Тачки. Девушки. ГАИ

– Что вы везете и куда? – спросил он.

Я почему-то сразу понял, что деньги здесь ничего не решат. Конечно, чаще всего такое впечатление бывает обманчивым, но я решил не рисковать и сказал ему первую пришедшую на ум правду:

– Это портрет Виктора Ющенко, президента Украины.

Он подобрался и переспросил еще более подозрительно.

– А куда едете?

– В администрацию президента, – неожиданно сказал мой товарищ.

– Цель?

– Повесить на втором этаже, в холле.

Гаишник быстро кивнул. Я думаю, что, может, там вообще никакого холла нет на втором этаже.

– Проводить вас, хлопцы? – произнес он, подумав.

– А то с этой руркой вы далеко не уедете.

Я представил перспективу и ужаснулся. Вот мы подъезжаем к зданию администрации, вот разгружаемся. Вот происходит сеанс разоблачения. Вот нас везут в тюрьму.

Мой товарищ просчитал эти варианты еще раньше меня.

– Обязательно сопроводите нас, – сказал он. – Вы же понимаете.

Мы поехали. Я спросил товарища, почему он такой идиот. И это был последний вопрос, который я задал.

Благодаря машине сопровождения мы подъехали к самому входу в администрацию президента. Гаишник козырнул и уехал. Он сделал свое дело – и не ради награды. Просто это был такой человек.

А двое в штатском наконец спросили нас, что это мы делаем.

– Вот, привезли, – поставив рулон и отдышавшись, сказал мой товарищ.

– Что такое?

– Портрет президента, получите.

– А кто заказывал?

– А мы откуда знаем? – удивился мой товарищ. – Кто-то со второго этажа.

– Ну ладно, разберемся. Ребята, спасибо, давайте отсюда, здесь нельзя стоять.

Уехали мы.

И я вот думаю: а вдруг в рулон все-таки Янукович был закатан?

Прокололись

На Пасху я как честный человек был в церкви. В принципе это модная такая церковь, туда ходят люди, которых я по телевизору вижу иногда потом. Из-за этого в эту церковь ходят другие люди, которые хотят посмотреть на этих. В общем, в этой церкви всегда много народу.

А в тот день вообще было не протолкнуться, особенно у входа. Проблема возникла еще и из-за того, что прямо во дворе, у входа в храм божий, стояла машина. Это выглядело очень дерзко. Люди не только заехали во двор, они развернулись у входа, бросили машину и ушли. История еще и в том, что это была так себе машина. Можно сказать, вообще никакая. Трехдверный «Фольксваген-Гольф» года 1996-го, не позже, и весь побитый, жалкий какой-то.

Так что надо было иметь очень большую наглость, чтобы все это сделать. Большие дорогие черные машины стояли перед оградой церкви и ждали там своих хозяев. Водители этих машин не рисковали даже внутрь зайти. А этот «Гольф» показал себя вообще-то молодцом. Еще у него были настежь открыты все двери и капот. Машина словно приглашала тебя сесть в нее. Я заглянул в салон. Он был довольно грязный. Я уже не помнил, зачем пришел в церковь. Так меня заинтересовал этот «Гольф». Я хотел узнать, что будет дальше.

Тут на крыльцо вышел батюшка. И дело мигом прояснилось. Он вышел с кадилом и несколько раз обошел машину. За ним ходили девушка, парень и двое их маленьких детей, одетых как сироты. Всей этой компании хотелось дать милостыню. Но они в ней не нуждались. У них нашлись деньги даже на то, чтобы прийти и окрестить машину. Или освятить. Неважно, как это называлось. Главное, что этим людям было мало обязательной страховки ОСАГО. Примерно за такие же деньги (как я потом, конечно, выяснил) они намерены были получить еще и страховку свыше, совершенно, на первый взгляд, не обязательную.

Нельзя сказать, что это решение и сама эта процедура дались им легко. Выглядели они неважно и чувствовали себя не в своей тарелке. Они стеснялись посторонних взглядов, от которых им было некуда деться. К тому же батюшка делал свое дело честно и молитву читал громко, и голос его звучал так гулко, что казалось, будто в машине на полную громкость включено православное радио.

Батюшка от переполнявшего его усердия в какой-то момент даже сел в машину и размахивал кадилом в ней. Оно дымило, и теперь я испугался, что мы все взлетим вместе с этим «Гольфом» на воздух. Но батюшка, по-моему, и сам этого испугался, и быстро вышел из машины. Я заметил странную деталь в его поведении. Он зачем-то снял машину с ручного тормоза. Я до сих пор не могу понять, зачем он это сделал.

Потом батюшка снова зашел в храм. Девушка, стоя возле своего парня, нервно хихикала, оглядываясь по сторонам. Он также нервно что-то ей выговаривал. Так они стояли, пока батюшка снова не появился на крыльце. Батюшка выглядел очень торжественно. В руке он держал веник. Это был довольно маленький веник. Он стерся от многолетнего употребления. Сначала этим веником подметали пол. Потом, когда он стерся, его использовали как лопатку. На какое-то время веник, без сомнения, потерял всякое функциональное значение и валялся по всем углам, пока не понадобился для отправления высших нужд.

– Несите ведро! – медленно и печально скомандовал батюшка, и дьякон вынес из-за дверей зеленое пластмассовое ведерко.

Таким ведерком играют дети в песочнице.

Батюшка начал многозначительно брызгать водой из ведерка на машину, и только тогда и девушка, и этот парень, и даже их сироты громко, уже никого не стесняясь, расхохотались. Во-первых, дало знать о себе нервное напряжение всего этого утра. Во-вторых, даже мне, хотя я не испытывал никакого напряжения, стало смешно.

Батюшка осуждающе посмотрел на них и продолжил свое кропотливое дело. Он кропал, кропал на машину, пока в ведерке не закончилась вода. После этого он сухо кивнул всем этим людям и пригласил главу семейства внутрь – видимо, на исповедь.

Когда тот вернулся, вид у него был облегченный во всех смыслах этого слова. Видимо, освящение машины обошлось дороже, чем он предполагал. Батюшка, кажется, по своей инициативе включил в обряд опции, которые не были предусмотрены в «базе».

Но и просветленным был этот вид уж точно, а это главное. Парень блаженно улыбался. Семейство село в эту машину, которую им удалось обезопасить со всех сторон – и сверху, и снизу, – и с Богом тронулось в обратный путь.

Но далеко они не уехали. Колесо прокололи. Прямо тут же, во дворе.

Торжествующая справедливость

Не так давно я решил выучить английский язык. Моим учителем был американец, который уже семь лет живет в России. Он полюбил нашу страну и считает, что добро в ней всегда рано или поздно побеждает зло, а справедливость вообще торжествует. Я попросил его проиллюстрировать эту мысль каким-нибудь конкретным примером, он задумался и не смог. И тогда я сам проиллюстрировал. Вот он, этот пример.

Некоторое время я жил в одном интересном доме. В нем постоянно происходили какие-то странные вещи. То банду интеллигентных негров, торгующих тяжелыми наркотиками в институте иностранных языков, выловят, а потом отпустят. То видеоклип снимают с участием подростков на роликовых коньках, а потом оказывается, что это какие-то педерасты просто развлекались.

А как-то один человек, мой сосед снизу, сказал, что я бросил из окна пустую бутылку из-под водки на его джип «Мицубиси Паджеро» и что должен ему теперь.

– Сколько? – спросил я. – 1200 долларов.

– А если я не дам? Он очень удивился.

– Конечно, у нас за это не убивают, – подумав, ответил он. – Но калечат.

Я пришел к выводу, что не буду платить ему за помятый капот. Во-первых, я бутылку-то из окна не бросал. В тот день меня вообще в Москве не было. А во-вторых, он здорово разозлил меня. Сначала он пришел ко мне со своим братом и с бейсбольной битой. Меня дома не было, и он ушел, сказав моей насмерть перепуганной жене номер своей квартиры. Таким образом, он испугал мою жену. Он не должен был этого делать.

А потом, когда я пришел к нему, чтобы спросить, что ему было нужно, он, вместо того чтобы разговаривать со мной, сначала сфотографировал меня. Это меня вообще взбесило. Я спросил, что раз у них за это калечат, то мне интересно, какая группа инвалидности практикуется у них за такие нарушения. Он был готов к такому вопросу и ответил, что вторая. Я спросил, не боится ли он, что у него будет первая.

– Посмотрим, – пожал он плечами.

Такой разговор он понимал очень хорошо. Он не мог взять в толк другое, хотя и честно старался. Я попробовал объяснить ему, что в тот день я вообще был в другом городе вместе с женой, а он сердился.

– Пойми, – объяснял он, – как только я увидел, что на моей машине лежит эта бутылка, я сразу вычислил, как она падала, и пошел по этажам нашего подъезда. Прошел со второго по шестнадцатый. Всех спросил, не они ли кинули бутылку. И все сказали, что не они. И только твоя дверь была заперта. Я понял, что ты не открываешь мне! И я понял, что это сделал ты.

Спорить с ним было бессмысленно. Он был уверен, что это я бросил бутылку. Потому что ведь кто-то должен был заплатить. И он дал мне неделю на сбор денег.

Правда, через пару дней он позвонил мне.

– Поедешь со мной в церковь? – спросил он.

– Зачем? – удивился я.

– Как зачем? Икону целовать, что ты не делал этого.

Я подумал, что он ведь, наверное, все-таки начал сомневаться в своей правоте и чего же ему это стоило, каких сил. Правда, потом оказалось, что именно в этот день к нему приходили практически такие же, как он, ребята и пробовали объяснить, что он ошибается.

– Нет, не буду я икону целовать! – с возмущением ответил я.

– Ну вот, я же говорил! – с облегчением воскликнул он. – Значит, это все-таки был ты. Я знал это с самого начала.

Потом я улетел в командировку, а когда вернулся, консьержка из нашего подъезда рассказала, что этот человек за время моего отсутствия купил себе сокола, который сидит теперь у него на локте. Оба они часами стоят на балконе и смотрят на свой джип, чтобы никто на него ничего не кинул. Я узнал, что у сокола подрезаны крылья и что он все равно, в случае чего, не сможет спасти джип, даже если захочет, а только позориться полетит.

И еще я понял, что парень сходит с ума из-за своего джипа.

При этом иногда он почему-то разрешал водить этот джип своей жене. И вот, примерно через день после моего возвращения из командировки, она вышла из подъезда, подошла к машине, открыла дверь, вставила ключ в замок зажигания, и тут к машине подошли двое, выкинули ее оттуда, а сами сели в машину и уехали.

– Ну что? – спросил я его. – Нет джипа – нет проблемы?

Он с какой-то необъяснимой грустью в глазах согласился.

– Так добро в нашем мире побеждает зло, – объяснил я американцу.

И он тоже согласился. Потому что уже семь лет живет в России.

Теперь осталось сказать последнее. По всему так получается, что это по моей просьбе у него украли джип. А вот и нет. Счастливое совпадение!

Штопор

Все жалуются, что большие начальники портят жизнь простым автолюбителям, соблюдающим правила дорожного движения. Иногда эти автолюбители так старательно, да что уж там – маниакально – соблюдают эти правила, что это может стоить им – не денег, нет, а, не будем скромничать, – жизни.

А хоть кто-нибудь задумывался о том, как трудно, а порой и невозможно ездить по пробкам самим этим большим начальникам? Никто об этом не задумывался. А чего об этом думать? Ведь начнешь об этом думать – и, не дай бог, начнешь жалеть этих людей. А там, где жалость, там и понимание. А где понимание, там и пропускать начнешь их на дороге, раньше, чем они тебе моргать начнут истерично из своих «шестисотых», «семерок» и «восьмерок».

Поэтому я и решил заступиться за больших начальников. Ведь если не я, то кто же?

Вот, например, история про то, как когда-то глава Администрации президента Александр Стальевич Волошин ехал на одну важную встречу. Он не хотел и не мог на нее опоздать. Он и выехал заранее. Не сам, конечно, за рулем сидел. Что, некому, кроме него, за руль сесть? Есть люди. И во сколько ему сказали сесть на заднее сиденье, во столько он и сел, потому что человек он крайне дисциплинированный. Наверняка даже из-за этой важной встречи ему другую важную встречу пришлось прервать на полуслове.

И вот он прервал и едет. Но так продолжалось недолго, потому что Александр Стальевич попал в пробку. И это была не простая пробка на Кутузовском проспекте. Пробка на Кутузовском хороша тем, что спецмашины могут победоносно ехать, если что, по резервной полосе. Для таких случаев она и существует. Эта полоса, между прочим, больше всего бесит рядовых автолюбителей. Однако вставать на нее без гаишного сопровождения не рискуют даже обычные кремлевские машины. Потому что они хорошо понимают, что если вдруг по этой трассе пойдет президентский кортеж, то может быть все что угодно. Перед кортежем со скоростью 150 км в час идет разгонная машина, и людям, которые в ней сидят, терять нечего. Себя-то им точно не жалко. А всех остальных – тем более.

Некоторые «чайники» по незнанию встают на эту полосу и часто, конечно, проскакивают без приключений, но сами ведь даже не догадываются, как рискуют. Так вот, Волошин ехал не по любимому Кутузовскому, а по дороге, где в каждую сторону был только один ряд. То есть он уже не ехал, а стоял. И ничего с этим поделать было нельзя. Потому что если даже кто и хотел освободить ему дорогу, то все равно никак не мог. Пробка ведь была в обе стороны.

И выла сирена, которую Александр Стальевич наверняка попросил вскоре выключить, потому что она действовала ему на нервы, на полную мощность работал громкоговоритель, который потом замолчал, потому что сам устал. А Александр Стальевич все стоял и стоял в пробке. Там, где-то впереди, видимо, какая-то серьезная авария случилась.

А ведь мы, между прочим, даже не представляем себе, что это была за встреча. Может быть, на ней решалась судьба Союзного государства Белоруссии и России. А может быть, обсуждению подлежали актуальные вопросы внутренней и внешней политики. А может быть, там такое предстояло обсудить, что нам вообще лучше даже и не знать. Вот вы ведь даже, наверное, и не представляете себе, сколько раз после августа 1998 года нас чудом не накрыл новый дефолт. И я не представляю. Только он и еще несколько человек и представляют. А что если и они в этот момент в пробке стояли?..

Может, конечно, и не было угрозы дефолта, я не настаиваю. Может быть, с 1998 года экономика, и правда, развивается быстрыми темпами. Поди узнай. Дело ведь не в этом. А в том, что Александр Стальевич Волошин стоял в пробке уже второй час.

Он, говорят, ни на кого и голоса за все это время не повысил. Он все понимал. Просто в какой-то момент он сказал, что сейчас выйдет из машины и пойдет пешком до ближайшего метро. Ничего страшнее из его уст охранники, конечно, не слышали. Лучше бы он накричал на них как-нибудь страшно. Даже по-матерному. Они бы и это стерпели, лишь бы он из машины не выходил.

Да, если бы он на них накричал, они бы, конечно, здорово расстроились. Ведь раньше никогда такого не было. Они разошлись бы потом по домам (тоже, видимо, пешком) и напились бы с горя с женами и подругами. И, наверное, даже не сказали бы им, почему они так поступают. Потому что все, связанное с Александром Стальевичем Волошиным, является важнейшей и строжайшей государственной тайной. В том числе и история, которую я сейчас рассказываю.

Так вот, Александр Стальевич сказал, что сейчас встанет и пойдет. Сам он нисколько не боялся принятого решения, потому что, по его собственному утверждению, не менее одного раза в полгода он спускается в метро и даже ездит в электропоезде, пользуясь тем, что выглядит как обычный человек.

А ведь была зима, к тому же очень мерзкий ее период, то есть самое ее слякотное начало. И снаружи, конечно, сыпал мелкий снег с дождем. В такую погоду хороший хозяин, как известно, собаку на улицу не выгонит. А Александр Стальевич Волошин сам собрался. Вот до чего его довела эта пробка.

Хорошо, что охрана все-таки отговорила его от этой безумной затеи. А еще через час и пробка рассосалась.

Перевозка мелких грузов

Автомобиль – это роскошь, конечно, а не средство передвижения. Средство передвижения – это общественный транспорт. Дети – не цветы жизни. Дети – это модно. Когда ребенок садится в автомобиль, роскошь и мода соединяются.

Безусловно, общественный транспорт является хорошим и даже лучшим средством передвижения. Человек покупает личный автомобиль не для того, чтобы передвигаться в нем. Ведь автомобиль, как правило, стоит на месте в пробке. И человек покупает автомобиль, если разобраться, именно для того, чтобы стоять в пробке.

Дальше. Дети—не цветы жизни. Дети – это модно. Иметь детей – это очень стильно. Рассказать про детей – хороший тон в хорошем доме. К детям все относятся с особым, нередко преувеличенным, кажется, пристрастием. Но это так кажется. В подавляющем большинстве случаев оно очень искреннее. Это пристрастие настолько же преувеличенное, насколько преувеличенным кажется пристрастие любой фанатичной читательницы журнала мод к любой остромодной вещи. То есть оно абсолютно искреннее.

Что носят в этом сезоне? В этом сезоне не носят, а вынашивают! И не какие-то планы. А нечто совершенно реальное. Мальчика или девочку. Третьего не дано. А жаль.

Прийти в гости с детьми – чудесно. Прийти в гости к детям – в этом есть интрига. Дети собирают родителей своих друзей в популярном яхт-клубе. Это интересно родителям.

Когда ребенок садится в автомобиль, роскошь и мода соединяются. При этом не важно, сколько лет ребенку и сколько – автомобилю. Точно так же не важно, как зовут ребенка и что за марка автомобиля.

Важно, что при этом образуется некая адская смесь. И остается только гадать, что образуется в конце концов из этой смеси.

Так в моей жизни на моих глазах случилось с моим сыном и моим автомобилем. Сыну еще нет двух лет. Автомобилю, по странному совпадению, – тоже. Впрочем, нет ничего странного в каких бы то ни было совпадениях, когда речь идет о таких материях. Тут надо искать закономерности.

Почему, например (позволю себе лирическое отступление от этого сурового повествования), к идее автомобиля совершенно спокойно относилась и продолжает относиться моя дочь? Почему машина ее совершенно не занимает? Вот ей машина нужна только как общественный транспорт. Только! Довезти ее и ее куклу до детского сада – вот миссия «Крайслера 330-М» и его водителя, то есть моя.

– Папа, – говорит она рано утром, – ты отвезешь нас в детский сад?

И я спросонья стараюсь убедить себя в том, что отвезти ее в детский сад – это модно. У меня получается.

– Идем, – говорю я, – Маша, то есть едем.

И мы едем, на радость ее маме, спящей сном младенца.

А сам младенец уже подъезжает к детскому саду, потому что до него от дома метров двести. Я оставляю машину у черного входа, потому что, как только я начну оставлять у парадного, этот автомобиль мгновенно превратится в роскошь, а не в средство передвижения. А ведь пока на нем ездит Маша, он таким, по сути, не является. Мне и самому приятно почувствовать, что мой «Крайслер» не что иное, как общественный транспорт для моей дочери.

Правда, у черного входа оставляют автомобили не так уж мало родителей. Наверное, они тоже в глубине души отдают себе отчет в том, что их машины, когда в них сидят их дети, являются средством передвижения, а они сами – водителями. И проблемы, которые у них возникают, именно такие, какие возникают у водителей общественного транспорта. Я поясню. Дело в том, что к нашему детскому саду ведет только одна узкая дорожка, и если поставить машину у входа, то больше никто не проедет, в том числе и машины, выезжающие из соседнего двора, от дома, где живут уверенные в себе и даже где-то амбициозные люди. С одним из таких людей я как-то встретился. Он ворвался к нам в детский сад, в нашу среднюю группу, где мы вместе с одной мамой помогали раздеваться нашим детям.

– Чей автомобиль у входа стоит? – спросил он. Тон, как это говорится, не предвещал ничего хорошего.