История завоевания Константинополя

Казалось, будто вся равнина покрыта войсками врагов, которые медленно и в полном порядке двигались вперед. Казалось, мы оказались в совершенно отчаянном положении, потому что у нас было всего шесть боевых отрядов, у греков же – близко к шестидесяти и каждый из них был больше любого нашего. Однако наши стояли таким образом, что к ним нельзя было подступиться иначе, как с фронта.

Император Алексей подвел своих людей так близко, что один фланг мог стрелять в другой. Услышав об этом, дож Венеции отдал своим людям приказ спускаться с башен, которые они захватили, и сказал, что хочет жить или умереть вместе с пилигримами. Он двинулся к лагерю вместе со всеми, кого только мог взять с собой, и сам первым сошел на землю.

Армии крестоносцев и греков долго стояли друг против друга, потому что греки не осмеливались напасть на наши ряды, а наши не хотели отдаляться от ограды лагеря. Когда император Алексей III оценил ситуацию, он начал отводить свои войска и как только собрал их, то повернул к городу. Видя это, крестоносцы медленно двинулись по направлению к ним. Греки начали отходить, пока не оказались под защитой дворца Филопатриона.

Заверяю вас, что Бог никогда не избавлял каких-либо людей от большей опасности, чем та, от которой Он спас нас в этот день. Не было в армии ни одного человека, пусть самого отчаянного храбреца, чье сердце не было бы наполнено великой радостью. Битва была остановлена, и по Божьему велению в этот день ничего больше не произошло. Император Алексей III возвратился в город, а наши люди – в свой лагерь. Предельно усталые и утомленные, они сняли доспехи и отложили оружие и снаряжение, а потом немного подкрепились и выпили, ибо у них было мало провизии.

А теперь хочу попросить вас оценить чудеса Господа нашего – как они великолепны повсюду, где Ему угодно их сотворить. Этой самой ночью император Алексей взял из своей сокровищницы денег и ценностей, сколько мог унести, и увел с собой тех из своих людей, которые захотели уйти оттуда. Он бежал, покинув город. Жители Константинополя были глубоко поражены. Они отправились к темнице, где томился ослепленный император Исаак II, облачили его в императорские одеяния, отвели его во Влахернский дворец, где усадили на высокий трон и принесли клятву верности как своему государю. А затем по указанию императора Исаака II отправили посланников к цесаревичу Алексею и баронам сообщить, что узурпатор бежал и что жители Константинополя восстановили на троне его брата Исаака II, как законного императора.

Едва только молодой цесаревич услышал это, он известил маркиза де Монферрата, который немедленно созвал графов и других сеньоров со всего лагеря. И когда они собрались в шатре сына императора Исаака II, цесаревич рассказал им эту новость. Радость их при этом известии была столь велика, что ее невозможно описать, ибо никогда не было на свете большей радости; и все они с великим благочестием воздали хвалу Господу нашему за то, что он за такое короткое время оказал им поддержку и из столь плачевного положения, в котором они находились, так их возвысил. Вот почему можно сказать: «Кому Бог захочет помочь, тому никакой человек не в состоянии причинить зло».

Глава 10. Соглашение с императором (июль–ноябрь 1203 года)

С рассветом наши люди начали облачаться в доспехи и готовить оружие, потому что они не слишком доверяли грекам. Из города один за другим выходили вестники, и все они рассказывали одно и то же. Предводители крестоносцев в согласии с дожем Венеции решили, что направят послов в город, чтобы разузнать, как там обстоят дела. Коль скоро то, что им поведали, окажется правдой, они потребуют от отца, чтобы тот подтвердил условия, которые взял на себя его сын, а иначе они не позволят цесаревичу вступить в город. Послами, избранными для этой миссии, стали Матье де Монморанси, Жоффруа, маршал Шампани, и еще два венецианца, назначенные дожем Венеции.

Послов проводили до Влахернского дворца, и, когда им отворили ворота, они спешились. Греки расставили англичан и датчан с их секирами у ворот и дальше до главного входа во дворец. Войдя в здание, послы увидели императора Исаака II, облаченного в столь богатое одеяние, что напрасно было бы искать человека, одетого более роскошно. Рядом с ним сидела его жена. Императрица, очень красивая дама, была сестрой короля Венгрии. И там было столько других знатных мужей и дам, что нельзя было и шагу ступить. Особенно богато были разодеты дамы – так, что казалось, пышнее и быть не может. И все те, кто за день до того выступал против императора, сегодня были готовы отдать себя в его распоряжение.

Послы подошли и встали перед императором Исааком; и он, и все остальные отнеслись к ним с великим почтением. Послы сказали, что хотели бы поговорить с ним с глазу на глаз от лица его сына и вождей крестоносцев. Он встал и перешел в другие покои, никого не взяв с собой, кроме императрицы, своего канцлера, толмача и четырех послов.

Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, взял слово от имени всех послов и сказал императору Исааку: «Ваше императорское величество, вы видите, какую службу мы оказали вашему сыну, и знаете, как выполнили свои обязательства по отношению к нему. Тем не менее мы не позволим ему войти сюда, пока он не даст нам подтверждения тех обязательств, которые взял по отношению к нам. И, будучи вашим сыном, он просит вас подтвердить их в том виде и таким образом, как он их принял». – «Каковы же эти обязательства?» – спросил император. «Я расскажу вам, – ответил посол. – Условия следующие. Прежде всего поставить всю империю в повиновение Риму, от которого она некогда отпала; потом, выдать двести тысяч марок серебром тем, кто находится в войске, и обеспечить малых и великих провизией на год. Доставить в Египет десять тысяч человек на своих кораблях и содержать их за свой счет в течение года; кроме того, до конца своей жизни содержать за свой счет в заморской земле пятьсот рыцарей, которые будут охранять эту землю. Таково соглашение, которое сын ваш заключил с нами. Он скрепил его клятвой и грамотами с печатями, причем дал гарантию и от имени вашего зятя короля Германии Филиппа. И теперь мы желаем, чтобы вы тоже подтвердили это соглашение».

«Разумеется, – сказал император, – обязательства очень велики, и я не вижу, как они могут быть исполнены. И тем не менее вы оказали моему сыну и мне такую великую службу, что, если даже отдать вам всю империю, вы этого вполне заслуживаете». В ходе разговора было высказано много всяких слов и мнений, но в конце его император подтвердил обязательства в том виде, как их принял сын, скрепив клятвой и грамотами с золотой печатью. Одна из грамот была вручена послам, которые, покинув императора Исаака II, возвратились обратно в войско и сказали графам и другим сеньорам, что выполнили их поручение.

Тогда бароны дружно уселись на коней и с превеликой радостью привели молодого человека в Константинополь к его отцу. При его появлении греки широко открыли перед ним ворота и радостными торжествами отпраздновали его возвращение. Взаимная радость отца и сына была еще больше, ибо они очень давно не виделись, а еще потому, что с Божьей помощью и при поддержке крестоносцев они были спасены от бедности и невзгод и вознеслись к самым вершинам власти. Весьма велика была радость также и в Константинополе и вне его, в лагере крестоносцев, по причине успеха и победы, которую даровал им Господь.

На следующий день император и его сын попросили вождей крестоносцев Бога ради разместиться по другую сторону гавани, близ Эстанора, ибо если они расположатся в городе, то может возникнуть опасность распри с греками, в результате которой пострадает город. Сеньоры сказали, что они уже столько и всячески послужили цесаревичу и его отцу, что не могут отказать им в любой просьбе. Так что они разбили лагерь по другую сторону гавани, где и пребывали в мире и спокойствии, пользуясь изобилием всяческой провизии.

Могу сказать, что многие наши люди отправлялись побывать в Константинополе, посмотреть на множество прекрасных дворцов и высоких церквей и подивиться на преуспеяние города, богаче которого не было с начала времен. Что же касается реликвий, то о них и говорить нечего, ибо в то время в городе их было столько же, сколько имелось во всем мире. Греки и французы установили дружеские отношения и вели между собой торг всякой всячиной.

По общему согласию французов, венецианцев и греков было решено, что новый император будет коронован в начале августа, в праздник святого Петра. Так и было сделано. Коронация сына императора Исаака, Алексея IV, была отпразднована торжественно и с большими почестями, как в то время и полагалось по обычаям греческих (восточноримских. – Ред.) императоров. Вскоре новый император начал выплачивать нашему войску часть денег, которые был должен. Они поделили деньги между собой так, что каждый получил столько, сколько он уплатил за перевоз из Венеции.

Новый император часто навещал графов и других сеньоров в лагере и оказывал им большие почести. Конечно, он и должен был так себя вести, ибо они сослужили ему великую службу. Как-то он явился повидаться с сеньорами с глазу на глаз в шатре Балдуина, графа Фландрского. Туда частным же образом пригласили дожа Венеции и знатных баронов. Император выдвинул предложение: «Сеньоры, я стал императором милостью Божьей и благодаря вам; вы сослужили мне величайшую службу, какую когда-либо предоставляли христианину. Так знайте, что многие из моих приближенных лишь делают вид, что благоволят ко мне, а на самом деле вовсе меня не любят. И более того, все греки весьма раздражены тем, что я вашими силами обрел обратно свою империю.

Близится срок вашего отбытия, и ваш уговор с венецианцами продлится лишь до Михайлова дня. Я не могу надеяться, что в такой короткий срок исполню все свои обязательства по отношению к вам. Должен сказать, что греки ненавидят меня из-за вас; если вы меня оставите, я потеряю свою империю, и меня предадут смерти. Сделайте то, о чем я вас прошу: если вы останетесь до марта, я обеспечу ваш флот еще на год, начиная с Михайлова дня, и не только оплачу пребывание здесь венецианцев, но и выдам все, что будет вам надобно вплоть до Пасхи. А за это время я сумею так укрепить положение дел в империи, что уже не потеряю ее. И тогда мои обязательства вам тоже будут исполнены, ибо я получу деньги, которые должны прийти ко мне со всех концов империи. Кроме того, у меня тогда будут корабли, чтобы плыть с вами или чтобы послать их с вашей армией, как я и обещал. И тогда у вас будет целое лето, чтобы воевать с сарацинами».

Сеньоры сказали, что должны поговорить об этом без него. Они хорошо понимали, что император обрисовал им подлинную картину ситуации и что он глубоко убежден, что предложенный им курс является наилучшим и для него, и для них самих. Все же они ответили, что могут принять эти условия только с согласия всей армии, так что, выяснив ее мнение, они известят императора, как обстоят дела. Итак, император Алексей IV покинул их и возвратился обратно в Константинополь, а вожди крестоносцев остались в лагере и на следующий день собрали совет всех сеньоров, всех командиров войска и большей части рыцарей. Здесь и были им в точности переданы слова императора.

И тут в войске возникло великое несогласие, как случалось не единожды. Вызвали его те, кто хотел, чтобы войско распалось, ибо им казалось, что все это дело тянется слишком долго. И та часть, которая вносила раздоры еще на Корфу, напомнила остальным об их клятвах и сказала: «Дайте нам корабли, как вы поклялись сделать, ибо мы намерены двинуться на них в Сирию».

А другие убеждали их проявить терпение и говорили: «Сеньоры, Бога ради, да не омрачим честь, которую оказал нам Господь. Если мы сейчас двинемся в Сирию, то прибудем туда уже с наступлением зимы, когда воевать невозможно: таким образом, дело нашего Господа останется неисполненным. А вот если мы обождем до марта, то оставим этого императора в надежном положении и отправимся, имея вдосталь денег и провизии; мы сможем, попав в Сирию, двинуться оттуда в Египет. В любом случае флот наш останется с нами до самого Михайлова дня, а потом до Пасхи, потому что венецианцы не смогут зимой покинуть нас. И, таким образом, заморская земля может быть завоевана».

Тех, кто хотел расколоть войско, не волновало, хороши или плохи их помыслы, лишь бы армия распалась. А те, кто хотел сохранить ее в целости, трудились, чтобы с Божьей помощью дело разрешилось следующим образом: венецианцы заключили новое соглашение, пообещав оставить на год, начиная с Михайлова дня, свой флот. Должен добавить, что и император Алексей IV дал им, сколько требовалось. Крестоносцы же, со своей стороны, торжественно поклялись венецианцам сохранить на тот же срок союз с ними, как уже было однажды сделано. И таким-то манером в войске были восстановлены мир и согласие.

Но вскоре нас постигла великая беда. Матье де Монморанси, один из лучших рыцарей королевства Франция, один из самых почитаемых и любимых, заболел и скончался. Был глубокий траур и великая скорбь, причиненные войску кончиной одного лишь человека. Он был похоронен в церкви Святого Иоанна Иерусалимского госпиталя.

Затем по совету греков и французов император Алексей IV с большим сопровождением отправился из Константинополя, чтобы установить мир в своей империи и привести ее всю под свою руку. С ним двинулась большая часть сеньоров, а другая осталась охранять лагерь. Среди тех, кто сопутствовал императору, были маркиз де Монферрат, граф Гуго де Сен-Поль, Анри, брат графа Фландрии и Эно Балдуина, Жак д’Авень, Гийом де Шамплитт, Гуго де Колиньи и много других. В лагере же остались граф Фландрии и Эно Балдуин, граф Луи Блуаский и Шартрский и большая часть крестоносцев.

Во время похода императора по своим владениям все греки по обе стороны проливов подчинились его власти, принесли ему ленную присягу и уплатили дань, как своему государю – все, кроме одного (болгарского царя. – Ред.). В конце он захватил у них столько земель, что стал весьма могущественным царем. К северо-западу от проливов он захватил такую территорию, что теперь ему принадлежала едва ли не половина ее. Он не перешел под руку императора и не подчинился его власти.

Пока император Алексей был в этом походе, в Константинополе приключилось событие, которое имело весьма печальные последствия. Случилась распря между греками и латинянами, которые проживали в Константинополе, – и последних было в городе довольно много. Какие-то люди – не могу сказать, кто они были, – по злобе учинили пожар. Огонь распространился и стал столь велик и ужасен, что никто не мог ни потушить, ни сбить пламя. И когда сеньоры войска, которые располагались по другую сторону гавани, узрели, как пылает город, они были весьма огорчены и охвачены великой жалостью, видя, как рушатся объятые пламенем высокие церкви и величественные дворцы и пламя пожирает широкие торговые улицы. Но они ничего не могли поделать.

Огонь дошел таким образом до гавани и перекинулся за нее, в самую густонаселенную часть города, а с другой стороны он дошел до самого моря, совсем близко к базилике Святой Софии. Пожар свирепствовал целую неделю, и никто не мог потушить его. Ширина полыхавшего пламени простиралась чуть ли не на пол-лиги. Никто не мог бы точно подсчитать, каков был ущерб, причиненный пожаром, сколько ценностей и богатства сгорело, сколько погибло мужчин, женщин и детей.

Никто из латинян, которые поселились в Константинополе, из каких бы земель они ни были, не отважился более там оставаться. Со своими женами и детьми, со своими пожитками, которые им удалось спасти из огня, они пересекли гавань, чтобы найти убежище в лагере крестоносцев. Их было немало, чуть ли не пятнадцать тысяч, от мала до велика. Позже, после того, как эти люди перебрались, выяснилось, что они оказались весьма полезны нам. Так распалось согласие между франками (т. е. французами и другими) и греками, ибо они уже никогда больше не общались столь дружески, как это было раньше. Никто не ведал, кого винить в таком охлаждении; и это тяжко воспринималось обеими сторонами.

Примерно в это же время случилось событие, которое весьма опечалило баронов и остальную армию: умер монах цистерцианского (бернардинского) ордена аббат Лосский, который был святым и праведным человеком и всегда принимал интересы войска близко к сердцу.

Глава 11. Призыв к оружию (ноябрь 1203 – февраль 1204 года)

Император Алексей очень много времени провел в путешествии по империи; фактически его не было до Дня святого Мартина. Возвращение встретили с большой радостью. Длинная кавалькада знатных греков и дам выехала за город встречать друзей, да и наши люди тоже поехали навстречу своим крестоносцам, возвращению которых весьма возрадовались. В Константинополе император вернулся во Влахернский дворец; а маркиз Монферратский и другие бароны – в свой лагерь.

Очень скоро молодой император, который весьма успешно уладил все свои дела, преисполнился уверенности, что теперь ему во всем принадлежит главенство, возгордился и стал проявлять непочтительное отношение к графам и другим сеньорам и ко всем тем, кто сделал ему столько добра. Он даже не поехал повидаться с ними в лагерь, как имел обыкновение делать раньше. Они же постоянно обращались к нему, прося выплатить деньги, которые император был им должен. Алексей IV же, со своей стороны, все откладывал и откладывал уплату; время от времени он выделял им жалкие суммы и наконец вообще перестал выплачивать и их.

Маркиз Бонифаций Монферратский, который сделал для императора больше других и который был с ним в лучших отношениях, чем другие сеньоры, часто виделся с ним. При этих встречах он упрекал его за вину перед ними и не упускал возможности напомнить о той великой службе, что они ему сослужили. Но император всегда находил новые отговорки и не выполнял ни одно из своих обещаний. Наконец сеньорам пришлось признать, что, каковы бы ни были его намерения по отношению к ним, ничего хорошего в них нет.

И предводители крестоносного войска, а также дож Венеции собрались на совет, где сказали, что теперь-то поняли – император не собирается выполнять никаких обязательств, данных им, и что он никогда не говорил им правды. Они решили послать к нему уважаемых послов, чтобы напомнить ему о тех услугах, которые они ему оказали, и потребовать выполнения договора. Если он выразит согласие, то послы примут это согласие, а ежели нет, то они должны бросить ему от их имени вызов и твердо объявить – крестоносцы сделают все, что в их силах, дабы получить причитающиеся им деньги.

Послами, избранными для этой миссии, стали Конон де Бетюн, Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, и Милон ле Бребан де Провенс, а также три главных советника дожа Венеции. Послы оседлали своих коней и, опоясавшись мечами, сообща поскакали ко Влахернскому дворцу. Нет необходимости говорить, что по причине вероломства греков их ждало весьма опасное и трудное дело.

У ворот они спешились и вошли во дворец, где увидели императора Алексея IV и императора Исаака II, его отца, восседавших бок о бок на двух тронах; а рядом с ними сидела императрица, которая была супругой отца и мачехой сына и к тому же сестрой короля Венгрии, дама прекрасная и добрая; и было с ними множество знатных мужей, и все это походило на двор могущественного властителя.

От имени остальных послов слово молвил Конон де Бетюн, который был мудр и красноречив. «Ваше императорское величество, – сказал он, – мы пришли от лица предводителей войска и от дожа Венеции. Они хотели бы напомнить о той великой службе, которую сослужили вам, как это ведомо всякому и всеми признано. Вы поклялись, вы и ваш отец, выполнить соглашение, которое заключили с ними, и у них имеются ваши грамоты об этом. Тем не менее вы не соблюли соглашения так, как должны были.

Многажды увещевали вас об этом, и перед всеми вашими сеньорами мы призываем вас соблюсти договор, который заключен между вами и ими. Ежели вы это сделаете, то они будут вполне удовлетворены; а ежели нет, то знайте, что с этого часа они не станут считать вас ни своим сеньором, ни своим другом и постараются добиться того, что им причитается, всеми способами, какими только сумеют. Они попросили нас сказать вам, что не причинили бы вам зла, ни вам, ни кому-либо другому, не бросив честного вызова. Они никогда не совершали предательства, и в их стране нет обычая поступать таким образом. Вы слышали то, что мы должны были вам сказать. И теперь вам решать, какие действия вы соблаговолите предпринять».

Греки были глубоко изумлены и потрясены таким открытым вызовом и сказали, что никто и никогда не отваживался бросать вызов императору Константинополя в его покоях. Император Алексей IV и все остальные греки, которые в прошлом так часто встречали крестоносцев улыбками, теперь смотрели на послов злобно.

Зал заполнился гневными голосами. Послы повернулись, чтобы уйти, подошли к воротам и вскочили на своих коней. Среди них не было никого, кто от всей души не возрадовался бы, что они оказались за пределами дворца. Это было не столь удивительно, ибо они с трудом избежали опасности быть убитыми или взятыми в плен. По возвращении в лагерь они рассказали сеньорам, как выполнили их поручение.

Так началась война; и каждая сторона старалась причинить другой наибольший вред. Два войска сражались друг с другом в самых разных местах, но, благодарением Божьим, они не встречались в бою без того, чтобы греки не теряли больше, чем французы. Война длилась таким образом очень долго, до глубокой зимы.

Наконец греки придумали ввести в действие некий ужасающий план. Они взяли семнадцать больших кораблей и наполнили их большими деревянными плахами, смолой, корой, деревянными бочками и стали ждать, пока с их стороны не подул сильный ветер. И в полночь они подожгли эти корабли, дали им разгореться и с развернутыми парусами пустили по течению. Пламя вздымалось так высоко, что казалось, будто вся земля пылает.

Эти корабли подошли к флоту крестоносцев; горны возвестили о тревоге. Венецианцы же и все остальные поторопились к своим кораблям и, приложив все силы, смогли спасти их от опасности. Жоффруа, маршал Шампани, который составил эту хронику и был очевидцем происшествия, заверяет, что никогда еще люди не защищали себя на море отважнее, чем той ночью вели себя венецианцы; ибо они кинулись на галеры и к кораблям. Они подцепляли суда крючьями, перед лицом врага вытаскивали пылающие суда из гавани. Взяв их на абордаж, они выводили на течение пролива и пускали плыть, объятых пламенем, в море. Греков столпилось на берегу столько, что не было им ни края, ни меры; от них исходил такой крик, что казалось, будто земля и море раскалываются. Они садились в лодки и в шлюпки и стреляли в наших людей, которые сражались с огнем, и многие получили ранения.

Рыцари в лагере, как только услышали призыв к оружию, сразу же вооружились, и боевые отряды выступили в поле, каждый в своем месте, сообразно тому, где был размещен. Они опасались, как бы греки не напали на них с равнины.

Этим тяготам и волнениям наши люди подвергались до рассвета; однако с Божьей помощью мы не понесли никаких потерь, кроме одного торгового корабля с товарами из Пизы, который был охвачен огнем и утонул. Все мы этой ночью были в великой опасности, ибо если бы наш флот сгорел, мы потеряли бы все и не смогли бы уйти оттуда ни по суше, ни по морю. Вот какую награду хотел дать нам император Алексей за ту помощь, которую мы ему оказали.

И теперь, когда греки так плохо поступили с французами, часть из них поняли, что не осталось никаких надежд на примирение, и они втайне собрали совет, чтобы предать своего государя. Был там некий грек, к которому император питал большее расположение, и он-то больше, чем кто-либо, втягивал его в распрю с французами. Звали этого грека Мурзуфлус (Мурзуфл – насупленный – из-за сурового взгляда из-под густых бровей).

По совету и с согласия других однажды вечером, точнее, в полночь, когда император Алексей IV спал в своих покоях, Мурзуфлус и те, кто должен был его охранять, вытащили императора из постели и бросили в темницу. Сам же Мурзуфлус, получив одобрение прочих греков, по их совету обулся в алые котурны и объявил себя императором (Алексеем V Мурзуфлом). Потом его короновали в церкви Святой Софии. Доводилось ли вам слышать о таком ужасном предательстве!

Когда император Исаак II услышал, что сын стал пленником, а Мурзуфлус занял его место, им овладел такой великий страх, что он захворал и вскоре умер. Что же до его сына, которого Мурзуфлус держал в заключении, то два или три раза по приказу последнего Алексею давали яд, но Бог не захотел, чтобы он умер таким образом. После этого Алексей IV был задушен, после чего Мурзуфлус повелел повсюду говорить, что тот умер своей смертью. Мурзуфлус похоронил его с почестями, как императора, и прикинулся, будто весьма скорбит.

Но скрыть убийство было нельзя. Очень скоро и грекам, и французам стало известно об этом преступлении, которое было совершено так, как я вам рассказал.

Сеньоры и дож Венеции собрались на совет, где присутствовали и епископы и прочее духовенство. Все церковнослужители, особенно те, кто имел особые полномочия от папы, согласились с предводителями войска и другими крестоносцами – любой, кто виновен в таком убийстве, не имеет права владеть землею, а те, кто согласился с подобным, суть соучастники убийства, и, кроме того, греки уклонились от повиновения Риму. «Посему мы и говорим вам, – сказало духовенство, – что война эта является правой и справедливой; и если вы готовы завоевать эту землю, чтобы привести ее в подчинение Риму, то все из вас, которые погибнут, исповедавшись, получат от папы отпущение грехов». Слова эти послужили великой поддержкой и ободрением предводителям войска и прочим крестоносцам.

Между французами и греками разгорелась яростная война. Она шла без перерывов, становилась все более и более жестокой, не проходило и дня, чтобы не шли сражения на суше или на море. Однажды Анри, брат графа Балдуина Фландрского, предпринял конный рейд и повел с собой большую часть лучших воинов из лагеря. Среди них были Жак д’Авень, Балдуин де Бовуар, Эд де Шамплитт и его брат Гийом, а также другие люди из их страны. Они покинули лагерь примерно в шесть вечера и скакали всю ночь. Назавтра поздним утром они подъехали к некоему красивому городу, который назывался Филия, и захватили его. Им досталась богатая добыча в виде скота, одежды и многих пленников. Все это они отослали на лодках в лагерь, пустив их по течению пролива, потому что этот город лежал на берегу Эвксинского (т. е. Черного. – Ред.) моря.

В Филии они провели два дня, радуясь изобилию хорошей провизии, которой был полон город. На третий день они оставили Филию и вместе со скотом и другой добычей поскакали обратно к лагерю. Тем временем до императора Мурзуфлуса дошли вести об их рейде. Ночью вместе с большим отрядом своих войск он оставил Константинополь и устроил засаду на той дороге, по которой должны были возвращаться наши люди. Он видел, как они проходили мимо со скотом и со своей добычей, как отряды шли один за другим, пока наконец не появился арьергард. Его составляли Анри, брат графа Балдуина Фландрского, и его люди. И когда они вошли в лес, император Мурзуфлус выскочил из засады и помчался им навстречу. Французы немедленно развернулись фронтом к нему и схватились в жаркой сече.

С Божьей помощью император Мурзуфлус был разбит и едва сам не попал в плен. Он потерял свой императорский штандарт и икону, которую всегда приказывал носить перед собой. И он, и другие греки свято верили в нее, потому что на этой иконе была изображена Пресвятая Дева. Кроме того, были убиты почти двадцать его рыцарей (так автор называет сходных по вооружению восточноримских (византийских) конников. – Ред.).

Тем не менее, хотя император Мурзуфлус потерпел поражение, жестокая война между «франками» (французами) и его силами продолжалась. Миновала большая часть зимы. Близилось Сретенье, и приближался Великий пост.

Глава 12. Вторая осада Константинополя (февраль–апрель 1204 года)

А теперь я оставлю армию, стоящую лагерем у Константинополя, чтобы поведать о тех, кто отправился в другие гавани, и о фламандском флоте, который перезимовал в Марселе. Как только установилась теплая погода, все они двинулись в Сирию. Их число значительно превышало тех, которым пришлось драться с греками. Какая жалость, не могу не сказать я, что они не пришли на соединение с нашей армией; поступи они так, христианство получило бы большое преимущество. (Интересная логика. Те, кто отправился непосредственно на Святую землю, получается, не правы, а те, кто громит христиан, – радеет за христианство. – Ред.) Но из-за их грехов Бог не захотел этого: для некоторых из них нездоровый климат Сирии оказался губительным, а другие вернулись в свои страны. Они не содеяли никаких подвигов, да и вообще ничего хорошего в той земле, в которой оказались.

Один их отряд хороших воинов отправился в Антиохию, чтобы присоединиться к Боэмунду, князю Антиохии и графу Триполи, который вел войну с королем Леоном из Армении (Малой. – Ред.). Они собирались служить ему, как наемники. Турки в той земле, услышав об их появлении, устроили засаду и, как только крестоносцы появились, напали на них. Французы потерпели тяжелое поражение; никто из них не уцелел – все были либо убиты, либо взяты в плен. Среди погибших в этой схватке были Вилен де Нейи, один из лучших на свете рыцарей, Жиль де Тразиньи и многие другие. В плен были взяты Бернар де Морей и Рено де Дампьер, и Жан де Виллер, и ни в чем не повинный Гийом де Нюлли. Как я говорил, из восьмидесяти рыцарей отряда ни один не уцелел. И книга ясно свидетельствует, что, кто бы ни бежал из войска Венеции, с каждым приключались подобные несчастья и бесчестья. Недаром говорится, что мудр тот, кто придерживается наилучшего пути.

А теперь я оставляю эту тему и возвращаюсь к войскам, которые остались стоять под Константинополем. Они привели в рабочее состояние свои осадные орудия, расставили на кораблях и транспортах баллисты и катапульты и все, что необходимо для взятия города, подготовили лестницы из корабельных мачт, которые были столь высокими, что зрелище их было просто чудом.

Греки, со своей стороны, увидев эту подготовку, тоже начали укреплять оборону города, хотя тот и так был надежно защищен высокими стенами и башнями. Тем не менее не было ни одной, которую нельзя было бы надстроить еще двумя или тремя деревянными ярусами. Никакой иной город не был так хорошо укреплен. И греки и франки провели большую часть Великого поста, непрестанно трудясь.

Предводители войска собрали совещание, дабы обсудить, какой план действий принять. Много толковали и так, и этак, но в конце решили: если по милости Божьей они силою вступят в город, то вся добыча, которую возьмут в нем, будет снесена в одно место и, как и подобает, честно поделена между всеми. Если же, кроме того, они полностью овладеют городом, то будут выбраны шесть человек из французской армии и шесть человек от венецианцев, которые поклянутся на святом Евангелии, что изберут императором того, кого сочтут наиболее подходящим, чтобы править ради лучших интересов этой страны. Кто бы ни стал императором, он получит четверть всей добычи, завоеванной и в городе, и вне его, и ему в пользование будут отданы дворцы Буколеон и Влахерн. Остальные три четверти добычи будут поделены на две равные части, одна из которых пойдет венецианцам, другая часть – французам. После чего изберут двенадцать самых мудрых и способных человек из французской армии и двенадцать таких же человек из числа венецианцев, которые возьмут на себя ответственность за распределение феодов и обговорят, какая служба будет за эту честь предоставлена императору.

Итак, договор был заключен и скреплен клятвою с одной и с другой стороны французами и венецианцами, с тем условием, что по истечении года с конца марта каждый, кто захочет, волен уехать, куда ему заблагорассудится. Те же, кто останется в стране, будут обязаны служить императору так, как будет установлено. Последняя статья договора была дополнена примечанием, что все те, кто не будет его соблюдать, подлежат отлучению от церкви.

Теперь флот был прекрасно оснащен и вооружен, и была погружена вся провизия для крестоносцев. В четверг, на третьей неделе Великого поста, все взошли на корабли и завели на транспорты лошадей. У каждого боевого отряда были свои корабли, все они были выстроены бок о бок, и каждому военному кораблю были приданы галеры и транспорты. Это было, могу заверить вас, удивительным зрелищем – видеть, как флот выстроился в боевой порядок, который растянулся более чем на половину французского лье.

В пятницу утром корабли, галеры и другие суда в должном строю подошли к городу. Начался приступ, мощный и ожесточенный. Крестоносцы во многих местах высадились на сушу и подошли прямо под стены; а лестницы с кораблей так легли на укрепления, что защитники стен и башен в рукопашных схватках скрестили мечи с нападавшими. В сотне с лишним мест шел этот непрестанный штурм, и он длился до трех часов дня.

Но за грехи наши крестоносцы были отброшены, и те, кто высадился на сушу, были силою оттеснены к кораблям. Я должен признать, что в тот день наше войско потеряло больше, нежели греки, чему последние были очень рады. Некоторые из наших людей уклонились от штурма и вывели свои суда из битвы. Другие же поставили свои корабли на якорь так близко от стен города, что обе стороны могли метать друг в друга камни из катапульт.

В тот же вечер, ближе к шести часам, бароны и дож Венеции собрались на совет в церкви на дальнем конце гавани, ближе к своему лагерю. Шел обмен самыми разными точками зрения; особенно французы были глубоко раздосадованы отпором, который они получили в этот день.

Многие присутствующие советовали напасть с другой стороны города, где он был не так укреплен. А венецианцы, которые лучше были знакомы с морем, говорили, что, если они пойдут в ту сторону, течение унесет их вниз по проливу и они не смогут остановить свои суда. Были на совете и такие, которые только радовались бы, если бы течение или ветер понесли их; им было все равно куда, лишь бы оставить эту страну за спиной и пуститься своей дорогой. И этому не стоило удивляться, ибо всем нам тогда угрожала большая опасность.

После долгих споров наконец было решено провести следующий день, который приходился на субботу, и все воскресенье, устраняя урон, нанесенный кораблям и осадной технике, а в понедельник снова пойти на приступ. На этот раз корабли, которые несут лестницы, будут связаны попарно и, таким образом, два корабля будут штурмовать одну башню. План был принят, ибо все убедились, что, когда только один корабль осаждал башню, ему в одиночку приходилось весьма туго, ибо защитники превосходили число тех, кто сражался на лестницах, и кораблю было трудно выполнить свою задачу. Резонно было предположить, что два корабля причинят башне больший урон, чем один. Как решили, так и было сделано в субботу и воскресенье.

А тем временем император Мурзуфлус (Алексей V Мурзуфлус) расположился со всеми своими войсками на открытом месте как раз напротив наших линий, где он и раскинул свои алые шатры. Так все оставалось до самого утра понедельника, когда все, кто был на кораблях, транспортах и на галерах, привели в готовность свое оружие и технику. Жители Константинополя теперь страшились наших войск куда меньше, чем во время первого штурма. Они были настолько уверены в себе потому, что на стенах и башнях было полным-полно людей.

И тогда начался мощный и яростный приступ, и каждый корабль рванулся вперед; шум битвы был таким оглушающим, что казалось, будто земля разлетается на куски.

Штурм длился, пока Господь наш не поднял ветер Борей, который подогнал суда поближе к берегу. Два корабля, связанные вместе, из которых один назывался «Пилигрим», а другой «Рай», подошли к башне, один с одной, а второй с другой стороны, как направляли их Бог и ветер, и лестница «Пилигрима» дотянулась до башни. В мгновение ока некий венецианец и французский рыцарь Андре Дюрбуаз взошли на башню, а вслед за ними двинулись и другие. Защитники башни были разбиты и кинулись наутек.

Когда рыцари на борту транспортов увидели это, они высыпали на берег и приставили лестницы вплотную к стенам. Сражаясь, они стали взбираться наверх и захватили еще четыре башни. И тогда остальное войско с кораблей, транспортов и галер пошло на приступ, кто как мог; они взломали трое ворот и ворвались в город. Начали выводить коней из транспортов; рыцари вскакивали на них и мчались прямо к тому месту, где император Мурзуфлус разбил свой лагерь. Он выстроил свои отряды перед шатрами, но, как только греки увидели перед собой верховых рыцарей, они кинулись врассыпную, а сам император бросился бежать по улицам ко дворцу Буколеон.

Затем последовали резня и грабежи; греков убивали направо и налево, забирали как добычу и их ездовых лошадей, и боевых коней, и мулов, и жеребят, и прочее добро. Убитых и раненых было столько, что не сосчитать. Большая часть знатных людей Греции кинулась к Влахернским воротам. Но в то время уже миновало шесть часов, и наши люди устали сражаться и убивать. Войска стали собираться на большой площади Константинополя. Они решили расположиться вблизи захваченных стен и башен, ибо считали, что не ранее чем через месяц возможно полностью занять город с его великими церквами и дворцами, с таким множеством народа.

Все было сделано в соответствии с планом. Основная часть армии встала лагерем вблизи своих кораблей, покинув укрепления. Граф Балдуин Фландрский и Эно расположился в алых шатрах императора Мурзуфлуса, которые тот оставил на месте, а его брат Анри – перед Влахернским дворцом; Бонифаций, маркиз Монферратский, и его люди – ближе к самой густонаселенной части города. Вот так вся наша армия встала в Константинополе и вне его, а сам город взят в понедельник перед Вербным воскресеньем.

Граф Луи Блуаский, должен я добавить, который всю зиму мучился от перемежающейся лихорадки, спокойно почивал всю эту ночь и не мог, как все остальные, взяться за оружие. Это была великая потеря для войска, ибо он был весьма доблестным рыцарем, но сейчас у него было ложе на одном из транспортов.

Наши воины, утомленные и уставшие, этой ночью отдыхали. Но император Мурзуфлус собрал своих людей и сказал, что атакует французов. Однако он не сделал того, что собирался, а ускакал по другим улицам как можно дальше от тех, которые были заняты нашим войском, пока не подъехал к Золотым воротам, через которые бежал, покинув свои силы. Вслед за ним последовали и другие греки. Но наша армия об этом ничего не знала.

В эту ночь рядом с тем местом, где расположился Бонифаций, маркиз Монферратский, какие-то люди, опасавшиеся, как бы враг не напал на них, разожгли огонь между ними и греками. Огонь начал распространяться в городе, который пылал всю ночь и весь следующий день до вечера.

С той поры, как французы и венецианцы пришли сюда, это был третий пожар в Константинополе, и домов сгорело больше, чем их имеется в трех самых больших городах королевства Франция.

Эта ночь прошла, и настал следующий день вторника. Рано утром все, и рыцари, и сержанты, вооружились, и каждый встал в свой боевой отряд. Они выступили с места своих стоянок, думая, что встретят сопротивление куда большее, чем накануне; ведь они не знали, что ночью император бежал. Но против них никто не выступил.

Маркиз Бонифаций Монферратский проскакал вдоль всего берега, прямо к дворцу Буколеон. Как только он появился перед ним, дворец был ему сдан на условии, что всем его обитателям сохранят жизнь. Среди них было много самых знатных дам, которые укрылись во дворце, включая императрицу Агнес, сестру короля Франции, и императрицу Марию, сестру короля Венгрии, и множество других знатных дам. Мне не хватает слов, чтобы описать сокровища, найденные в этом дворце, ибо тут было столько драгоценностей, что их было невозможно сосчитать.

Точно так, как этот дворец был сдан маркизу Бонифацию Монферратскому, Влахернский дворец на тех же условиях перешел к Анри, брату графа Балдуина Фландрского. В нем тоже были найдены несметные сокровища, не меньше, чем в Буколеоне. И маркиз Монферратский, и Анри Фландрский, каждый ввел своих людей во дворец, который был сдан ему, и поставил стражу у сокровищ.

Остальная часть армии, которая разбрелась по городу, тоже захватила изрядную добычу, которая была столь велика, что никто не мог бы ни подсчитать, ни оценить ее. Она включала в себя золото, и серебро, и утварь, и драгоценные камни, и шелковые материи, и одеяния из атласа, и мантии беличьего меха и подбитые мехом горностая, и всяческие драгоценные вещи, какие только могут быть на земле. И Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, со всей правдивостью свидетельствует, что со времени Сотворения мира никогда не было захвачено столько добычи в одном городе.

Всякий располагался, где ему нравится, а недостатка в прекрасных жилищах в городе не было. В них охотно разместились крестоносцы и венецианцы. Они все испытывали радость и благодарили Господа нашего за победу, которую Он им даровал, ибо те, кто был беден, теперь пребывали в богатстве и роскоши. Так отпраздновали они Вербное воскресенье, а потом и Пасху с сердцами полными радости за те блага, которые дал им Господь наш и Спаситель. (Скотства, которые творили горе-крестоносцы, хорошо описаны. – Ред.) И конечно, они должны были восхвалять Его; ведь их всего-то было не более двадцати тысяч человек, а с Божьей помощью они одолели армию в четыреста тысяч или даже больше (автор сильно привирает. Миллионный город защищало около 70 тыс. воинов, многие не лучшего качества, крестоносцев и венецианцев было 30 тыс., и, надо сказать, им сопутствовало везение. – Ред.) и захватили самый могущественный, самый большой, самый укрепленный город во всем мире.

Глава 13. Избрание императора (апрель–май 1204 года)

Тогда по всему войску от имени маркиза Монферратского, предводителя армии, от имени сеньоров и от имени дожа Венеции провозгласили, чтобы под страхом отлучения от церкви все добро было собрано воедино, как о том было договорено и скреплено клятвой. Места сбора были определены в трех церквах, где и поставили охрану из французов и венецианцев, самых честных, каких только могли сыскать.

Каждый начал приносить ту добычу, которую ему удалось захватить. Кто приносил сполна, а кто – утаивая, ибо алчность, которая есть корень всех зол, не оставляла их; так, корыстолюбцы начали придерживать разные вещи, и Господь наш одарял их меньшей любовью. О Боже, как достойно они вели себя до сих пор! И Господь въяве показывал им, что во всех их делах Он им способствовал и возносил над всеми прочими. Но как часто добрые терпели из-за деяний плохих!

И вот, когда армия собрала воедино деньги и добычу, выяснилось, что принесено было не все. Нашлось довольно много таких, кто удержал кое-что из добычи, невзирая на угрозу отлучения папой. Все принесенное в церкви было собрано и разделено пополам между франками и венецианцами, как о том все и поклялись. После того как крестоносцы получили свою долю, они первым делом выделили из нее пятьдесят тысяч марок серебром венецианцам, а другие сто тысяч марок поделили между своими людьми. Два пеших воина получали столько же, сколько один конный сержант, а два конных сержанта – столько же, сколько один рыцарь. Никто, какого бы он ни был ранга и какие бы ни имел заслуги, не получил больше, чем было решено и установлено, если только не считать отдельных случаев – или если он не украл.

Над теми, кто был уличен в воровстве, учинили суровый суд и многих из них повесили. Граф де Сен-Поль приказал повесить со щитом на шее одного из своих рыцарей, который утаил часть добычи. И таких было довольно много, но сколько именно, осталось неизвестным. Тем не менее общая ценность захваченного добра была весьма велика, ибо, не считая украденного и доли венецианцев, то, что осталось и было роздано, достигало четырехсот тысяч марок серебром и около десяти тысяч коней разных пород. Вот таким образом константинопольская добыча была поделена между победителями.

После того как эта задача была выполнена, вся армия собралась на совет, и войска единодушно заявили, что необходимо избрать императора, как это и было оговорено. Разговоры длились так долго, что назначение двенадцати человек, ответственных за выбор императора, отложили на другой день. Естественно, поскольку на константинопольский трон должен был взойти человек с великими достоинствами, таких было немало, и все они были достойны этой чести. Но самый горячий спор разгорелся из-за графа Балдуина Фландрского и Геннегау и маркиза Бонифация Монферратского, потому что все говорили: императором должен стать один из них.

Когда достойнейшие мужи армии увидели, что имеются сторонники и того и другого, они посоветовались между собой. «Сеньоры, – сказали они, – если мы изберем одного из этих двух знатных людей, то другой покинет армию и уведет всех своих людей. Мы можем потерять эту землю, как едва не потеряли Иерусалим, когда после его завоевания (в 1099 г. – Ред.) королем избрали Годфруа (Готфрида) Бульонского. В то время граф де Сен-Жиль проникся такой злобой и завистью, что стал всячески настраивать других сеньоров и всех, кого только мог, чтобы они оставили войско. Многие уехали прочь, а других осталось столь мало, что, не окажи им Бог поддержки, Иерусалим был бы утрачен. Вот почему мы должны остерегаться, чтобы с нами не приключилась такая же беда.

Мы должны отыскать какой-то способ, как удержать их обоих в войске. Кто бы из них с Божьей помощью ни стал императором, он должен приложить все силы, чтобы удовлетворить другого. Например, пусть он получит заверение, что ему достанутся все земли по ту сторону пролива, до самых турок (тогда – Иконийский султанат. – Ред.), и какой-либо греческий остров на этой стороне. Таким образом мы сумеем удержать обоих». Это предложение было благожелательно встречено всеми, и оба претендента согласились принять его.