Дети гарнизона

– Кто, эти лохи? У меня для них есть одна маленькая, но тяжелая штучка, – Леха нагнулся и принялся шарить под передним сидением. – Вот, смотри, – вынул из замасленной тряпицы, блеснувший вороненой сталью пистолет: – «Макаров»! Действует убедительнее любых базаров. На, можешь подержаться…

– Настоящий? – испуганно спросила Лена, рассматривая тяжелую пугающе-красивую машинку.

– Слушай, ну че ты пристала? – ревниво отрезала Окси. – Ты у своего папаши, в гарнизоне, не видела?

– Кто, я? Неа. Красивый, впечатляет.

– Бог создал богатых и бедных, а «Макаров», вроде «Кольта», их уравнял, – смеялся Леша. – Волына – это лучшее, что придумало человечество…

Еще не окончилось оплаченное время проката на том берегу, как мини-катерок нашел нового хозяина за тысячу баксов на новом. Удачно провернув сделку, компашка выехала в сторону безлюдных пляжей Песчаного. В душном приморском сумраке поставили машину фарами к морю и веселились, гульбанили, пили теплое шампанское, незлым словом поминая этих лохов, жадных барыг, которых так ловко обвели вокруг пальца.

Опьяневшие от сознания силы и вседозволенности, резвились в волнах, обливаясь и брызгаясь в воде шампанским… В общем, колбасились, было весело и задорно. Прощавай, юность комсомольская! Свобода!

Тонька визжала и барахталась в волнах, набрасывалась на Кольку нагими телесами, а Лешка ластился то к Оксанке, то к Ленке. Воспользовавшись моментом, когда Оксанка выбежала из моря переставить кассету в магнитоле автомобиля, стал шуточно топить Ленку на мелководье. Валил в волны, прижимался со всем своим мужским возбуждением и шептал: «Ну, русалочка, давай попробуем. Тут, прямо в воде? Как водяной с русалкой, не будь я Леший, ха-ха… Ты классная, и я тебе нравлюсь. Я же вижу. Не пожалеешь, удовольствие – офигительное. На, сама пощупай…» Наглый, отмороженный этот Леший. И она, хмельная, обалдевшая от наготы и вседозволенности малолетняя дура, шла у него на поводу. Но все же что-то вовремя остановило тогда ее. Придя в себя, выскочила из моря, отбиваясь от его хватких рук, навстречу Окси. Только и крикнула им: «Все, я пас, остальное без меня…»

Завернувшись в плед, ушла далеко по пляжу в пугающую темноту, все равно куда, лишь бы Леший не смог найти и воспользоваться моментом девичьей слабости. А подлый голосок нашептывал в ушко: «Ну все к черту! Один раз живем. Ведь он такой смешной, прикольный, разочек можно, это вовсе и не блуд, это так, баловство, кайф…»

Рано утром, с первым птичьим перепевом, невыспавшаяся Ленка будила сладкие парочки – Лешку с Окси и Тоньку с Коком, категорично заявляла, что плохо себя чувствует, нужно ехать домой в город, заниматься, готовиться, ну и все такое.

Уговаривали остаться, только Леший нагло подмигивал и улыбался Ленке в глаза, давая понять, что знает причину ее недомоганий и отъезда. Такой же, как и ее Севик. Сволочь, короче...

Любовный треугольник

Севик, Севик, Сергей Викторович! Вот кто был истинной причиной Ленкиных нервных срывов!

И представить не могла всего того, что ждет ее впереди! Недоуменно взрослела вместе с другими детьми офицеров захиревшего и ставшего никому не нужным гарнизона.

А мама Света вела иностранный и еще кучу кружков. Чтобы подработать немного. И чтобы занять себя чем-нибудь полезным и не потерять умения. Она повторяла при этом: «Ум и красота без применения чахнут».

Дочка помогала во всем. Школьная программа давалась легко, жила своей подростковой жизнью, не замечая, что у мамы с папой что-то сломалось, рухнуло и разбилось.

Наверное, это не лучший повод, чтобы жить вместе, – подумала мама, и влюбилась в молодого учителя – историка, присланного к ним в школу по распределению. Его звали Сергей Викторович, Терновский. Очки придавали ему легкой комедийности. Но носил из желания придать своему виду законченную фазу серьезности. И вел историю, географию и факультативы, за которые не брались старые педагоги. Ну, прямо Паганель, если бы не фигура атлета. Ребятам понравился, Потому не стали давать какую-нибудь обидную кличку, как другим, а назвали просто – Севик, сократив имя и отчество.

Но "англичанке" в нем виделось другое. Из того так и сквозило бурлящим молодым напором и жаждой новизны. Был в поиске маленького праздника жизни. И вынужденная ссылка в деревню не останавливала. В нем колосились те всходы, которые не смог сберечь невостребованный 40-летний отставник-неудачник.

Мама Света встрепенулась, повеселела. Ее природная красота и обаяние, начавшие было вянуть в ссыльном захолустье, расцвели ярким цветом. Глаза заиграли, занялась собой. И снова вместе до седьмого пота мама с дочкой извивались под папин магнитофон.

Пошила стильные платья по выкройкам из фирменных журналов. Вновь освоила забытый макияж, похорошела и стала выглядеть намного моложе своих лет.

Историк действительно был весьма импозантен. Плотный, светловолосый, с открытым улыбчивым лицом. Очки носил для солидности, и без них походил на героя древних мифов. Но ведь очки можно снять...

Старшеклассницы, как по команде, влюблялись, кокетничали как могли на уроках и переменах: «Сергей Викторович, а расскажите нам про то, про это…» И это при том, что история в школе считалась предметом, четвертым с краю, после НВП, трудов и физры. Но личная харизма, интеллект, знания тянули к нему учеников. Каждый раз в конце урока был облеплен задыхающимися от вопросов: «А где, когда, как!»

Вот вам влияние личности!

Из-за парт девчонки старательно тянули руку пойти к географической карте. Якобы для ответа. И у грифельной доски, нервно теребя указочку, мычали что-то невнятное про фашистских захватчиков и сокрушительные победы Красной Армии. А на самом деле, не зависимо от оценки, выставляемой в журнале, норовили подкрасться сзади к педагогу, прильнуть к его спине теплой, плотной, полной необъяснимого девичьего желания грудью, прочувствовать его вздрогнувшую мужскую плоть, жадно вдохнуть его мужской пряный аромат и прошептать: «Четверки мало, Сергей Викторович, ну пожалуйста, еще…»

Но Сергей Викторович был для школьных красавиц недосягаем. Историк увлекся англичанкой. Поджидал в коридоре на переменах, подносил учебники и журнальчик, повадился посещать ее внеклассные кружки, для пед-укрепления...

По школе поползли слухи об их связи. И Ленка, тогда уже восьмиклассница, вступалась за честь матери, готовая закусать любого, кто хихикал по этому поводу в коридоре на переменах. Любовники же сменили тактику, и вместе зачастили в район на педагогические семинары, курсы и прочее такое. И мать теперь часто приходила домой только ближе к полуночи, усталая, но довольная…

И когда папа, разбуженный ее приходом, подавал осипший от одиночества голос: «Света, ну что так поздно, где ты была?» – отвечала ему, загадочно и счастливо улыбаясь:

– С семинара я. У меня был контакт… Педагогический…

Супруг догадывался обо всем, глядя на жену, воспрявшую душой и телом. Эти ее метаморфозы и поздние возвращения с участившихся семинаров. А может быть и нет, ведь не даром говорят, что муж в этих ситуациях узнает обо всем последним.

Ленка ревновала. В ней росло чувство соперницы вперемежку с жалостью и обидой за отца. Это и была первая влюбленность. Всепоглощающее явление, путь, которым проходят все девчонки. И Севик снился ей ночами, как вместе на санках по снежному лесистому склону мчатся куда-то вниз. Жгучий ветер бьет в лица. Ленка в его объятиях. Они падают, смеются, барахтаются в сугробах. Обнаженные, и снег пушистый и горячий, нежно и мягко обнимает, гладит и ласкает девичью грудь, живот, ближе, теснее, зажигая горячим шепотом ушко – милая, любимая... моя... моя…

Когда Ленкин класс готовился к выпускным экзаменам, она ни о чем, кроме него, не могла думать. В самом деле, Севику она больше подходит. Молодая, свободная и красивая. Правда мамаша тоже хоть куда. Но у нее свои проблемы. Разница в возрасте. Наконец у нее муж, папа Шурик...

В школе, подкараулив на перемене вожделенный объект, отдавала Ленка честь, по – военному, и глупо хихикала. А поймав его взгляд, всеми фибрами души посылала встречный флюид вместе с дурацкой улыбочкой. Типа – Привет, это я!

Он был прост и доверчив и всегда улыбался Ленкиным приколам. Но не видел в ее действиях сексуальных мотивов. Для нее она была деточкой, взбалмошной старшеклассницей – нимфеткой. И Ленка не могла не подумать о чем-нибудь проверенном, приворотном. С гарантией и во что бы это ни стало.

Однажды на перемене, в туалете, подслушала разговор двух бывалых старшеклассниц о зелье приворотном. Говорили, что перед этим делом нужно обязательно подпоить объект пылкой страсти. И после уже дело сделано. Твой навсегда. Обрадованная, даже соорудила себе бутылочку по этому негигиеничному, но как утверждали девки – верному рецепту. Для него. И как порядочная чистюля, каждый день меняла раствор, запершись в туалете, болтала в бутылочке измазанный интимным местом пальчик. Повторяя про себя слова заговора, и подслушанного, и придуманного, и дополненного самой. Снова и снова. Но угостить его водичкой из заветной бутылочки все не удавалось. Ну в самом деле, какой педагог будет пить ее волшебную водицу в школьном коридоре на перемене. С каких дел? И тем более на уроках?

В своих жарких демонических снах была с ним, и это наваждение необходимо было ощутить наяву. Самое интересное, что представляла этот пылкий акт любовного соития теоретически, не имея совсем никакого любовного опыта. И матери было недосуг делиться по – женски с нею. Ленка была уверена, что имеет на Севика большее моральное право, чем мама Света. Знала бы тогда, как все обернется, лучше ей оставаться с отцом дома. Хотя нет. Ни за что бы не осталась. Какая-то внутренняя сила толкала ее вперед. И тогда в голове созрел дерзкий план соблазнения.. И лучшего случая, чем лагерь труда и отдыха на Тарханкуте, не представишь...

Сергей Викторович обладал обширными знаниями, был общителен, увлекал юную поросль спортивными турнирами, занятными викторинами, походами на море и дикую природу, с вдохновением рассказывал древние нравоучительные предания. Но знать не знал, что и сам вскоре станет частью чужой легенды.

Каждую минуту юная Елена мечтала о своем герое. Мятущаяся натура, сегодняшним днем довольствоваться – ну, не могла. Все, что было прежде, что происходит, и то, что ждет впереди – было для нее не анархией вольно проявляющихся чувств, а увлекательной дорожкой проб и ошибок, которые легко подправить. Ведь главное – жить не по чужой прихоти, а на свое усмотрение... С такими настроениями она и в Южную столицу приехала.

Южная столица. Бабье лето.

– Надо найти тебе парня, – гумонила Окси на девичьем совете, чувствуя, что незанятая подруга всегда может быть конкуренткой в амурных делах.

– Не надо, – скромничала Ленка.

– Ты че, девочка еще? – удивлялась Тонька.

– Девственность – это атавизм, доставшийся нам в наследство из доисторических времен, – добавляла масла в огонь Окси. – И потерять ее – наша святая задача!

– Да не девочка я уже, – краснела Лена, – у меня все в порядке, даже слишком…

– И давно?

– Нет, ну вот пристали! С месяц назад, наверное, может больше. И что-то я непонятно себя чувствую. То тошнит, то голова кружится, вообще что-то не то.

– Ну, это давно было, тебе, подруга, продолжать надо, пока не заросла народная тропа… – куражилась Тонька. – Ничего, приедет тетка моя – она тебя проконсультирует. В женских делах шарит, и мы бы разбирались, после дюжины абортов.

А когда с удачной летней торговли пляжными шмотками вернулась Тонькина тетка – Тамара – веселая, ядреная, деловая, разговор разогрелся бутылочкой массандровского сладенького.

– Так, девки, надо вам устраивать жизнь. Я так понимаю, в деревню возвращаться вы не собираетесь?

– Нет, нет, – в один голос заверещали.

– Тогда так! В этом городе все денег стоит. Красивая девушка, если с умом – всегда может заработать.

Подруги насторожились – заработать чем?

– От дуры, думаете, на панель толкаю? Ни боже мой! Панель уже на крайний случай! Сначала надо найти работу. Да, трудно в наше время! Но главное очень хотеть, и приложится. Тонька ясно, будет помогать мне на «Семафоре», на вещевом рынке. Ничего, присмотрится, через месяц сама на лотке управляться будет. Оксанка тоже девка видная... Говори, подберем по душе, сегодня я добрая...

– Теть Тамара, у меня есть мечта. Хочу стать визажисткой.

– А это чего? – удивилась тетка.

– Ну, парикмахером она хочет стать. Ее прапорщик один, Женька, у нас в гарнизоне обучал, – подсказала Тонька.

– Так бы и сказала! Есть у меня подруга парикмахерскую – салон у вокзала держит. Договориться можно. Месяца три полы от волосни поподметаешь – глядишь, ремеслу научишься. Одобряю, всегда копейка в доме будет. Ну а ты, Леночка?

– Вообще-то я уже выбрала, буду учиться на педагога, учителя английского языка.

– Ну, – зевнула Тамара, – это битая карта. Посуди сама, кому сейчас нужны твои учителя? Заработок меньше чем у уборщицы на рынке, да и то на рынке хоть платят, а учителям…Смех да и только.

– Пойти техничкой на рынок? Временно? Так можно?

– Валяй, договорюсь, любой каприз. Подвинем кого-то, это мы можем! А насчет недомоганий твоих, я созвонюсь, сходим в женскую консультацию. Ты у гинеколога бывала?

– Да, – неуверенно подтвердила Ленка, – в школе, из района приезжали, медосмотр был как-то по весне, кажется….

– Кажется!. И я покажусь, а то после этих берегов – чего не бывает! Эти мужики-такие твари беспардонные. Некоторых прямо поубивала б. А стоит ему ножкой шаркнуть, и так по змеиному – ну что ты, цветик, ласточка моя, приобнимет, поцелует – я и потекла, заструилась… Сама себя потом ненавижу, но сделать с собой ничего не могу. Слабая я на это дело. А потом вспоминаю – с кондомом это было или без? Одно слово – баба.

Ленка с ужасом слушала ее, не представляя, как будет все, если действительно все подтвердится. И что теперь будет с учебой, с работой, и что скажет папа, если узнает?.. А мысли, застигнутые врасплох теткиными откровениями, уже уносили ее в то недавнее прошлое, рана от которого еще не зарубцевалась на влюбчивом девичьем сердечке...

Путь в лагерь наслаждений. Семейные хроники.

...Тогда, после школьного выпускного, проснулась на своем девичьем диване зрелой хозяйкой души и тела. Даже птицы за окном чувствовали это. И оттого щебетали и чирикали веселей и задиристей, и чудилось в птичьем пересвисте:

– «Большая, большая», – ухали горлицы.

– «Знает, чего желает, знает», – чирикали воробьи.

Так послышалось? Нет, так было в самом деле. Со школой покончено. Упал последний занавес, отделявший от осуществления взрослых, потаенных желаний, и мир блистал перед глазами, залитый летним светом. В этот миг Ленка обожала всех – и осунувшегося от бессонницы и раздраженных мыслей несчастного отца, и его калечный «Запорожец», и тряскую, в колдобинах, дорогу, по которой повез дочку прибрежной дорогой на Тарханкут, в лагерь любви и наслаждений.

Дорога натянутой тетивой звенела под колесами.

– Едем на самую западную оконечность полуострова, – знающе комментировал отец. – Земли эти давно населяли люди. Вон, видишь? На возвышенности холмы-насыпи – это курганы, могильники тысячелетиями кочевавших народов...

– А они что, не могли хоронить в одном месте? Превратили степь в кладбище, – удивлялась Ленка. Это умение простодушно удивляться, доставшееся от отца, и доставляло радость, и временами серьезно осложняло потом ей жизнь в южной столице.

– Погребенных запечатывали особым ритуалом, чтобы живых не беспокоили их души. Приносили в жертву не только животных, но и людей. Считалось, что ритуалами что хочешь можно наколдовать – можно вызывать дождь, бурю, засуху, мор. – Приободренный, зажегшимися огонькамми любопытства в дочкиных глазах, папа сосредоточился за рулем: – Курганные раскопки – весьма опасное занятие. Многие из курганокопателей пропадали, сходили с ума или быстро умирали от странных болезней. Вот тебе пример: один капитан из старой бабушкиной истории, ну который застрелился. Где-то здесь, и нашему далекому предку досталось, он ведь тоже, раскапывая курганы, попал под заклятие, от которого наш род страдает вот уже с две сотни лет. Вот и бабушкин крестик, оберег, тоже из этих мест. И тетрадка. Не бойся, они будут хранить тебя... – Он притормозил авто на обочине, взял трофейный портфельчик и, покопавшись в кожаном чреве, вынул и протянул ей крестик. Невольно уголки его глаз повлажнели.

– Нет, все-таки мама права, ты – чудик. Папа, я все это знаю давно, и про крестик, хранить будет,и про тетрадку. Опять ты переходишь к паранормальным явлениям? Чего завелся? Господи, дел-то! Ну хоронили своих в курганах, и молодцы! Значит любили и почитали, это вполне рационально – погребать родственников в одном месте, не то, что у нас – бабушка в одном месте, дедушка вообще неизвестно где лежит, а мы там, где похоронят…Скучно!

– Послушай, что тебе скажу. Ты взрослая уже,должна знать. Мы и правда дворянского роду, у нашей семьи было поместье в Тарханском крае. Бабушке было пять лет, когда судьба разлучила ее с семьей. В 20-м, когда шел последний этап эмиграции, семья в спешке уходила из Севастополя. Совсем крошка, слегла в горячке. С испугу подумали, что сыпняк, и все переболеют и умрут. Власти забрали в карантин, перед самым отходом последнего парохода. Представляешь горе родителей? Надеялись, что Советы ненадолго, и они скоро вернутся.

– Поместье, говоришь?.. – заинтересовалась Лена.

– Крошку осталась на попечение Зины, няньки-кормилицы. Хорошая воспитанная девушка из местной тарханской семьи, которая служила нам несколько поколений. По возрасту годилась скорее в старшие сестры, чем в няньки. Она выходила твою бабушку в лихолетье. Остались в Севастополе, где разразился красный террор.

– Ну да, ты как-то рассказывал уже – промямлила дочь, но вдруг встрепенулась. Ее осенило: – Пап, ведь сейчас наступило новое время, так? Интересно, а что, нам и поместье теперь могут вернуть?

– Жди, как же, – он свирепо крутанул руль. – Дождешься от этих, – и едва не съехал с дороги, вовремя выправив руль. – Тогда, в 20-м, за первые дни октября, красные уничтожили в Севастополе более тысячи человек, – продолжал отец. – Офицеров, гражданских, сочувствующих – любых. Повешенные болтались на каждом фонаре, под виселицы приспособили даже памятники. В порту расстреляли рабочих, которые участвовали в погрузке кораблей отступавших белых. Расстрельная команда работала ночью. Эта кровавая оргия продолжалась много недель. Не знаю, случай это или нет, кормилица стала наложницей одного из палачей при мандате, комиссара. Ну тех, которые вершили скорую расправу по ночам в застенках. Тот, может быть, пожалел ее, она ведь была с больным ребенком на руках. А может, влюбился, если мог палач вообще кого-то полюбить.

Заняв буржуйские апартаменты на Большой Морской, палач вселил туда ее хозяйкой. Возвращался на рассвете из расстрельного подвала, пытался загасить совесть водкой, пил один, второй стакан залпом, багровея, уставившись в одну точку остекленевшими глазами, брал из постели к себе на колени, к ужасу кормилицы, ее сонную воспитанницу, гладил, умиляясь, ее мягкие волосики. Сжимал, тискал как тряпичную куклу, сдерживая надрывные рыдания. И резко переходил на истерический хохот, уставившись глазами в пустоту, твердя, как бы оправдываясь перед невидимым судией: «Ничего, все пройдет, уже скоро, добьем последнюю сотню сволочей, извергов – мучителей трудового народа! Новую, светлую жизнь заведем...»

Прошел первый кровавый вихрь, кормилица почувствовала, что беременна и призналась ему в этом... Что-то взыграло в переполненной революционными демонами душе, и не пустил ее в расход, как сделал бы не задумываясь двумя – тремя месяцами раньше где-нибудь в Херсоне или Одессе. Сходил с ума этот кровавый душегуб, на совести которого были сотни загубленных жизней...

И первое, а может быть последнее, по настоящему ценное в тот момент, что этот палач сделал в редких своих проблесках реальности, в ознаменование начала новой светлой жизни – записал кормилицу своей гражданской женой.

Одной из ночных расстрельных оргий чекист не выдержал, сорвался, смалодушничал. Отказался расстреливать заложников. Выбросил револьвер – орудие своего кровавого произвола. Расстрельщика самого свои же чекисты и хлопнули потом на полу окровавленного подвала, когда, спятив от ужаса творимого, с кулаками бросался на месиво разбрызганных человеческих мозгов на испещренной расстрельными пулями подвальной, известковой сырой стенке…

– Бр-р! – передернуло Ленку. – Ужас какой! А Зиночка что?

– Зиночка вовремя выправила паспортные на фамилию своего страшного покойничка и бежала с нашей малюткой в родной тарханский край. – Отец помолчал за рулем, ожил внезапно: – У Зины родился сын, которого она, как и твою бабушку, записала под революционную фамилию мужа. Мы с тобой должны быть благодарны этой простой женщине за все то, что она сделала для нас. Похоронена рядом с бабушкой в Карадже, на Тарханкуте. Как член семьи, наверное.

– Пап, как интересно! А вот бабушка внешне какая была? Красивая, артистичная? – Прости, что раньше не расспрашивала – времени не хватало...

– Да,мне на маму тоже, всегда времени не хватало. В Москве до войны училась, определили в институт. Она отлично танцевала, пела. В середине тридцатых оказалась в кругу значимых людей своего времени... Первый раз вышла замуж, овдовела. Потом война. С концертной бригадой побывала на многих фронтах, бойцы и офицеры боготворили ее, заваливали письмами с передовой. Там, на передовой, встретился и полюбил молодой гвардейский полковник, мой отец. После победы служил в Крыму, в Таврическом округе. А бабушка рядом с ним, в военном ансамбле. Жили в большой квартире возле штаба. Все вроде наконец складывалось. Но в 50-м его арестовали, по отголоскам Ленинградского дела. Тогда шерстили опять. Так и сгинул, без права переписки.

– А бабушка? Что сталось с ней? – переспрашивала внучка.

– Исчезла. Знала, чем все может закончиться. Затерялась в Казахстане. Там меня родила. Все годы добровольной ссылки надеялась, что муж жив. А по документам вроде ни жив, ни мертв. Рыдала, проклинала злой рок, павший через нее на любимого человека.

– Угу, – буркнула Ленка. – Что за бодяга: бедствия на весь наш род... ни живу, ни мертву. А мне не страшно...

– Дурочка! Я тебя не запугиваю, – печально улыбнулся отец. – Только, думаю, расстреляли отца моего еще тогда, не после, а вместо суда. И ничего не сообщили. Да, вот время было, кошмар! Туда, в ссылку неожиданно пришла весточка моей маме от ее отца, моего деда, который в 20-м бежал из страны с женой и дочкой, сестрой матери...

– Куда бежал, говоришь?

– В Константинополь.

– Из Константинополя весточка? Это Стамбул сейчас, в Турции, что ли? – Запутал ты меня, папочка, – дочь, напряженно всматривалась в пыльный горизонт за ветровым стеклом скачками подпрыгивавшего на ухабах «Запорожца».

– Письмо пришло только в конце пятьдесят четвертого, адрес наш дед взял у кормилицы. Они с мамой изредка переписывались. Дед писал, что судьба разлучила со всей семьей, разбросало, по краям Черного моря. В 46-м по Ялтинскому договору союзников, вернулся английским кораблем из Александрии в Новороссийск. И получил 8 лет. Как и все те, кто с надеждой ехал. Кому больше – кому меньше. Запрягли на народные стройки. Вышел на волю и приехал сюда, на маяк. Когда мы с твоей бабушкой вернулись в Крым из своих скитаний, его уже схоронили. Так и не свиделись. Потому бабушка и хотела быть похороненной рядом с могилой своего отца, моего деда, на Караджинском кладбище. Воссоединиться с ним хотя бы после смерти. Я туда недавно съездил. Нашел могилки. Покажу тебе обязательно. И меня, когда время придет, схоронишь рядом с ними. Это мое тебе пожелание.

– Схороню, не волнуйся, так лежать не оставлю... Тьфу, типун мне на язык...

Добрый и хороший папка, ей было так жалко его, на фоне пустившейся во все тяжкие мамаши выглядел в дочкиных глазах оскорбленной добродетелью. И в который раз внушала себе, что ее намерения в отношении историка пойдут семье на пользу. Мамаша очухается и опять полюбит отца. Ну как такого не любить, потомка знатного рода!

«Запорожец» пару раз закипал под палящим солнцем, останавливались, ждали пока остынет, придет в себя. Наконец дорога, вильнув пару раз в степь от моря, поднялась на возвышенность и прямой лентой выщербленного местами асфальта покатилась вниз, раскрывая панораму живописной караджинской бухты.

– Вот дочка, приближаемся к родовым истокам. Смотри, там башня маяка! Мыс Эски-Форос, или Росафор – красный огонь, как называли его генуэзцы. А напротив, через бухту, другой мыс – Карамрун – черный нос, там, видишь, – показывал, притормаживая: Замок генерала Попова...

– Так что же, все то, что в бабушкиной тетрадке написано – правда? – удивлялась внучка.

– Конечно, доченька! Все, приехали, – грустно прошептали за рулем, сворачивая в школьный двор.