акция? Все за что-нибудь голосуют этими ленточками. Причем наверняка ведь именно за то, что пора Лужкову уходить. Хватит, сколько можно в самом деле. Рухнувший «Трансвааль», сгоревший Манеж, жена в списке миллиардеров… Может, хватит?

И все время, пока эти мысли одна за другой приходили мне в голову, мучился, где же я все это уже видел? Именно белые ленточки, и как раз на антеннах…

И вдруг я все вспомнил и все понял. Боже, какой слепец! Такие же ленточки в Израиле люди вывешивают на автомобили в День независимости Израиля!

И сначала даже рассмеялся такому странному совпадению. Бывает же! Что, не могли ничего пооригинальнее придумать? Обязательно все за ними повторять? Но потом я начал вспоминать, какой сегодня день, и на этот раз буквально похолодел от новой догадки. Именно сегодня был День независимости Израиля. И у меня на рабочем столе даже лежало приглашение из израильского посольства на этот праздник. Почему оно, кстати, там лежало? Казалось бы, я к нему никакого отношения не имею. Но, судя по всему, так только казалось. Ничему не нужно было удивляться. Ведь огромное количество людей на улицах имело, как выясняется, прямое отношение к этому празднику. А еще вчера они об этом, может, и не подозревали.

На моих глазах случилось невероятное событие. Произошла самоидентификация евреев в России. Они осознали себя причастными к великому народу, его миссии и к одному из главных его праздников.

Этим объяснялось абсолютно все, и исчерпывающе. Я даже хотел остановиться, чтобы осмыслить это событие, ни на что, в том числе на эти ленточки, не отвлекаясь. Но заметил, что если сначала поток машин был плотным, то теперь он просто встал. Это все происходило в Лефортове, на Красноказарменной улице. Впереди, насколько хватало глаз, стояли трамваи, идущие навстречу. А где-то виднелся просвет.

И тут я увидел, как две машины впереди (с белыми ленточками), как парламентеры, рванули вперед по встречной. Замысел их был для меня ясен: обойти трамваи и уйти в просвет. Дело в том, что встречная была почему-то практически пуста. И я рванул за ними. Тут произошло неожиданное. Водитель первого трамвая, увидев, что мы делаем, вероломно открыл двери, и на дорогу выскочили пассажиры. Их просто распирало от ненависти к пробкам, к водителю трамвая и, конечно, к нам, рядовым носителям великих национальных идей на ленточках.

Они выскакивают и чудом не попадают под «БМВ». Одного деда так разобрало от этого, что он от души хлопнул кулаком по капоту. Дед, наверное, помял капот, потому что из машины выскочил парень и пошел на деда. С таким выражением лица израильские солдаты идут на штурм арабского города Дженина, получив приказ сравнять его с землей. Этот парень, впрочем, был явно русским. Но и в израильской армии русских парней много.

Дед тем временем неожиданно получил ногой под дых. Мне это не понравилось. Парень не должен был этого делать. Но тут на него набросились буквально все, кто вышел из трамвая. Его повалили на землю и стали с наслаждением бить ногами. Это мне тоже не понравилось. Через несколько секунд парень, впрочем, вскочил и удивительно быстро побежал прочь. Все бросились за ним. Я потом понял, что это был отвлекающий маневр. Он просто хотел спасти свою машину. Так они и убежали, освободив мне дорогу.

Я сразу начал думать над всем этим. Почему все-таки этот парень в такой святой для всех евреев день так яростно и непримиримо вел себя? Я пришел к выводу, что он, наверное, еще не проникся смыслом этого праздника, потому что сам-то русский и только жена у него еврейка. Она-то, наверное, и настояла на том, чтобы повязать эту ленточку.

Еще минут через 10 мне позвонил один приятель и начал сам рассказывать про ленточки. Они возмущали его:

– Представляешь, эти идиоты привязали ленточки к антеннам в знак протеста против автостраховки. Им по радио предложили, и теперь их не остановить, они до конца года с ленточками ездить будут.

Я потом все пытался найти хоть какое-нибудь оправдание этому поступку моего народа. Да, привязать ленточки на антенны… Трудно найти оправдание. Но все-таки, говорил я себе, этот поступок подчеркивает любимую мною идею соборности русского народа, способного объединиться в тревожные моменты истории. Когда мы моргаем друг другу на дорогах, предупреждая о гаишниках в кустах, – это же тоже соборность.

Но мне никак не давала покоя мысль, что этот парень, пнувший в живот старика, вел себя не как носитель идеи соборности, а как подонок.

Не спешите менять резину

Я вдруг обратил внимание на то, что на моей машине до сих пор зимняя резина. Вообще-то на это трудно было не обратить внимания – хотя бы потому, что резина с шипами. Но я как-то не обращал.

Мне было как-то не до этого. Но в последнее время я стал обращать внимание на детали, которым раньше не придавал вообще никакого значения. Я всегда придавал значение деталям, может, даже преувеличенное, но каким-то другим.

Может, и сейчас не надо было думать об этом: в конце концов уже зима не за горами. Но я никак не мог отделаться от мысли, что не так что-то в моей жизни. И не мог понять, что именно. И вдруг меня просто как молния какая-то пронзила: черт, середина июня, а я езжу на зимней резине! Вот же в чем все дело.

И я срочно погрузил летнюю резину в машину и поехал в шиномонтаж. Там меня, можно сказать, ждали. Потому что у них давно не было таких клиентов. С весны. Но они мне ничего не сказали: они боялись, видимо, спугнуть меня.

Они пообещали все сделать очень быстро. Но все-таки у меня было минут 20. И тут я обратил внимание еще на одну деталь: я увидел, что шиномонтаж находится в лесу. И я понял, что мне надо делать. У меня было 20 минут. Я успевал.

Я ушел в лес. Я искал грибы. Вроде бы еще рано было: середина июня. И никто еще вроде не находил. Но с другой стороны, это было последнее, на что следовало обращать внимание.

Через 10 минут я вышел на опушку леса. Передо мной оказалось огромное поле, залитое какими-то фиолетовыми цветами. Несколько гектаров ярчайшего фиолетового цвета. Яркое солнце, такое яркое, что я машинально начал искать глазами колодец с водой. Мысль о том, что где-то недалеко кто-то меняет какую-то резину, была абсурдной. Мне было неприлично хорошо. Я просто стоял, и все. Мне было некуда идти. Я пришел.

И тут я увидел подберезовик. Большой подберезовик на крепкой ножке. Он торчал из-под листьев, вспенив их целый ворох. Я засмеялся. Я не верил своим глазам. Да нет, не могло же всего этого быть. Я взял его и увидел сыроежку. Такие редко попадаются и осенью. В ней, казалось, вся соль земли была. То есть ее можно было и не солить.

Тут позвонил телефон. Мне поменяли резину. Еще через четверть часа я уже ехал домой. Еще через час приехал. И все это было. И все это я теперь помню.

Ну, и кто еще, меняя зимнюю резину на летнюю, набрал грибов?

Попутчик Путина

Владимир Путин, даже будучи президентом России, попал на Афон только с третьей попытки. Два года назад была непогода, год назад террористы захватили школу в Беслане. Монахи говорили, что Богородица не пускает российского президента на Афон. Третья попытка оказалась успешной.

На Афоне Владимир Путин осмотрел несколько монастырей и решил осмотреть еще один. Его кортеж, состоявший из нескольких подержанных джипов и микроавтобусов (монахи поскребли по сусекам и пригнали на пристань, куда приплыл катер с президентом России, все, что у них двигалось), отправился в этот монастырь. Ехать было не так уж близко.

В какой-то момент президент попросил разрешения сесть за руль. И он получил это разрешение. Еще через несколько минут метрах в пятидесяти от его машины, слева, у самой обочины, появился осел. Он словно специально сторожил кортеж. Это была великолепная особь осла: торс, по-своему могучий, большой пушистый хвост, огромные уши торчком. Осел этот был в хорошей форме.

Монахи не очень удивились. Здесь встречаются библейские ослы. Обычно они, когда видят машину с людьми, поскорее уносят ноги. Обычно. Но этот осел не был обычным.

Он пропустил две машины, дождался той, которую вел сам президент, неожиданно встал перед ней на дорогу и не спеша пошел вперед. То есть осел очень грамотно встал в кортеж.

Владимир Путин не бибикал ослу. Он послушно поехал за ним. Так продолжалось примерно пять километров. А могло, наверное, продолжаться сколько угодно, и не исключено, что целую вечность. Потому что осел шел и шел по дороге, библейской по всем формальным признакам, а Владимир Путин ехал и ехал по ней за ослом на монашеской машине. И удивительней картины, чем эта, не было в тот момент на белом свете.

Осел довел Владимира Путина до монастыря и отошел в сторону. Когда часа через полтора кортеж поехал обратно, на дороге его снова ждал осел. Осел дождался, пока до него доедет машина президента России, и подошел к ней. Он на этот раз не хотел вставать в кортеж. Он хотел просто поговорить.

Президент остановился и открыл окно своей машины. Они и в самом деле перекинулись парой слов. Было хорошо слышно, как президент спросил осла:

– Ну как ты?

Осел покачал головой. Это означало, что все у него хорошо. Так, как и должно быть у осла. Корма, главное, полно.

– Ну тогда я поеду? – спросил президент у осла. Осел согласно покачал головой: конечно, мол, чего стоять-то?

– Ну тогда пока? – неуверенно еще раз спросил президент.

Осел еще раз кивнул и посторонился. Хотя на самом деле он не мешал президенту проехать.

Пятая передача

Часть 5

Война миров

Раздался дикий крик. Орала бабушка, ждавшая автобуса. Ей было не по себе оттого, что я встал на месте ее автобуса. Она же не могла ворваться ко мне в салон и, от души попихавшись со мной локтями, доехать до следующей остановки. То есть она не знала, что на самом-то деле могла бы. Я бы довез ее. Действительно, довез бы.

Арабо-израильское «слабо»

Мы ехали из арабского города Рамалла в Иерусалим с похорон легендарного палестинского лидера Ясира Арафата. Когда я летел в эту командировку, то был исполнен, неожиданно для себя, неких добрых чувств по отношению к этому человеку. Я видел по телевизору, как он, полуживой, заходил в вертолет и вдруг обернулся. Он хотел попрощаться с Палестиной. Ему рекомендовали не делать этого, кто-то буквально ткнул его в спину, чтобы он поскорее заходил, но он как-то жалко улыбнулся и обернулся все-таки. Он понимал, конечно, что прощается с нацией. Пальто и шапка были велики ему. Он попробовал отправить с трапа воздушный поцелуй, но, видимо, сильно ослаб и едва поднял руку. Но все-таки он сделал это.

В результате сердце мое исполнилось жалостью. Я отдавал себе отчет в том, что у этого старого лиса даже сцена прощания (и особенно сцена прощания) была, скорее всего, отработана заранее. И этот несильный тычок в спину. И этот беспомощный воздушный поцелуй, от которого сердце наблюдателя должно было обливаться кровью. И все-таки оно обливалось.

С таким сердцем я и ехал в город Рамалла, в резиденцию «Муката», хоронить Ясира Арафата. От Иерусалима до Рамаллы всего километров 20. Несколько израильских блокпостов, несколько въездов в город. Работает, как правило, какой-нибудь один. За рулем небольшого старенького «Опеля» был мой товарищ Гриша. Он должен был подвезти нас к блокпосту и вернуться в Иерусалим. Дураков соваться в Рамаллу на машине с израильскими номерами не было.

Когда Гриша служил в израильской армии, он работал в армейской пресс-службе. Это была интересная работа. Она много дала Грише для понимания как арабской, так и еврейской военной психологии. В частности, он знал, что с военными не следует спорить ни по какому поводу. С ним, когда он был военным, никто не спорил.

Настроение у Гриши было хорошее. На блокпосту в этот день дежурил его бывший командир. Предчувствуя встречу с ним, Гриша очень радовался.

Мы подъехали к блокпосту. Солдат и командир встретились и обнялись. Гриша сказал ему, что он тут с друзьями-журналистами, которые хотят попасть на ту сторону. Командир что-то ответил. Гриша как-то помрачнел. Командир подошел к нам и сказал по-английски, что поможет. Палестинские такси довольно далеко от блокпоста, поэтому он нас подвезет к ним на своей машине.

– Это ведь опасно, – сочувственно сказал я ему. На самом деле я был, конечно, доволен, что не придется идти пешком.

Он смеялся от души.

– Мне приятно лишний раз поглядеть им в глаза, – говорил он.

Это был, похоже, и правда, боевой командир.

Он уже сел в машину, когда Гриша вдруг страшно засуетился. Он просил немного подождать. – Да чего ждать? – раздраженно спросил я. – Время идет.

Мы были уже в двух шагах от цели, и я не простил бы себе, если бы Ясира Арафата похоронили без нас.

– Секундочку, – повторял Гриша, – я должен найти скотч, мы вырежем из бумаги буквы «TV», приклеим к лобовому стеклу и поедем.

– Мы-то поедем, – удивленно сказал я, – а вот ты-то не поедешь.

– Да нет, – объяснил он, – я еду вместе с вами. Если, конечно, не буду вам обузой. Будет, мне кажется, как-то странно, если я останусь здесь.

Я не видел в этом ничего странного. Обузой он не был бы, потому что там нам очень нужна была машина, которая всегда была бы под рукой. Предполагалось, что на территории резиденции «Муката» и вокруг нее соберутся десятки тысяч людей и машин. А на арабских таксистов, да еще в такой день, не было, конечно, никакой надежды.

Но я не понимал, что случилось с Гришей. Что за перемена произошла в этом интеллигентном, очень закрытом парне? Что-то, видимо, происходило в его голове все это время, если в результате на-гора она выдала такое решение.

– Гриша, ты хорошо подумал? – я должен был все-таки задать этот вопрос.

– Где же взять скотч? – озабоченно бормотал он.

– А машину не жалко? – добивал я его.

– Мы будем беречь ее, – на первый взгляд разумно отвечал он.

На самом деле он нес какую-то чушь. Посмотрел бы я на него, когда он начал бы беречь в Рамалле машину от арабов.

Нашли мы бумагу, и скотч ему командир принес. Въехали в город. И буквально через пять минут пропала вся моя доброта к Ясиру Арафату, так долго копившаяся в моем сердце. Во-первых, как только мы заехали, зашло солнце. Небо над Рамаллой сделалось похожим на то, что я видел в фильме «Властелин колец» над царством Саурона. Арабы были не то что неприветливы. Они останавливались и внимательно смотрели на наши израильские номера. Было очевидно, что чужие здесь не ездят.

Когда мы подъехали к резиденции, я предложил развернуть машину в обратную сторону и вообще поставить ее подальше от центрального входа. Я понимал, что, когда мы будем возвращаться, возникнут проблемы.

Когда мы выходили из «Опеля», добрый чумазый арабский мальчик уже бил по капоту длинной палкой. Я погладил его по голове. Он успокоился.

Гришу (хотя это, может, ему и не понравится) было трудно отличить от арабов. Все они, честно говоря, на одно лицо. Гриша ходил в толпе, и арабов настораживало только то, что он постоянно щелкает фотоаппаратом. В общем, он показал себя мужественным человеком. К тому же он получил резиновой дубинкой по спине от палестинского полицейского, когда пытался заглянуть в могилу Арафата минут через 15 после захоронения.

На похороны мы успели. Все было очень бурно. Несколько часов пролетели, можно сказать, незаметно. Надо было возвращаться. Я вдруг обратил внимание, что стремительно темнеет. Гриша тоже озаботился этим. Мы начали выезжать из города. И тут выяснилась еще одна неприятная подробность. Непонятно было, куда ехать. По дороге шли толпы арабов. Никто из них не обращал на нас внимания и слава богу. Если бы мы начали их спрашивать про дорогу, они обязательно обратили бы. Эти израильские номера все-таки в любой момент могли сильно осложнить нам жизнь (и упростить смерть, так и хочется добавить).

Но не это могло нас погубить. Нас губила еврейская манера вождения Гриши. Он же всех пропускал. Пешеходов. Машины. В результате мы просто стояли.

– Что же ты делаешь? – спрашивал я его. – Езжай!

– Там же люди идут, – волнуясь, отвечал он. – И нерегулируемые перекрестки.