Агрессия: хроники Третьей Мировой войны

На круглом лице девушки не отразилось и следа паники, чувствовался опыт. Потеряв ко мне как к нарушителю распорядка всякий интерес, она проходя мимо только кивнула, говоря уже тихо и деловито:

- Посмотрим. Может и не отошёл ещё… Пойдём, поможешь если что.

Сосед действительно умер, причём случилось это в тот самый момент, когда я находился на грани бодрствования и досматривал всё тот же сон. Лена убежала на пост, вызывать санитаров. Я вышел в коридор, находится в палате было незачем. Тут тянуло холодом от выхода на лестничную площадку ведущую на первый этаж. Ветерок противно вился у ступней, в нос проникала обычная больничная смесь запахов лекарств, хлорки и табака. Прислонившись спиной к окрашенной в тёмно-зелёный цвет стене, я вновь подавил старый, оставшийся ещё с прошлой войны порыв - добыть у кого-нибудь курева. Затянуться крепким дымом хотелось так, что заломило уши, а во рту появился противный горьковато-железный привкус. Привычным уже усилием воли подавив мимолётную слабость, я удивился как играет нами на войне случай. Нас обоих, соседа и меня, завалило щебнем. И у меня изначально был прямой билет на ту сторону, откуда никто уже не возвращается. Однако же вот довелось выжить и встать на ноги, а парня в мирной обстановке долбануло до смерти, шансы изначально были не в мою пользу, однако Судьба распорядилась иначе. От лестницы послышалось громкое бурчание, а следом, источая запахи кухни и улицы в коридор вошли наши санитары Фархад и Макс. Первый был таджиком, приехавшим в Хабаровск к родне, а второй вроде бы из сирийских студентов-договорников. Шёл сюда аж из Воронежа, натерпелся всякого, рассказывал про свои приключения если кто спрашивал. Оба успели повоевать, но в силу характера ранений, были списаны в чистую. Теперь пристроились в госпиталь из-за пайка и военной нормировочной карточки. По моим ощущениям, парни неплохие, но успели подхватить профессиональную болезнь младшего медперсонала – когда санитары проходили мимо, меня обдало волной свежего перегара. Макс, или правильнее – Максуд, узнав меня хмуро кивнул и скрылся в закутке откуда через секунду вынырнул обратно, толкая впереди себя каталку. Фархад пожав мне руку спросил:

- Кто?

В больницах, как впрочем и на войне, жизнь и смерть всегда ходят рука об руку. У санитаров вырабатывается нюх на обстоятельства вызова, подспудно они чувствуют, как и солдаты в бою, когда надо торопиться и когда спешить уже некуда. Непроизвольно кивнув на дверь палаты, где Лена уже зажгла верхний свет, я ответил:

- Сосед мой справа… Колей звать, кажется.

- А-а!.. Строитель, который на мину наскочил. Отмучился, значит… Бисмилля!

Отработанным за многие годы жестом, санитар провёл широкой смуглой ладонью правой руки по лицу, что у мусульман аналогично нашему крестному знамению. Я просто сунул руки в карманы куртки поглубже, стиснув ладони в кулак так, что заныли костяшки пальцев. Стараясь говорить ровно, счёл нужным заметить:

- Не мучился, тихо отошёл.

Фархад ещё раз кивнул мне напоследок и скрылся в палате, пройдя вслед за поскрипывавшей каталкой, которую макс уже вкатил туда. В палате зажёгся свет, возникла обычная в таких случаях суета: Лена вызвала дежурного врача, это был молодой хирург, кореец из обрусевших – Владимир Николаевич Гвак. Хмурый и малоразговорчивый, врач задавал короткие вопросы Лене, потом кивнув мне указал Ринату на дверь в палату:

- Везите в морг, пусть Константинов займётся. Ропша, а ты готовься, после обхода заберёшь документы у медсестры и на вещевой склад иди. Левон Ашотович в курсе, получишь у него вещи свои и оружие. Из комендатуры в двенадцать будет машина, с ней все и отправитесь.

Гвак был из гражданских врачей, беженец, их сейчас подавляющее большинство в тылу. Таких как он, быстро распределяли по госпиталям, присваивая воинские звания, однако обстановка в госпитале царила не уставная. Из настоящих военных тут был только майор Вартанян - начальник снабжения. Да и то только потому, что помимо простыней и трусов на нём числился склад оружия, собранного у раненых. Но я ответил коротко и по уставу, говорить особо не хотелось, да и нечего было.

- Есть, получить документы и прибыть на вещевой склад.

Формально всё верно: получу сухпай, вещи и оружие, только вот госпитальный склад, это всегда лотерея. Нет, про консервы, которые всегда дают в нагрузку к обычному рациону, я не сомневался. Наши продукты шли с перебоями, но китайцы снабжали неплохо, хотя вообще-то к жратве я всегда равнодушен – главное в еде, чтобы было сытно.

… Время до утренней побудки, после всего случившегося промелькнуло почти незаметно. Обычная рутина: сдал бельё, минут десять жевал рисовую кашу приправленную свиной тушёнкой, в соседней комнате переделанной под столовую. Потом слушал лечащего врача, хотя что и как делать и так знал, чай не в первый раз. Документы на выписку получить вышло без проволочек, комиссия прошла два дня тому назад, особо никто не цеплялся. С соседями простился коротко, за всё время нормально узнал только покойного Колю, да и то больше слушал, про себя говорить не хотелось. И это не по чёрствости душевной, хотя наверное и из-за неё тоже. Просто с первой войны появился у меня такой обычай: изгонять из памяти всё, что связывало с войной. Она всёравно приходила, воспоминания, яркие образы, но никогда лица покойников. Мёртвых друзей и врагов никогда видеть не приходилось, лица всегда смазаны, безлики. Поэтому единственная вещь, об утрате которой я действительно жалею, это кожаный мешочек со звёздочками. Звёздочка – погибший товарищ, ещё одна смерть на моей совести.

На вещевом складе меня ждал сюрприз. Хмурый прапор Млатовин, про которого и ходили нехорошие слухи, выдал мне новую, пахнущую дезинфекцией зимнюю форму. Тёплые штаны, куртка и бушлат. Споротые знаки различия, но вроде не ношенная, как это обычно бывает в госпиталях. Удивило одно обстоятельство: эмблемы с российским триколором, которая нашивается на левый рукав, тоже исчезла. Вместо нелюбимой мной власовской тряпки, в чёрном щите теперь тускло алело красное знамя, с маленькими золотыми пятиконечной звездой, серпом и молотом в левом верхнем углу. На своих местах оказалось только более привычное и знакомое: «Вооружённые Силы. Россия». Береты, ещё не успевшие войти в обиход заменял привычный треух, с полевого же, тёмно-зелёного цвета, кокардой. Там тоже была звезда поверх овала, так что мне оставалось только удивляться, насколько верно удалось угадать со знаками различия в отряде. Но я больше порадовался привычной вязаной шапке - подшлемнику. Такой же чёрный и почти безразмерный, как и десяток лет назад. Двойная, крупная вязка и узкая прорезь для глаз. Снова накатило странное чувство, словно всё это уже было со мной, а гражданская жизнь напротив, стала казаться длинным затяжным кошмаром. Тем временем пришёл черёд всяких уставных мелочей. Согласно приказам, мне полагались нашивки и знаки различия мотострелковых войск, которые каптёр выдал недрогнувшей рукой, словно ждал. Примостившись тут же, возле стойки я быстро прицепил всё по своим местам, благо процедура засела в памяти и руки вспомнили её мгновенно. Немного пришлось повозиться с непривычной ещё эмблемой нового образца. Она неуловимо напоминала старую, ещё советских времён. Заключённый в треугольный тускло-алый щит лавровый венок, поверх которого шла золотая пятиконечная звезда с серпом и молотом посередине, а уже под ней, обычные для мотострелков скрещенные «калаши». Фурнитура крепящихся на воротник была российская, довоенного образца с перекрещенными автоматами. А вместо погон, на груди у меня теперь красовался пустой шитый квадратный шеврон с буквами - «МС» на «липучке». Справа, над клапаном нагрудного кармана пришил две бледно-жёлтые лычки за ранения. Пуговиц на форме нигде не было: всё на тех же «липучках» и пластиковых молниях, кроме гульфика на портках – тут к вящей радости ничего не поменялось, обычные пуговицы. Чёрно-зелёный пиксельный узор форменки неприятно резал глаз, что нормально, но в целом ткань сильно шуршала, что было уже плоховато. Также выдали пару комплектов тёплого нательного белья, чёрный шерстяной шарф, две пары тёплых перчаток и новые утеплённые берцы. Ботинки оказались в пору, в меру скрипучими, лучшего качества, чем я ожидал. Подошва с цепким протектором, довольно толстая и отзывчивая на изгиб, ходить и бегать будет не особо тяжко. Из верхней одежды порадовал лёгкий, тёплый бушлат на синтипоне и такие же штаны на лямках. Не понравился только казённый рюкзак-семидневка, без жёсткой рамы, лямки врезались в плечи, оттягивая груз влево и назад. Боковых подсумков всего два, да и те на пластмассовых застёжках – положи что-то в такой и пиши пропало. Но повозившись с пожитками минут десять, удалось распределить вес как положено. Все старые «партизанские» вещи действительно пропали бесследно. Как я и ожидал, из личных вещей исчезли часы и нож. Однако к моему истинному удовольствию нетронутыми оказались кисет со звёздочками и трофейный прицел в кожаном чехле, который я самолично для него справил. Получил тут же ещё шесть тысяч обычными, довоенными российскими деньгами и сложенный вчетверо лист из плотного серого картона – талоны на промтовары и продукты. Всё это составляло половинную норму от обычного довольствия, пока мой статус до прибытия в новую часть не определён окончательно.

В оружейке обнаружилось, что моего швейцарского автомата тоже нет, как пропал и верный бесшумный «макарка» [10]. Само собой импортной сбруи с подсумками на месте не оказалось. Вместо них, выдали мне пластиковый поясной ремень с подсумком на четыре магазина и… вот тут я был приятно удивлён. На обитый цинком прилавок передо мной лёг АКМС, старая добрая «раскладушка» [11]. Это был не совсем тот автомат, который я помнил: цевьё из пластика, с зубчатой лесенкой крепления сбоку, под всякий обвес. Пистолетная рукоять тоже не привычная, с выступами под пальцы, для более удобного хвата и наклон назад чуть круче. Не спеша взяв автомат, я так и не решился выпустить оружие из рук. Мечта всех последних месяцев вдруг неожиданно впорхнула в руки сама. Каптёра аж перекосило, когда он увидел, как бережно я принял оружие. Дрожащим от нетерпения голосом, он поторопил:

- Получил, теперь распишись что всё на месте. Патроны в ящике наберёшь, слева от входа каморка есть, стукни два раза. Гранат не проси, у нас склад временного хранения, всё лишнее в комендатуру сдаём. Иди набирай, пока ещё кто не налетел. Там знакомец твой дрыхнет опять всю дорогу. Растолкай его, Сеня выдаст из тех остатков что есть.

Молча перехватив оружие левой рукой, я чиркнул свою закорючку в истрёпанной ведомости и кивнув хозяину пещеры сокровищ, пошёл к выходу. Сержант Семён Аничкин, парень невысокого роста, чьей особенностью была удивительно большая голова, с копной взъерошенных каштановых волос не спал. После тяжёлого ранения, паренёк так и остался при госпитале, а из-за частых припадков трясучки, его использовали на всяких подсобных работах. Его отделение попало под миномётный обстрел на марше, когда ребята шли в баню. Аничкин поймал осколок мины в поясницу. По счастью осколок вынули и парень смог снова ходить, но был задет какой-то нерв и парня постоянно мучила тяжёлая судорога. Мы и познакомились в тот момент, когда я и ещё двое выздоравливающих наткнулись на Сеню, бьющегося в конвульсиях в сортире. Парни подумали, что «наркот», но я быстро сообразил, что дело в другом и смог им это объяснить. За время работы в охране наркоманов повидал всяких, тех корёжит иначе. Главврач пожалел хилого парнишку и определил в хозвзвод. В тот раз я на руках отнёс сержанта в его каморку и сидел пока тот не пришёл в себя. За всё то время, он не переставая говорил, то о ранении, то о погибшей в поезде под Омском семье. Так и познакомились. Судьба кажется сжалилась над Аничкиным. Ведь при госпитале всё же лучше, чем идти на разбор завалов, где по своей тщедушной комплекции парнишку ждёт опять больничная койка уже через месяц-другой. Пожав худую, птичью ладонь каптёра, я объяснил зачем пришёл. Тот пожав плечами указал на стеллаж в дальнем углу коморки:

- Седьмой калибр там, но выбирайте аккуратно, патроны старые, с хранения сняты.

- Сколько дашь?

Вопрос был не праздный, пять магазинов это сто шестьдесят патронов, плюс десяток на «развод». Однако в бою этот запас быстро улетучится, лучше иметь запас, но с собой я сейчас всё не утяну. Аничкин пожал плечами и равнодушно вернулся к лежанке сооружённой из рваных засаленных фуфаек прямо на патронных ящиках. Уже отворачиваясь к стене, он пробормотал:

- Да берите сколько хотите, там треть порченных. Говорю же, с хранения сняты…

Радуясь привалившему счастью, я вынул из кармана бандажную четырёхугольную косынку, прилагающуюся к индивидуальному перевязочному пакету и подойдя к ящику набрал в него патронов от души. Затем глянув на настенные часы прикинул время до прихода комендантской машины, сел за стол размещавшийся рядом с лежанкой и прислонив автомат рядом с рюкзаком у стены принялся перебирать патроны. Настольная лампа давала немного света, однако мне его вполне хватало, чтобы различить дефекты лежалых, но таких приятных глазу «маслят». Я привычно сортировал патроны отбрасывая те, где шаталась пуля, вывалился отсыревший капсюль или отслоился лак. Через полчаса, набралось двести штук, чего на первое время вполне хватит. Так же в общей куче я с удивлением насобирал дозвуковых, зеленоголовых патронов, ещё на два рожка. Боеприпасы и вода, вот две самые большие ценности на войне и я без сожаления выложил из рюкзака две из шести банок тушёной свинины, а себе оставил только пару «иришек» [12]. Затем заботливо уложил рассортированный остаток патронов во внутренние кармашки, тщательно переложив их запасными носками, чтобы не брякали.

Теперь пришла очередь «калаша». Первое, что бросилось в глаза, цилиндрический двухкамерный дульный тормоз. Я такие видел только у ментовских «спецов», те хвалили, говоря что он сильно уменьшает увод ствола вверх. По идее всё так и должно быть, нужно будет пристрелять, там видно будет - врут или нет. Автомат, похоже, из какой-то новой партии: кроме пластиковой фурнитуры было какое-то новое напыление всех металлических частей. Шершавое на ощупь, оно напоминало тефлон. Да и на вскидку оружие ощутимо убавило в весе, хват стал удобнее, но скорее всего это из-за фурнитуры. Над верхней крышкой ствольной коробки опять гребёнка на переходнике, а стандартный открытый, чуть поднят над верхней частью цевья, чтобы прицел не перекрывался гребёнкой. Сама планка на тугой защёлке с левой стороны, снять её и установить снова, это пара секунд. Взгляд скользнул к номеру… хм, автомат-то трофейный, американский. «Арсенал инк». Лас-Вегас, Невада 2006 год выпуска. Осмотрев «калаш», смекнул, что если им и пользовались, то не слишком долго. Кроме того в подсумке обнаружился «тихарь», убранный прежним владельцем в отдельный чехол. Развинтив знакомую по прежним временам приблуду, я с облегчением выяснил, что внутренности не засраны как это бывает обычно, хоть сейчас его винти на ствол и пали. Растолкав ненадолго сержанта, я выпросил у него ёмкость со смазкой и тщательно прочистил и снова собрал автомат. Ремень мне особо не понравился, слишком узкий для такого массивного «ствола», но покуда придётся воевать с тем, что выдали. Мысленно помянув добрым словом бойца, чьё оружие досталось мне в наследство, я отодвинул табурет от стола и поднялся. Магазинов оказалось всего три и только два из них новые, третий звенел ослабшей пружиной подавателя – убит в хлам. Договариваться о замене, это значит предложить что-то в оплату, а без часов и ножа торговаться особо не чем. Жратву они тут и так воруют, а деньги реально могут пригодиться самому. Сунув дефектный «рог» в боковой карман рюкзака, снова взялся за автомат. Примкнув снаряженный магазин, некоторое время подержал «калаш» на весу, прицелился и поводил стволом справа налево. Не хватает накладки на опорное основание приклада, но в целом пока оружие шепчет, отторжения нет. Нормально, работать можно.

Машина опаздывала, на крыльце корпуса нас, ожидающих скопилось человек пять. День выдался пасмурный, в парке из-за деревьев ветер особо не лютовал, однако подмораживало. Кто-то из бойцов курил, трое парней-бурят переговаривались на своём языке. Я понимал отдельные слова, поскольку какое-то время работал в бригаде лесозаготовителей, где их было большинство. Суть разговора сводилась к тому, что парни были братьями и сговаривались проситься в одну часть, чтобы воевать вместе. Решив, что ходить туда сюда не стоит, я присел на корточки, опершись спиной о широкое основание крыльца. Говорят, раньше это был детский сад, а целым здание госпитального корпуса осталось только потому, что было заброшено. Вдыхая морозный, пропахший угольной гарью воздух, я машинально вынул кисет со звёздочками и высыпал их на ладонь. Десять простых, с истёртой на кончиках позолотой маленьких звёздочек и одна большая с потускневшей красной эмалью. Одиннадцать смертей, не считая тех, кто сгинул при прорыве в горное ущелье. Красная звёзда, которую я снял с изнанки залитого кровью «броника» Семёныча, когда его синюшное лицо уже скрылось в складках куска брезента, в который я сам помогал его заворачивать. Помимо воли перед внутренним взором прошли лица всех «туристов», которых я записал на свой счёт. Снова откуда-то пришла и навалилась тяжкая усталость, а с нею вернулась полная апатия. Машинально отметив, что продлится это может до первого боя, потом придёт смерть или увечье, я ссыпал звёздочки в кисет и снова надел его на шею. Неожиданно пахнуло ядрёным перегаром и по плечу меня хлопнула широкая ладонь санитара Фархада:

- Салам, Роша, ждёте ещё?

Букву «п» Фархад всегда пропускал, а до этого вообще не мог выговорить моё прозвище бывшее теперь вместо имени. Приложив ладонь к груди в знак приветствия, я подвинулся, санитар привычным движением присел рядом. Потом нашарив в кармане грязноватого белого халата смятую пачку сигарет, протянул одну мне. Снова подавив импульс и поблагодарив кивком головы, я отказался:

- Рахмад, бросил я.

Ловко чиркнув пластмассовой оранжевой зажигалкой, Фархад закурил и я невольно втянул носом сладкий дым. На душе стало не так паршиво, даже захотелось есть. Сунув руку в карман, я вынул горсть чёрных сухариков и бросив три из них в рот протянул остальные санитару. Тот тоже поблагодарил и из вежливости взял один кубик, проглотив не жуя. Таджик выпустил в землю струю дыма и снова спросил:

- Чего хмурый такой?

- Устал воевать, достало всё. Пустота в душе, боюсь, если снова в бой – первая «дура» или осколок шальной, все мои.

- Э! Все боятся, ведь не праздник там. А вот пусто, это плохо. На труса ты не похож, Роша. Трус, он по другому боится, я тоже воевал, сам видел.

- Да не понял ты, брат. Амеров я не боюсь, эти твари со мной ещё не рассчитались, с них должок. Я не хочу больше друзей хоронить… устал в душе их смерть носить. Даже мимолётных знакомых не хочу зарывать в воронки, щебнем в развалинах заваливать трупы своих не хочу. Ломко всё вокруг, страшно и… пусто.

- У нас говорят так: не бойся, когда боится трус, с него что возьмёшь; Бойся, если сильного человека опутал страх. Если боится сильный, значит впереди совсем плохо.

- А у вас не говорят, что делать сильному, как побороть страх?

Таджик снова глубоко затянулся и выпустив вниз струю сизовато-белого дыма без улыбки ответил сузив глаза до маленьких щёлок:

- Будь ты трусом, Роша, я сказал бы: пей водку, кури дурь. Но ты сильный, ты – аскер, по-вашему значит - воин. А воин не отгоняет страх, аскер ищет, свой страх в глазах врага. Они тоже боятся умереть, боятся нас с тобой, Роша. Заставь их сильнее бояться тебя, тогда пустота уйдёт. Но мы с американцами разные, они боятся только за себя. Твой страх, это боязнь подвести других, когда нельзя защитить всех. Мой дед ловил змей, тоже всегда сильно боялся. Но перед охотой всегда молился Аллаху, чтобы бог все его страхи поместил в гюрзу и дал деду сил её изловить. Всевышний брал страх деда и передавал его змее, та бросалась, но промахивалась и дед Али ловил её. Заставь свою змею испугаться, Роша, так и поймаешь свой страх…

Нашу беседу прервал короткий автомобильный гудок, потом к крыльцу резво подкатил и замер трофейный американский грузовик с тентованным кузовом. Чёрный комендантский номер с красной полосой наискосок говорил, что это за нами. Выходя на улицу, я часто видел трофейную технику, говорят, амеры бросали всё, когда отступали. Поднявшись и поблагодарив санитара за совет, я не оглядываясь запрыгнул в кузов. Тоска немного рассеялась, в памяти плотно засели слова Фархада и мне не терпелось воспользоваться его советом. Машина ехала быстро, нас подбрасывало на ухабах. Дороги всё ещё ремонтировали, город потихоньку поднимался из руин. Мельком я видел, что до окончания стройки ещё далеко, но часто, когда водила притормаживал на поворотах, удавалось рассмотреть многочисленные бригады рабочих в чёрных арестантских робах, всюду сновала дорожная техника. На посту у медсестёр был маленький телевизор и из выпусков местных новостей я знал, что это бывшие «зэка» из окрестных колоний. После начала войны их отловили кого смогли и заставили работать, запретив при этом переодеваться в гражданское. За ними никто явно не наблюдал, рабочим полагался паёк, а беглому – только пуля от первого же патруля. Видимо, кто мог уже отсеялся, остались те, кто не хотел воевать, но и разбойничать тоже по тем или иным причинам не мог.

Через полчаса относительно быстрой езды, машина остановилась. По звукам и отрывочным картинам виденным из кузова, стало понятно, что привезли на местный вокзал. Я спрыгнул вниз, осмотрелся, кругом опять развалины, но чуть в стороне, метрах в пятидесяти уже начиналась путаница железнодорожных путей. Из кабины вышел худой в годах майор, в мятой полевой форме с красным обветренным лицом. Простуженным голосом он дал команду к построению и зачитал приказ, с номерами частей в которые нас отправляли. Судя по номеру, парням-бурятам досталась какая-то инженерная часть, со мной опять всё без сюрпризов, судя по всему, воевать придётся в Приуралье. Мотострелковая бригада в которую я зачислен, была дислоцирована в районе станции Варгаши, что под Курганом. Оформлялось всё прямо тут у борта грузовика, майор сказал, что нас мало, а канцелярия сейчас занята потоком частей идущих на переформирование, так что не до нас. Ехать предстояло только до Красноярска, откуда к фронту всех перебрасывали по одному из трёх безопасных воздушных коридоров. К перрону тоже не пришлось идти, комендач по рации связался с кем-то из железнодорожников, отведя нашу пёструю компанию к стрелке. Через десять минут, натужно пыхтя подвалил состав и я неожиданно оказался в обычном плацкартном вагоне старого советского образца. Место мне досталось нижнее, а остальные три заняли какие-то новобранцы, судя по разговорам из тех, опять из беженцев. Всех местных давно уже отмобилизовали. Город стоял полупустой, женщин и детей по пути на вокзал видеть довелось только один раз. Время было обеденное, скинувшись, мы все вместе закусили консервами и удивительно вкусными солёными огурцами, которые выставил плотный черноволосый парень, купивший их у какой-то местной бабки. Соления были прошлогодние, в этом никто запасов сделать уже не успел. Ребята галдели о своём, распили бутылку самогонки, вынутую из-за пазухи долговязым студентом бежавшим аж из Нижнего Новгорода. Много я пить не стал, почти сразу же отвернулся к стенке и накрывшись курткой быстро задремал. Снов в обычном понимании я не вижу, полупрозрачные образы танцуют где-то на краю сознания, никогда их не запоминаю. Постоянно думал только о Лере и Мишке, за деда Чернова особого беспокойства не было, этот себя не забудет. Вспомнился разговор с замотанным до красных глаз «ВВ-шным» лейтенантом, который приходил в госпиталь, снимать показания, для установки личности и обстоятельств нахождения во вражеском тылу. Скрывать особо было нечего, ему я назвал свои настоящие фамилию и имя, рассказал где работал и как мы с напарником и водилой стали партизанить. Особо прицепился «вован» к разгрому авиабазы, выспрашивал, как это я сумел проникнуть на такой охраняемый объект и навести там шороху. Тут тоже скрывать особо не чего, я поведал дознавателю про пленного наёмника Матинелли, эмигранта-наёмника Краснова, обманутых им поклонников страйкбола и превращении кучки гражданских людей, по сути обычных туристов, в боевой партизанский отряд. Но вот после своего сидения в водонапорной башне я уже ничего не помнил, да лейтенант особо и не спрашивал как я оказался в госпитале. Без особой надежды, я спросил не известно ли ему чего о моих товарищах и Лере. Но дознаватель ничего про их судьбу толком не знал, а на запрос который я сделал уже после того как поправился окончательно, ответа дождаться не получилось. Надежда оставалась лишь на случайную встречу уже в действующей части, на войне всяко бывает. Был ещё дохлый вариант, что запрос мой могут перенаправить в канцелярию части. Кто знает, может то и отыщется.

…Путь выдался долгий, соседи мои сменились несколько раз, от сухого пайка и консервов остались жалкие объедки. На каком-то полустанке удалось отоварить продуктовые карточки, так что учитывая мои малые потребности в еде, голодать не пришлось. Большую часть дороги я отсыпался, в разговоры с попутчиками особо не вступал, однако же и не сторонился. Через десять дней мы прибыли в Красноярск, но город тоже повидать не вышло, нас сразу же с вокзала погрузили в старый «пазик» и увезли на вновь отстроенную авиабазу в сорока километрах от города. Но смотреть в городе, как говорил местный сопровождающий старлей, пока особо не на что: города почти нет, кругом руины да новостройки. На базе меня и ещё человек двадцать опять пересчитали по головам, шлёпнули отметку местной комендатуры, в командировочное предписание и загнали в огромный зев «Руслана». В воздухе мелькнул мысль, что вот сейчас схлопочем под крыло ракету и рухнем вниз. Словно опережая мои мысли, по внутренней связи прошло сообщение. Приятный женский голос сказал, что самолёт идёт под прикрытием звена истребителей, а ан всём маршруте следования работают наземные системы ПВО. Потом девушка рассказала о парашютах в специальных креплениях по обоим бортам самолёта и о большом лётном опыте экипажа. Судя по зеленоватым лицам попутчиков, девушке никто на слово не поверил, однако я снова уснул, волноваться о неизбежном, это последнее дело. Так прошло часов пять, пока другой, шершавый от помех голос лётчика не сказал, что подлетаем. В гулком брюхе грузового самолёта, среди штабелей каких-то ящиков голос пилота прозвучал оглушительно. Однако же вместе с раздражением пришло и некое облегчение, что это корыто наконец-то приземлится на твёрдую землю.

Аэродрома как такового не было, вся база оказалась построена недалеко от уничтоженного амерами городка, где как и водится ничего не осталось кроме оплавленной до стеклянной корки земли. Вся инфраструктура сводилась к трём взлётно-посадочным полосам, в которых я с удивлением узнал отрезки обычной скоростной автострады. Вокруг них громоздились какие-то ангары, мельком я отметил три огневые точки, где стояли зенитки, по виду что-то новое, я таких раньше не встречал. Нашу компанию загнали сначала в какой-то вагончик, где снова проверили документы, а потом быстро, под присмотром двух прапоров завели в недостроенное длинное здание. Тут всюду валялся строительный мусор, холодный осенний ветер резко задувал сквозь дыры в зелёном, непрозрачном куполе, натянутом вместо крыши. Народ разместился кто где, я же, помня старую привычку сел на корточки у стены возле самого выхода. Случись налёт с воздуха или артобстрел, здание это хорошая мишень, по ним отработают в первую очередь. Если это случится, лучше хотя бы попытаться выбраться наружу. Казённое бельё грело неплохо, вопреки ожиданиям и через какое-то время я снова уснул, отгородившись от окружающих чёрной, совершенно непроницаемой завесой чуткой грёзы…

- Рядовой Варламов, кто здесь?!

Голос прозвучал громко, но окончание фразы почти полностью съел рёв взлетающего самолёта. Мгновенно стряхнув сон, я поднялся и поправив ремень рюкзака чётко отозвался:

- Я!

Ко мне подскочил невысокого роста солдат, в закопченной «камке» и стоптанных берцах с шевроном ефрейтора на груди. Круглый, нового образца, пехотный шлем забранный прожжённым во многих местах матерчатым чехлом был лихо сдвинут на затылок его стриженной наголо головы. Пухлое, обсыпанное крупными веснушками курносое лицо постоянно находилось в движении. Парень явно с передовой – всю кожу рук и лица покрывала красная корка обветренной кожи, в уголках глаз и рта разбегались сеточки трещин, словно на коре дерева. Но всё искупали яркие синие глаза, лучившиеся почти ощутимой внутренней силой. Деловито кивнув, он махнул рукой на распахнутую дверь и уже на ходу заговорил:

- О! А я тебя по всей баз ищу, пошли со мной, ехать пора. Я – Женька Селянинов, мы теперь с тобой оба из второго взвода, отдельной роты нашей славной восьмидесятой бригады! Служить вместе будем, бить «жоржей»… Забирайся в кабину, ехать долго.

Я только кивнул, немного ошалев от такого бешенного напора и мы вышли наружу. Уже порядком стемнело, но огней вокруг горело минимум, лишь светились редкие цепочки огней на «взлётке», да у ангаров горело несколько прожекторов. Про «жоржей» я спрашивать не стал, понятно, что так тут называли амеров, завязывать пустой разговор не имеет смысла. Мы подошли к приземистой бронемашине, отдалённо напоминавшей инкассаторский «бобон», на котором я в своё время катался почти целый год. Когда мы подошли поближе, я узнал в броневике наш джип «Тигр» [13]. На крыше была смонтирована небольшая башенка, откуда торчал расчехлённый ствол «спарки». Судя по габаритам, внутри на подвижном станке смонтирована связка «пулемёт+гранатомёт», а сама спарка управляется дистанционно из кабины. Штука удобная: экран на жидких кристаллах, два джойстика с гашетками и минимум риска для оператора. Проследив направление моего взгляда, ефрейтор беззаботно сплюнул в сторону и сказал:

- Места тут неспокойные, даром что шесть вёрст до передка.

- Диверсы?

Женька хохотнул, будто я сказал что-то очень весёлое и отрицательно помотал головой. Увидев, что весело только ему одному охотно пояснил.

- Жоржи к нам теперь редко ходят, отвадили. Это местные «махновцы» озоруют: вольница тут была большая. Как жоржей отогнали, они из лесов из развалин-то и повылазили. Налетают на обозы, громят комендатуры, склады продуктовые. «Вованы» их ловят, летуны сколько раз помогали их с воздуха громить, да только всех не переловишь. Да и нам своей работы хватает, жоржи только с неделю как притихли, а до этого… До сорока атак в день, авианалёты постоянно, это как дождик, привычно уже. Наша тачанка для таких вот архаровцев особо цельнее привлекательная, взять с нас нечего, а дырок лишних навертеть можем, будьте любезны.

- Откуда тут столько людей… наших, местных?

Разговор неожиданно продолжился, когда мы забрались в стылое нутро броневика. На переднем кресле рядом с водительским был оторван подголовник, обивка вся почернела, виднелись бурые пятна засохшей крови и масла. Но ефрейтор кивнул мне назад в салон. Там, аккурат под башней было смонтировано место стрелка-наводчика. Женька сорвал с торпеды микрофон и тронув кнопку на блоке встроенной в неё рации отбарабанил заученно:

- Ольха, я сто восьмой! Костыль везу, встречайте на третьей кочке!.. Ты полезай к пулемёту, брат. Кресло там удобнее, да и дорога впереди так себе. Не бульвар, короче.

Рация отозвалась с привычным мне хрипом, на том конце всё поняли. Пару раз на нашу волну наезжал кто-то другой, но Женька врубил фильтрацию и посторонние голоса мгновенно ушли из канала. Рыкнув пару раз стартуя, машина пошла неожиданно мягко и вскоре мы миновав КПП вышли на широкую бетонку, проложенную тут по всей видимости совсем недавно. Не сбавляя скорости, ефрейтор нацепил на шлем широкую коробку прибора ночного видения и выключил фары. Глаза и верхняя часть лица его скрылись под чёрной полумаской, но рот всё так же добродушно оскалился в улыбке.

- Темнота – друг молодёжи! А махновцы эти, говорят тут ещё до войны сидели. Как всё началось, они сунулись было к жоржам в помощники, да тем нахлебники не нужны. Америкашки их быстро артиллерией да танками раскатали, потом гоняли по развалинам, многих прищучили конкретно. Потом, кого к стенке, кого газом…

- Они с амерами не пытались воевать?

-Амеры? Хм, интересное слово, сам придумал?

Селянинов без видимых усилий держал направление, хотя вокруг нас была непроглядная тьма, только изредка озаряемая далёкими всполохами за горизонтом. Чтобы поддержать невольно начавшийся разговор я коротко ответил.

- Слышал где-то, понравилось… так что там с махновцами?

- Да хрена ль им воевать-то? Консервов тьма напасена, оружие есть, бункера опять же у многих отрыты моё почтение. Меж собой грызлись, беженцев грабили, это да. Амеров… тьфу! Понравилось мне твоё слово, брат, возьму на вооружение, а?

- Пользуйся…

- Амеров, говорю, они боятся. Сидели по норам, как могли хоронились. А как наша брать стала, тут оне и осмелели. Сначала вроде договориться хотели, только мирно жить махновцы не смогли. Раз колонну грабанули, потом в открытую на «вованов» полезли. Мы-то на операции не ходим, не по разведке эта канитель, а вот соседи из сто второй мотострелковой часто «вованам» помогают. Кореш один рассказывал, живьём эту мразь стараются не брать. Вешают показательно, или загоняют на минные поля…

Дорога сделала резкий поворот и мы въехали на окраину какого-то посёлка, полностью превращённого в руины. Учитывая всё сказанное Селяниновым раньше, я незаметно для ефрейтора передвинул «калаш» чуть вправо и положил автомат на колени. Место для засады было лучше не придумаешь: слева горы щебня, возвышавшиеся над дорогой метра на три, справа руины старых толстостенных трёхэтажных домиков, ещё советской постройки. Луна как назло светила ярко, подсвечивая руины и дорогу с нашей сбавившей скорость машиной. Перекрывая прерывистый гул двигателя, я снова спросил:

- Почему в объезд не пошли?

Мельком глянув в мою сторону ефрейтор раздражённо повёл плечами и резко вывернул руль на повороте, от чего броневик обиженно взвыл и затрясся всем корпусом:

- А ты рубишь фишку, уважаю. Только другой дороги тут нет. Жоржи как отступать стали, мин хитрых понаставили. Тралом или миноискателем тут не пойдёшь – не чует техника их, а инженерная машина в лесу фиг развернётся. Сапёры ждут, пока «вованы» освободятся и выделят хотя бы роту для прикрытия и в лес не суются. Что слева, что справа – один хрен мин много, но справа ещё жоржовая авиация шалит.

- В тылу?

- А фигли нет! Там головняк большой, брат: есть тут… вернее был, конечно, городок один. Километров полтораста от «передка», земля пока ничейная. Развалины, вроде этих, но само собой больше раз в десять. Тут какой-то санаторий был, дорогу прям через центр и провели, а там город почти. Жоржи его раза три уже отбивали, но комдив наш обратно брал, а потом снова жоржи. Короче, бригадная «арта» влупила по городу так, что жоржи изо всех щелей полезли. Но комдив запретил город трогать. Решили обойти, а потом зачистить как в тылу окажется…

Дорога вышла на относительно ровный участок и джип радостно рыкнув, пошёл очень быстро. Вынув из-за уха сигарету и прикурив от настоящей золотой зажигалки «зиппо», ефрейтор продолжил:

- Ну, собрали мангруппу, свистнули танкистов из соседнего полка и после того как авиация отработала – двинули в обход городка. А тут как жахнет по площади этим их огненным рубилом, которым они по городам стреляют… разметало всех. Танков треть пожгло сразу. А людей… третий батальон полностью выжгло, до пепла. Разборки были, комбрига в особый отдел фронта, штабных его тоже уволокли. Да только бестолку это было, как потом выяснилось.

Машина снова сбавила ход, ефрейтор зло пыхнув кислым дымком «примы», резко вывернул руль влево и броневик опять заскакал по ухабам.

-… Наводчиков мы зевнули. Они крылатые ракеты наводили из развалин, а мы прое…и!.. С тех пор вот уже вторую неделю всем взводом лазим по руинам, шестерых пацанов там потеряли. Теперь они даже эту дорогу иногда простреливают, но через развалины эти техника жоржовая видимо не добивает. Гемор, ротный с лейтенантом нашим сегодня опять кого-то пошлют, хотя как по мне безнадёга это. Тебя тоже в этот музей потянут, как со «звёздочкой» разберёшься.

- С чем?

- Это блок тактической связи и корректировки огня. Видеокамера на шлеме и типа компьютер с крохотным экраном. Камера слева над ухом, но только их сейчас почти нету – ломаются быстро. У командиров отделений теперь они, простым солдатам не выдают, не хватает. А «комп» кто где носит, я вот на рукав цепляю, на бушлате петли есть. Штука норовистая, но без неё никак…

Неожиданно слева глухо хлопнуло, в стёкла бросило горсть камешков и земли. Броневик тряхнуло, едва ощутимо повело вправо. Следом по броне защёлкали пули. Мгновенно оборвав разговор, Женька хлопнул по какой-то кнопке на приборной доске. Тут же экран прибора управления огнём передо мной с двумя джойстиками по бокам ожил, мигнул и тускло засветился нагреваясь. Ефрейтор быстро ткнул пальцем на грязный, захватанный дисплей когда тот моргнув засветился всеми оттенками белого и зелёного. Экран давал картинку в инфракрасном режиме, по центру засветился тёмно-зелёный маркер перекрестья прицела. Внизу отобразились показатели дальномера, статус оружия, количество боеприпасов. Уже не глядя на меня и вцепившись в баранку, Женька отрывисто произнёс:

- Бля, дождались, визита!… Выпасли таки суки!.. Левый «рог», это гранатомёт. Не стреляй из него, не заряжен. Правый, это пулемёт, там полный короб, но гашетка тугая – жми сильнее. Давай, братуха, чесани вдоль развалин! Там эти суки засели, не дай им высунуться!..

Джип взревел и резко прыгнул вперёд, набирая скорость. Пристегнув болтавшийся до этого ремень безопасности, я взялся за ручку управления огнём пулемёта. Тихо взвыв сервомоторами башенка повернулась влево, картинка в панорамном прицеле поплыла, исказившись ещё больше. Однако скорость набрать не получалось: мы въехали на территорию усеянную грудами щебня и обломков. Дорога тут шла зигзагом, петляя между развалинами домов и поваленными фонарными столбами. Несомненно устроившие засаду мародёры верно подгадали место. Разве что с фугасом не рассчитали, судя по всему он должен был опрокинуть машину, но не вышло. Дальше всё пошло на рефлексах, думать в бою обстоятельно и законченно у меня никогда не получается. Стабилизируемый гироскопом прицел «спарки» выхватил человеческий силуэт на втором этаже разрушенного двухэтажного дома, выжав спуск, я услышал как рокотнул двумя короткими очередями пулемёт, в брезентовую горловину отбойника глухо зазвенев упали стрелянные гильзы. Белые росчерки пуль высекли каменную крошку, фигуры исчезли в белёсо-зелёном облаке пыли и кирпичного крошева. Машина рывками, то останавливаясь, то резко беря с места рвалась вперёд. Ещё два раза я ловил в перекрестье прицела белые фигуры, пытавшиеся стрелять по машине. Оба раза пули башенного пулемёта словно плетью стегая по развалинам настигали нападавших. Ритм боя затяну, я слился с рукоятью и прицелом, до такой степени, что восклицание Женьки услышал в последний момент:

- Братуха, на три часа!.. Быстрей, бля!..

Рука сама собой крутанула джойстик вправо, картинка смазалась, превратив всё в сплошное бело-зелёное пятно. На грани восприятия мне удалось различить смутный силуэт выросший возле кучи щебня сваленной справа от того места, где дорога делала крутой поворот и развалины заканчивались. Силуэт был похож на неправильную букву «Т». Гранатомёт, у него в руках труба гранатомёта! Другой бы на моём месте лупанул веером, не дождавшись полного разворота башни, однако же опыт взял своё и я исполнил четыре серии по пять патронов. Белые строчки крайней очереди пошли к цели, в какой-то момент слившись с фигурой гранатомётчика. Тот, начиная падать, всё же успел нажать на спуск. Звук, сопровождавший белую вспышку пуска гранаты был неслышим внутри бронированной кабины, однако моё воображение дополнило немую сцену этим зловещим шипением реактивной струи. О, этот звук я знаю прекрасно! На один долгий миг время словно бы остановилось в той точке что отделяет жизнь от неминуемой смерти. Казалось, кто-то там, на верху подкинул кости с целью прикинуть наши с рыжим ефрейтором шансы. Слева грохнул взрыв, камни глухо загрохотали по обшивке броневика и машине дёрнувшись ещё раз словно подброшенная могучим пинком выскочила из ловушки с ходу помчавшись по открытой дороге.

- Оба-на!.. Как же жить-то офигенно круто!..

Женька орал во всё горло, так что мне показалось, что толстые стёкла завибрировали. С трудом заставив себя не подхватить этот возглас, я разжал кулак и выпустил нагревшуюся рукоять управления огнём, откинувшись в кресле. Потом всё было без происшествий, ефрейтор ещё какое-то время говорил о всяком, но когда адреналин потихоньку рассосался, вдруг замолк. В расположении бригады мы прибыли часа в четыре утра, точнее сказать трудно. Селянинов высадил меня у какой-то траншеи, забранной масксетью, а сам уехал, только махнув мне на прощанье рукой, указывая на эту самую яму. Но присмотревшись я с удивлением понял, что это обычный «КамАЗ» с кунгом, загнанный в яму и закрытый масксетью. Придумано довольно остроумно и практично: машина заезжает в укрытие, маскируется и в случае чего так же быстро снимается с места. Трудно обнаружить с воздуха, никаких ориентиров и привязок на местности для корректировщиков огня. Забравшись внутрь по откидному трапу, я оказался в скудно освещённой теплушке командного пункта, уставленного аппаратурой связи. В центре тесного и прокуренного до белёсых сумерек помещения, за откидным столиком с расстеленными на нём картами, сидели двое офицеров. Судя по нагрудным шевронам, это были комроты с капитанскими звёздочками и один из взводных командиров – старлей. Капитан – невысокий, коренастый, моих лет мужик. Смуглый, с узким костистым лицом, на котором выделялись цепкие карие глаза. Руки его, больше похожие на крабьи клешни, выдавали хозяина с головой. Характерно сплюснутые подушечки указательного и большого пальцев правой «клешни», это верный признак кадрового вояки, часто имеющего дело с автоматом. Капитан говорил сдержанно, голос ни разу не повысил, что тоже было в его пользу, обстоятельность в командире - второе достоинство после опыта. Старлей напротив, производил впечатление человека сугубо штатского: мягкий, вежливый голос, несвойственные военному обороты речи. Разговор настолько их увлёк, что на меня некоторое время никто внимания не обращал. Перед ними стоял открытый потрёпанного вида ноутбук в бронированном корпусе с облупившейся краской. Капитан что-то показывал на экране, а молодой лейтенант только отрицательно мотал головой. Я застал только конец фразы, после которого взоры офицеров обратились в мою сторону:

- …Да Михал Михалыч, нет там никого! Две группы пропало, вертушки всё прочесали, развалины эти мёртвые. Скрытно подходят, а потом так же незаметно смываются. Наблюдение и радиоразведка ничего не дают!.. Тебе чего, боец?

- Рядовой Варламов, прибыл для прохождения службы после ранения в…

Капитан только отмахнулся и подхватив со спинки ввинченного в пол кресла автомат и бушлат пошёл к выходу, бросив через плечо взводному:

- Задача прежняя, Хамидулин… носом землю рой, но дай мне коридор! Басов свои «коробки» под обстрел не поведёт. Жоржей надо прищемить. Сроку тебе пятьдесят часов. Бывай, Степан.

Проводив печальным и пасмурным взглядом командира, лейтенант поднялся и только тут я смог его подробно рассмотреть. Высокий, белобрысый парень, широкий в кости но удивительно худой. На вид лет двадцать пять, но обветренное лицо было изборождено преждевременными морщинами, а под глубоко запавшими воспалёнными голубыми глазами залегли глубокие тени. Виски уже тронуты сединой, только голос остался удивительно мягким и молодым. Смерив меня оценивающим взглядом, лейтенант коротко представился:

- Я командир второго взвода отдельной разведроты, восьмидесятой мотострелковой бригады старший лейтенант Хамидулин. Просил хотя бы человек десять, а прислали одного. Читал ваше личное дело, много непонятного… но сейчас нет времени, через два часа ваше третье и четвёртое отделения выходят в поиск, но вы остаётесь. Обратитесь к старшине Никодимову, он всё покажет.

Пока взводный говорил, в кунг вошёл ещё один посетитель. Им оказался среднего роста мужик с круглым опухшим лицом землистого оттенка. Однако форма и весь внешний вид выдавал кадрового вояку: аккуратная, правильно обмятая ушанка, опрятный камуфляж, чистые, насколько это возможно в полевых условиях, берцы. С левого плеча свешивается стволом вниз «весло» с прицепленным «подствольником». Оружие боевое, сильно потёртое, но ухоженное. Зыркнув на меня, старшина хотел было доложится, но Хамидулин его остановил взмахом ладони.

- Старшина, определите рядового Варламова во второе отделение, поставьте на довольствие. Трое суток на ознакомление с индивидуальным такткомплексом и на боевое слаживание. Учиться надо быстро, времени не вагон. Ну а там посмотрим, подойдёте ли вы нам. Вопросы?

Особо спрашивать было не о чем, поэтому я уставно отбарабанил, что мол нету вопросов и направился вслед за старшиной. Отделение к которому я был приписан, размещалось в бараке собранном на жёстком стальном каркасе из жестяных листов проложенных тонким слоем утеплителя. Барак тоже был врыт в землю по самую крышу и накрыт сверху масксетью. Отапливалась вся конструкция малодымной печью, вроде той, что мы использовали в первые пару месяцев партизанщины. В помещении витали обычные для казармы запахи немытых тел, сырой одежды, оружейной смазки. Двухъярусные нары слева и справа, семь коек пусты, две из них закатаны наглухо матрасами к изголовью. Это значит, что владельцы мертвы. Всю эту гамму полировал сверху крепкий аромат какого-то дезодоранта. От отдушки у меня нехорошо защипало в носу с непривычки. Слева в пирамиде стоит разномастное по обвесу оружие, на противоположной стене висят гроздья верхней одежды, я сразу узнал знакомые комплекты маскировочного камуфляжа «горка», старый но всё ещё исправно служит, как видно. Вся снаряга грамотно уложена: чтобы взять и одеть нужно минимум времени, значит действительно есть шанс выжить. Неумех определяю именно по тому как и где лежит снаряжение с оружием, тут всё в порядке, по крайней мере на первый взгляд. К нам подошёл плотный, невысокий парень в мятой полевой форменке с шевроном старшего сержанта. Круглое лицо, курносый нос, коротко стриженные с заметной сединой у висков чёрные волосы и внимательные, глубоко запавшие зелёные глаза. Увидев старшину, парень молниеносно вскочил и отдал рапорт, однако без суеты, что мне тоже понравилось:

- Товарищ старшина, первое отделение занимается по уставу согласно распорядка, больных и раненых нет. Готовы к выводу на позиции по сигналу «костёр». Второе отделение вышло в поиск два часа назад. Командир первого отделения – старший сержант Улюкаев!

Старшина только отмахнулся, быстро передал меня сержанту с рук на руки и вышел. Улюкаев оценивающе осмотрел с ног до головы, зацепившись взглядом за «раскладушку» удивлённо двинул бровями:

- Про тебя я уже в курсе, у нас всё по уставу, но без формализма. Меня зовут Иван, там у стола Эдик, Роман, Паша, Андрей… был ещё Руслан… но теперь ты за него. Как зовут-то, дядя?

Пока следовало держаться без панибратства. Однако дичиться тоже не стоит, поэтому я сдержанно ответил:

- Рядовой Варламов Антон.

Сержант понимающе усмехнулся и показав мне одну из свободных коек нижнего яруса у левой стены сказал:

- Понял, не осуждаю. Стар ты для рядового, разжаловали?

- Никак нет, товарищ старший сержант. Я из беженцев, был в окружении, потом ранение, госпиталь, теперь вот к вам.