«Ясен мир, ясна природа…»
Ясен мир, ясна природа. Высока и глубока Золотого небосвода Неподвижная рука. И в протянутые руки Осыпает звонкий лес Листья вязов, точно звуки, Точно капельки небес. И в душе небесных листьев Расстилается узор — Золотистый, чистый, чистый, Солнцем вышитый ковер. 1947 «О, если б я вполне очистить мог…»
О, если б я вполне очистить мог От красок чувственных поля и рощи, Среди житейских, ветреных тревог Я стал бы и бедней и много проще. И слух замкнув, в слепую тишину Я сердцем бы, как в воду, погрузился, И сам в себя, в ночную глубину, Как блудный сын, я возвратился. И жизнь вполне осмелившись забыть, Я б все же жил, телесному не внемля, — Тогда, — тогда впервые, может быть, Я б ощутил мою родную землю. 1947 *** (1–3)
Н.А. Бердяеву
1. «Проходит вдоль просеки осень…»
Проходит вдоль просеки осень. Кусты на опушке сквозят. Упрямо, протяжно-несносно Вороны на поле кричат. И карканьем черным одетый Закат догорает в реке, И желтым рассеянным светом Покрылись поля вдалеке, И медленно дымная стужа Дозором проходит в полях, Канавы и пашни и лужи Сжимая в стеклянных тисках. 2. «На дно застывающих борозд…»
На дно застывающих борозд, В молчанье осенней земли, Под зубья трехгранные борон Бессмертные зерна легли. Пшеничные желтые звезды Горят в черноземной ночи, И летом расплавленный воздух Пронзят золотые лучи. Колосья — сияние жатвы! Готово зерно умереть, Чтоб снова упрямый оратай Мог жить, и работать и петь. 3. «Россия — осеннее небо…»
Россия — осеннее небо, Вороний, свинцовый закат, — Умри, — будет огненным хлебом И звездами будет богат На ниве трудившийся пахарь, Чья кровью покрыта ладонь, Кто верил, что в смерти и в прахе Опять возродится огонь. Россия — в Господнем овине Снопы обмолотят, и вновь Взойдет в Европейской пустыне Твоя обреченная кровь. 1947 «Как пчела, запустив хоботок…»
Как пчела, запустив хоботок В благовонную чашечку розы, Собирает таинственный сок, Золотые, цветочные слезы, Так и я, приоткрыв лепестки, В глубине ослепительной слова Собираю для каждой строки Излученье певучей основы. И в метрических сотах стихов, В застывающих капельках меда Сохраняет слияние слов Отраженную сердцем природу. 1947 «По болотам растет березняк…»
По болотам растет березняк, Низкорослые ели и сосны. Осыпает глухой буерак Звонким золотом щедрая осень. Темно-красный брусничный загар Покрывает далекую кручу, И в пруду, как стеклянный пожар, Полыхают пурпурные тучи. Слышит сердце сквозь тысячи верст, Как кричат журавли на закате, Как трещит, разгораясь, костер, Точно зверь в полумраке пернатом. 1947 «Изваяна таинственная чаша…»
Изваяна таинственная чаша Ночных небес не Божею рукой, И все ж не может быть ясней и краше Вот этой выси темно-голубой. Я чувствую, как в ней неотвратимо И сладостно весь истлеваю я, Как растворяется прохладным дымом Земная, жадная любовь моя, Как все, что мне казалось безобразным, Как даже боль становится — ничем, Как перед этим ледяным соблазном Я одинок и гол, и нищ, и нем. О, эта ночь! Она мне только снится. Не я, но жизнь моя в ее руке. Бессмертная душа не может раствориться, Как горсть земли, в струящейся реке. 1947 «Вечное море над вечным Парижем…»
Вечное море над вечным Парижем. Тускло горят под водой фонари. Вечер сегодня, как нищий, унижен. Все неизменно — умри, не умри. Шины шуршат на асфальте нечистом. Щупальца выставил голый каштан. Вот полицейский неистовым свистом, Как полотно, разрывает туман. Утром стояла вот здесь гильотина, Руки воздев, как слепая вдова. Круглую голову блудного сына Поднял палач, прикасаясь едва. Так отчего же мне все-таки дорог, Все-таки огненным кажется мне Этот огромный, единственный город, Камнем лежащий на илистом дне. 1947 «От Бога иль к Богу, — не все ли равно…»
От Бога иль к Богу, — не все ли равно. Вечернее небо. Кузнечики. Поле. И звезды. Все то, что знакомо давно И будет, и будет знакомо. Доколе? Пусть дышит тревожно сырая земля, Ложится на платье роса голубая, Пусть к небу, как стрелы, летят тополя, Во мгле серебристые листья роняя, От Бога иль к Богу, — кто знает, зачем И горечь, и трепет, и это томленье, — Сомненью ничем не поможешь, ничем, Ничем, никогда не поможешь сомненью. 1947 «Взгляни в окно — холодная дорога…»
Взгляни в окно — холодная дорога, Как жизнь, в одну лишь сторону, назад, Ползет по темным и глухим отрогам, Пуста, — как далеко ни кинешь взгляд. Как ветер, время заметает пылью Следы шагов. Ночная мгла спешит Изгладить все. С трудом раскинув крылья, Большая птица над землей летит. А впереди — пустырь и кучи щебня, И серый мусор будущих веков, И налитые кровью злые гребни На западе застывших облаков. И все ж, какие бы ни снились войны, Какой бы нас ни мучил душный бред, В сердцах звенит восторженно и стройно, Как музыка, неугасимый свет. 1947 «Сквозь полутишину ночного дома…»
Сквозь полутишину ночного дома, Сквозь тиканье будильника, сквозь сон, Ко мне подходит то, что было мне знакомо, Чем был я целый день незримо окружен. Звенят пустые чашки на буфете, Мечтают вилки о земной еде, Наплакавшись, заснули в спальной дети, — Ночная тишина повсюду — и нигде. Но вот теперь, когда, казалось, пальцы Могли ощупать мысли и дела, — Остановила жизнь свои слепые пяльцы И, ничего не вышивая, замерла. 1948 Защитникам Иерусалима («Мухи и майское солнце, и зной…»)
Мухи и майское солнце, и зной. Здесь, в катакомбах, печет, как в духовке. Своды потрескались над головой От изнурительной бомбардировки. В щели врывается ветер и пыль, Кружится в острых лучах позолотой, А в амбразуре праматерь Рахиль Перед замолкшим стоит пулеметом. Капли, насытив живое пятно, Падают — с верхнего камня на нижний. Пахнет убийством пещера. Темно. О, до чего все тела неподвижны. Но если самый последний убит, Камни тогда — быть не может иначе — Вдруг оживут и Стена зазвучит Эхом — тысячелетнего Плача. 1948 «Нет, смерти быть не может, нет…»
Нет, смерти быть не может, нет. Душа и смерть — ведь это несовместно! Едва погаснет день, как новый свет Зажжется там, в той бездне бестелесной. И струйками взволнованных лучей, И ласковым, почти бесплотным плеском Насытит сердце он еще верней, Чем тот, что нас томил угрюмым блеском. 1948 «Мне кажется порой, но я отнюдь…»
Мне кажется порой, но я отнюдь Настаивать, любимая, не смею, Что ты невозвратимое вернуть Задумала. Зачем? О нет, я не жалею Того, что было, что прошло и вновь Уже по-прежнему не повторится. Оставь мечты и сердце приготовь К отлету дальнему. Оно, как птица, Боится холода и голода зимы, Той тишины, которая с годами Войдет, — как ни противились бы мы, — И встанет, добрый друг мой, между нами. А я, — я не боюсь. Мне полусвет Осеннего существованья дорог. Что из того, что пламени в нем нет, — Ведь всякий, кто довольно дальнозорок Увидит в нем такую благодать, Такую нежность и такое счастье, Что вовсе не захочет вспоминать Того, что было горечью и страстью. 1948 «Ни месяца, ни звезд, ни даже неба нет…»
Ни месяца, ни звезд, ни даже неба нет Язык свечи бросает луч украдкой И озаряет там, в окне, пугливый свет Листы дерев, играющие в прятки. От колыханья серых листьев, оттого, Что на себя не можешь положиться, Я твердо знаю — нет страшнее ничего, Чем предо мной лежащая страница. Она пуста, она бела, и все-таки она Для нас с тобою очень много значит: Угрюмая, квадратная, она полна Предчувствием грядущей неудачи. О если б подменить сей белый лист я мог Листом древесным на одно мгновенье, Я б выдал то, что на листе наметил Бог За новое мое стихотворенье. И в паутине жилок, в ржавчине краев, В едва заметных желтоватых пятнах Нашла бы ты следы таинственные слов, Потерянных и ныне непонятных. 1948 «Продолговатый лист растущей кукурузы…»
Продолговатый лист растущей кукурузы Воронкой свит не для красы, А для того, чтобы заботливая муза В него роняла капельки росы. И в зной, когда шуршат под ветром желтым стебли, Не может раскаленный шквал, Как он ни рвет листы, как он их ни колеблет, Разбить предусмотрительный бокал. Сквозь каплю той росы лучи до дна проходят, Но каждый луч преображен, И он уж не мертвит, а в корни жизнь приводит, Животворящим делается он. Растенье смотрит в мир сквозь выпуклую воду И, поглощая влажный свет, Благословляет зной и знойную природу, До смерти веря в то, что смерти нет. 1948 Шелковичный червь («Вся жизнь червя — листва, травинки, мох да плесень…»)
Вся жизнь червя — листва, травинки, мох да плесень, Вся жизнь червя пройдет меж сучьев и коряг, Но в некий срок на ветке он повесит Свой легкий шелковистый саркофаг И в нем умрет, и человек из тонких нитей, Из кокона полупрозрачного соткет Тот шелк, что для значительных событий Купец на верхней полке бережет. И ты, когда по гулким, по церковным плитам Войдешь в другую жизнь, по-новому любя, Почувствуй, — в подвенечном платье скрыта Душа того, кто умер для тебя. 1948 ИЗ СБОРНИКА «ПЯТЬ ЧУВСТВ» (1970)
«Сорока с белой грудью на суку…»[15]
Сорока с белой грудью на суку, Шуршит-звенит трепещущий осинник, И ветерок кладет листок к листку, К полтиннику серебряный полтинник. Дрожит на длинной шейке лист сквозной, И вот другой, и все одной чеканки, И вдруг ромашкой, мятой и травой Пахнёт — ну, словно из аптечной склянки. Сорока, накормив птенцов в дупле И вытянувши хвост, как фалды фрака, Слетит, треща, в кусты, пчела к земле Нагнет пылающую чашу мака, И будет жизнь лесная течь и течь, Неистребимо — месяцы и годы… О, если б человеческая речь Была бы лишь частицею природы! 1952 «Такая захолодь в изложине глубокой…»
Такая захолодь в изложине глубокой — Как будто под воду нырнул. Снежок Лежит распластанной медузой. Синеокий Из-под валежника глядит цветок. Он изумленным, широко раскрытым глазом Впервые в жизни видит муравья, Кусок коры на серебристой ветке вяза, Впервые слышит говорок ручья. И жизни-то ему одна неделя. Но время что? Цветок за час один Узнает больше, чем идущий по панели, За десять лет, очкастый гражданин. 1952 «Гуляя и забывшись, иногда…»
Гуляя и забывшись, иногда Заглянешь с берега на дно речное И видишь — очень плоская вода Взяла в себя твое лицо земное. Окружена сияньем голова, Но нет ни глаз, ни рта — лишь бархат тины, Да длинная подводная трава, Да рыжий лист, сорвавшийся с осины… И там, в тебе, а не на дне реки, — Как глубина тебя заворожила! — Колючий ерш, расправив плавники, Едва скользит, принюхиваясь к илу. 1952 «Такая теплынь, что весною оно и неловко…»
Такая теплынь, что весною оно и неловко, — Никто не привык еще к жидкому солнцу лучей: Нужна для жары многоопытность лета, сноровка, Уменье не тратить веселую влагу ночей. Сумасшедший листок, он сегодня едва из пеленок, А солнцу уже подставляет пушистый живот, С трудом расправляет некрепкие ребра спросонок, Как желтый цыпленок, — с пискливым восторгом живет, Собой до того упоен, до того он красивый, Такого второго нигде никому не найти, Что смотришь невольно и думаешь — ты ли счастливей, Листок ли? и как это счастье любимой снести? 1952 «Чуть срезан накось яблоновый черенок…»
Чуть срезан накось яблоновый черенок. Казалось бы, и жизни нет в обрубке. Будь меньше он — его бы муравей сволок, тоб снизу подпереть свой город хрупкий. А черенок меж тем тихонько под землей Уже пускает розовые корни, Питается азотом, любит перегной, Стараясь утвердиться попросторней, Он пьет… Нет, я пишу не руководство для И без меня ученых садоводов, А потому что мне моя жена-земля Дана для счастья матерью-природой, И потому еще, что в сорок девять лет Далекий путь становится коротким И точно через лупу на любой предмет Смотрю — и близок мир, простой и четкий… 1952 «Не уступая осени ни шагу…»
Не уступая осени ни шагу, Пролив над перепуганной землей В тяжелых грозах огненную влагу, Как на цепи влача июльский зной Пришел сентябрь. К покосу зеленела Трава, и на встревоженных полях Расправила слежавшееся тело Разбуженная ливнями земля. На южных склонах яблони и груши Доверчиво раскрыли лепестки, И всех растений маленькие души Цвели грядущим вьюгам вопреки. И вот, когда подул скрипучий ветер И крепкий иней выпал поутру, Деревья, как испуганные дети, Столпились на лугах и на юру, И с розоватым облаком цветенья Сливался снег на ветках миндаля, И, точно лебедь, в смертном оперенье Чуть трепетала крыльями земля. 1952 Death valley[16]
1 Скелет реки, камней продолговатых ребра, В щели — намытый паводком песок. Жарою опаленный навзничь лег И спит в беспамятстве пустыни мир недобрый. Чем злое солнце пополудни горячей, Тем больше кровь холоднокровных рада, — Мир скалапендр и всевозможных гадов, Пятнистых ящериц, тарантулов и змей. 2 Струятся в рыжем мареве барханы, Который век торчат засохшие кусты. Никак не могут их угрюмой наготы Прикрыть песком свистящие бураны. Из норки выглянул тушканчик. Саранча Взлетела облаком и с полоским треском Распалась и исчезла в синем блеске Почти что перпендикулярного луча. 3 Змея на огненной гранитной сковородке Во сне кольцом свернула позвонки, Как будто крестиком и от руки Узор ее на тусклой коже вышит четкий. Вдоль по руслу скользит сухая тень орла, Но, жаркий сон змеи оберегая, Торчит гремучего хвоста тугая, Звенящая громоотводная стрела. 4 Когда весною радуга на ключ закрыла Стремительные ливни и дожди, Она воздвигла арку посреди Пустыни и на миг пески заворожила. Непрошенную гостью солнце обожгло, Она к скале приникла, и слиняло На склон горы густое покрывало, Когда-то по небу летевшее крыло. 5 С тех пор в ущельях узких линиями спектра Размечены породы горных жил: Их ветер изваял и обнажил, А радуга дополнила работу ветра. Змеиная приплюснутая голова, Двенадцатикольцовая трещотка, Пергаментные веки, взгляд короткий… Долина смерти, — нет, она всегда жива. 1954, 1955 «Ветер шагал по вершинам деревьев…»
Ветер шагал по вершинам деревьев, Но постоянно сбивался с ноги. Он ускорял перед каждой деревней, Как человек перед домом, шаги. По полю прыгали злые шутихи — Скрученных вихрей живые тела. Ветви сгибая, как пьяная, лихо На перекрестке плясала ветла. Засуха шла на деревню, на приступ Выжженных и обескровленных нив. Засуха жгла, и по небу со свистом Дальних пожаров метались огни. Голод вползал в беззащитные избы, В клети, в подвалы и на чердаки И, как собака, тихонько повизгивал, И пожелтевшие скалил клыки. 1968 «Уже вечерело. Раздвинув костлявые ветки…»[17]
Н. Резниковой
Уже вечерело. Раздвинув костлявые ветки Безжизненных сосен я вышел на берег морской. Здесь пахло бессмертником, солнцем, трескучей смолой, Здесь воздух был крепок — веселый, тревожный и едкий. Высокую дюну одели колючие травы. На плоские скалы всползал беспокойный прилив, Все ближе и ближе, и вскоре широкий залив До края был полн, словно ковш, бирюзовою лавой. И глядя на низкое солнце, расплавленным змеем Сползавшее в ночь в ореоле сияющих стрел, Я понял, что сами мы ставим дыханью предел, Что сами мы можем гореть, лишь гореть не умеем. …Закат изнемог и остыл над моей головою, Но там, вдалеке, торжествуя над мраком и сном, Беспокойная тучка, прозрачным блистая крылом, Как тяжелая бабочка, билась в окошко ночное. 1946–1955 СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ (1–3)
1. «Внимательный луч взошел на пригорок…»
Внимательный луч взошел на пригорок, Оттуда взглянул, робея, на нас, А мы, — что ни слово, минут уже сорок, Возможно и больше — считай, целый час — О том говорим, что ясно обоим, Что любящим только — порой невдомек: Едва лишь мы нужную фразу построим, Как все лепестки разметет ветерок. Как знать нам и кто объясненью поможет? Быть может, вот этот почти золотой, Расплывчатый луч, тот, который тревожит Тебя и меня своей простотой… 2. «Куда ни ступишь, — всюду острый зной…»
Куда ни ступишь, — всюду острый зной. Прилечь в тени, — как будто нету тени. Запачканы и солнцем и смолой Твои незагорелые колени. Кусочек солнца соскользнул на грудь И платье отвернул, и обжигает щеки, И вот скользит, увертливый, как ртуть, Настойчивый, счастливый и жестокий. Тяжелым жаром пахнет хвойный дом Стреляют шишки, раскрываясь в зное, И муравей бежит, совсем забыв о том, Что в этом мире нас с тобою двое. 3. «Солнечный заяц присел на столе…»
Солнечный заяц присел на столе, Поднял торчком лазурные уши. Иней на окнах, а здесь он в тепле. Сел и мое одиночество слушает. Нет, не поймешь, почему же скрипят, Сами собой ожив, половицы. Прошлые дни не вернутся назад, Знаем мы оба, что не возвратиться им. Вздрогнул. Уходишь? Я знаю — пора. Прежних шагов опять не услышим. Вечер, такой же, как все вечера, Солнце потушит и встанет над крышами. 1956 «Сияющая ночь под утро овдовела…»
Сияющая ночь под утро овдовела: Луна зашла. На черные леса, На землю — как она похолодела! — Сгущаясь, падает роса. О, этих рос целительный избыток! Не для того ль, прощаясь, плачет мгла, Чтоб для земных цветов ночной напиток Весь день природа берегла? И в зной на самом дне воронки узкой Хранит цветка кудрявый лепесток Бессмертной влаги ласковый и тусклый, Успокоительный глоток. Скажи, что делать мне? Как ты неосторожно С цветка стряхнула зябкую росу! Теперь любви моей сквозь зной тревожный До ночи я не донесу. 1948–1956 «Оттепель. Лес, и в лесу — ни тропинки…»
Оттепель. Лес, и в лесу — ни тропинки: Куда ни посмотришь — береза да ель. На осевшем снегу голубые рябинки Разбросала ночная капель. Но ненадолго: вот северный ветер По лесу пройдется и все закует, И на каждой прогалине, в каждом просвете Заблестит лакированный лед. Ветки наденут стеклянные платья — Одежды для бала должны быть тесны, Но им кажется, что ледяные объятья И милей, и прекрасней весны. «Вздыхает тревожно ночная земля…»
Вздыхает тревожно ночная земля, Ложится на платье роса голубая, И к небу, как стрелы, летят тополя, В полумгле серебристые листья роняя, И ухает глухо большая сова, Друг с другом кузнечики спорят и спорят, В нескошенном поле цветы и трава — Безголосые — все же им радостно вторят. Роса и кузнечики, ночь и поля Покорны присущему жизни томленью, А ты, не расслышав, как дышит земля, Ты проходишь сквозь мир безучастною тенью. 1956 «…И слова тебе не скажи. Неужели…»
…И слова тебе не скажи. Неужели Только прошлым мы живы с тобой? Посмотри На закатом сожженные синие ели И в небе — на взвихренных туч янтари. Я знаю — ползет из ночного болота Нам навстречу клоками туманная муть. Что ни миг, то тусклей и темней позолота, И красок былых никогда не вернуть. И все же, пока от земного дыханья Поднимается пар и в холодной дали Чуть трепещет звезда, и доступно лобзанье, — Мы взяли не все от бессмертной земли. «На опушку, где ясень и вязы…»
На опушку, где ясень и вязы, Где кусты ежевики и мгла, Летним вечером накрепко связанных, Память нас вновь привела. Там, на небе, чуть видные звезды И невидимые небеса. Сенокос, и качается в воздухе Запахов душных река. Но с годами все глуше и строже, Все скупее становится речь. Нам немыслимо и невозможно нам Высказать — и сберечь: Ведь за каждым оброненным словом Нерожденные стонут слова, Отливая свинцом и оловом, Точно скошенная трава. Мы в тени прошлогоднего стога Не помедлим сегодня с тобой. Над ночною, над темной дорогою Пахнет скошенною травой. 1955 «Убежденья твои голословны…»
Убежденья твои голословны: Что ни довод — то новая ложь, Да и фраза-то каждая словно Потревоженный палкою еж… Ты забыла? Мы осенью прошлой Вот такого в овраге нашли. Как он иглы свои разъерошил, Только нас увидал издали. Теплый дождь моросил, и поганки В тот насыщенный влагою год На лесной порыжелой полянке, Будто дети, вели хоровод… Неужели же ты позабыла, Как порой, щекоча и зудя, За намокшее платье скользила Беспокойная струйка дождя?.. 1956 «Блестит сыроежка, покрытая лаком…»
Блестит сыроежка, покрытая лаком, Зеленую шляпку свернув набекрень. До чего этот воздух прогалины лаком! До чего же пахуча меж соснами тень! Сорвешь этот гриб — и на самом-то деле Забудешь, что счастье иначе зовут, И слышишь — в грибном перепончатом теле Все хрупкие запахи леса живут. 1956 Расставанье («Ложится скатертью под ноги…»)
Ложится скатертью под ноги Кристаллический снежок. Видишь — нет уже дороги, Видишь — на ночном пороге Белой бабочкой прилег Неосмотрительный снежок. Неосмотрительный, упрямый, Он ложится на стекло, Горбиком к оконной раме Прислонился этот самый Снег, похожий на крыло. Сквозь запотевшее стекло Душа покинутого дома, Золотая, смотрит вслед. Все, казалось бы, знакомо, Все по-прежнему весомо, Только вот, — тебя уж нет, Засыпан снегом узкий след. 1967 «Вечерний воздух над излучиной Оки…»[18]
Вечерний воздух над излучиной Оки, Над скошенным, чуть порыжевшим лугом! Поверхность золотистая реки Распахана лучом, как острым плугом. За бороздою режет борозда Отполированную светом реку, И плещется прохладная вода Мильонами сияющих молекул. А там, где над обрывом, вдалеке, Сосновый бор горит иконостасом И свечи отражаются в реке, И горизонт закатом опоясан, — Тому на языке названья нет! Кто может, не сгорев, коснуться света, Который, может быть, дает ответ На то, чему не может быть ответа! 1957,1958 В орловском городском парке («Лохмотьями снега прикрыта едва…»)
Лохмотьями снега прикрыта едва У края канавы сухая трава. Как жирные спины заснувших тюленей Лежат многочисленные поколенья И грядок и клумб. Вдалеке парники, Пирамидою сложенные костяки Поломанных рам и прогнившие доски, И желтые стены пустого киоска… И все для того, чтоб, подумав, сказать, Что даже и это порой благодать, Что пахнет до одури жизнь перегноем, Что в землю уйдем — ничего не откроем. 1958 «В моей руке легка сухая горсть земли…»
В моей руке легка сухая горсть земли, Но все же слышен смерти пыльный запах… А облако над головой моей, вдали, Бежит по синеве на белых лапах. Оно глядит и видит сверху тень свою, Летящую по золотому краю, И запрокинутую голову мою, Которую к нему я поднимаю, И знает облако, что, ослабев в борьбе С природою, ее все тайны вызнав, Я молча покорюсь моей судьбе И стану прахом, микроорганизмом, Тем самым прахом, тою пыльною землей, Которая, теплом моей руки согрета, Увидит небо, захлебнется синевой, В себе самой найдя источник света. «Собака не знает, что смертным…»
Собака не знает, что смертным Душа ее телом прикрыта, И дождик не знает, что ветром Его оторвет от зенита… …………………………………. Стоят часовые на страже У нашего смертного ложа — Но как человеку расскажешь, Но как человеку поможешь, — Холодного пота томленье, Бессилье земного незнанья И горечь… и вдруг — изумленье Убийственного очарованья, Того, что откроется после, Того одиночества смерти, Которое мыслью слепою Нельзя ни узнать, ни проверить. «Душа беспамятна. Она не знает…»
Душа беспамятна. Она не знает Того, что было с ней. Лишь настоящим Она живет, горит, изнемогая, Огнем бездымным и блестящим. Как вспышка молнии, как магний белый, Сквозь хаос прорываясь дивным светом, Она летит над нашим смертным телом Земле несопричастною кометой. Но иногда за выспренностью слов, За ломоносовским высоким стилем Ты вправду видишь очерк берегов, Которых больше нет — и все же — были. И, вглядываясь пристально, во мгле Вдруг различаешь ты почти с испугом Обыкновенный вечер на земле, Неторопливую прогулку с другом И несколько совсем случайных фраз О том, что вечер пуст и странен, Что вот опять, уже в который раз, О смерти думаешь… И вдруг в тумане Нечаянный и резкий хруст сучка Из-под ноги неуловимо брызнет, И этот звук, как искра у виска, Напомнит свет давно минувшей жизни. «Ты все же думаешь, что дважды два четыре?..»
Ты все же думаешь, что дважды два четыре? Что логике любовь подчинена? Что мы живем с тобой и дышим в мире, Где за волной бежит такая же волна? Вода, увы, не утолит сердечной жажды. Гармонию, как червь, подточит шум, И то же слово, сказанное дважды, Всегда переиначит расторопный ум. 1948–1956 Жалость («Возьмешь иное слово, а оно…»)
Возьмешь иное слово, а оно, Как теплый воробьеныш, затрепещет В твоей руке, замрет, — еще одно Движение, и вот — уже темно Вокруг, и ширится во мгле пятно Безмолвия, упрямо и зловеще. О если б сохранили пальцы след Живого, словно летний дождь, дыханья, Чтоб в дни преодоленных нами бед, В часы восторга, славы и побед, Мы помнили, что в мире нашем нет Пронзительней воспоминанья. 1967 «Вкруг проруби снежком присыпано слегка…»[19]
Вкруг проруби снежком присыпано слегка. Среди кристалликов разнообразных Петляет клинописная строка Меж прочих строчек, с нею не согласных. Воронью путанную мысль сравнить нельзя Ни с заячьим подскоком прытким, Ни с волчьею строкой, ведущею в поля, Ни с воробьиным стершимся петитом. На глиняном необожженном кирпиче Своих богов прославил сумериец, И до сих пор на клинописных матрицах хранится Не звук, но смысл его речей. Тот сумериец стал песком и глиной, Стал прахом, как и всякий человек, А мы, пройдя веков и горы и низины, Бесстрашно входим в мир его библиотек. Но вот — каким вороньим божествам Посвящена в снегу петляющая строчка? Как нам проникнуть в тайну естества И не расстаться с нашей оболочкой? 1970 «Солнце зашло…»
Солнце зашло. В полумраке лежит Иудея. Изнемогая от звезд, Глухо вздыхает ночная вода. Ночь как стекло. Чуть мерцая, на камнях белеет Тонкая кромка соленого льда. Ветер принес На мгновенье дыханье ночное, Запах пустыни и трав, Облако тысячелетнего сна, — И под откос, Точно камни на дно голубое, Падает взрывов тяжелых волна. Время вдали, Как верблюд, по пустыне шагает, На серебристом песке Ветер слепые заносит следы. Горстью земли И песка станет сердце. Кто знает, — Может быть, каплей соленой воды. 1948–1952 Рыбы в аквариуме («Осколок подводного мира…»)
