Ты пронзительней счастья, Россия. Невозможно тебя оскорбить. Разлетаются листья сухие, Только звезды не могут не быть. Не забыть холодевшие руки И разгневанные небеса. Обреченные ветру разлуки, Облетают твои голоса. И не в силах к тебе возвратиться, И не в силах тебя разлюбить, Сердце, как ослепленная птица, Не летая, пытается жить. 1928 Прометей («Как черная пена…»)
Как черная пена, Взлохматилась мгла Прозрачная сцена, Кружась, поплыла. Над волнами кресел, Над гребнями лож Классической пьесы Суровая ложь. И ветер трагедий И тьмы набегал, И плакал и бредил Растерянный зал, И клекот орлиный, Орлиный глагол Над миром звериным, Как солнце, расцвел, И клочьями бури Взъерошилась мгла — В смертельной лазури Два черных крыла. Мы тоже горели Небесным огнем. Россия, ужели Мы тоже умрем? 1931 «Сердце, ты было счастливым…»[12]
Сердце, ты было счастливым — О, до последнего вздоха! Глиняным желтым обрывом Окончилась наша эпоха. Небо казалось твердыней, Ветер рвался на причале, Над водяною пустыней Не чайки, а тучи кричали. Встретясь с желанною мглою, Солнце горело, как рана, Солнце с огромной косою Пронзенного светом тумана. Вдаль низкорослые волны Шли беспокойной толпою. Голос, разлукою полный, Прощался, эпоха, с тобою. Сердце, ты было счастливым — О, до последнего вздоха! Глиняным желтым обрывом Окончилась наша эпоха. 1931 «Так. За ночь камни расцвели…»
Так. За ночь камни расцвели. Так. Европейский бред час от часу бессвязней. Встает в мучительной лазури и пыли Слепое утро нашей казни. Дрожанье деревянных струн! Огромной лирою плывет в толпе телега. Вчера взывал к народной совести трибун, Но время захлебнулось бегом. Как просто все! И мы умрем, И мы сквозь бормотанье этой черной лиры Расслышим в воздухе пронзительно пустом Слепое пение секиры. «Ночью в беспросветном океане…»
Ночью в беспросветном океане, В медленно колеблющейся мгле Белый айсберг перед нами встанет Альбатросом об одном крыле. И, как насмерть раненная птица, В ледовитом, в непробудном сне Будет он качаться и кружиться, Угасая в скользкой тишине. Русский лед в бездарном мраке тает, Тает русский воздух. Все пройдет. Однокрылой птицей отлетает Сердце в безнадежный небосвод. 1933 «Воскреснет тот, кто умер, а для нас…»
Воскреснет тот, кто умер, а для нас Недопустимо воскресенье: Мы платим вечностью за каждый час, За полужизнь, за полутленье. Бежали мы. Валы родных морей, Как матери, нас провожали, Пока слепые кормы кораблей В чужие страны уплывали. Мы сыновья огня, и нам темно В краю, где все огни остыли, И сердце наше помнит лишь одно Опустошительное — были. 1933 Война («Когда она придет и мы, толпой…»)
Когда она придет и мы, толпой, Как смерды, раболепствуя и ластясь, Презрим во имя родины чужой Родной земли земное счастье, О как тогда, наперекор стыду, Позором мишуры и славы черной Мы будем чваниться — на поводу У нашей ненависти вздорной. 1933 «Синий ветер над темным заливом…»
Синий ветер над темным заливом, Бьются волны о красный песок, И табун облаков белогривый Улетает туда — на восток. Кто бы думал, что годы скитаний Никогда не окончатся, — нет, — Что в чужом и пустом океане Затеряется огненный след, Что отчалив от дымной отчизны, Нам обратно путей не найти, Что страшнее и смерти и жизни Бесполезно гореть и цвести. 1934 Стихи о России (1–5)
1. «В огромном пространстве разлуки…»
В огромном пространстве разлуки, Огромном — без края и дна — Сгорают летящие звуки И цепкая жжет тишина. Вот так вот — в полуденном зное Над маками, в огненной ржи Взлетают в пространство пустое И падают камнем стрижи. И все же сквозь поле молчанья, В белесой и злой тишине, Я слышу родное дыханье И голос, приснившийся мне. 2. «Ты там живешь — в чужой стране…»
Ты там живешь — в чужой стране, Тебя клеймят чужие руки, Но по ночам ты снишься мне Сквозь дым и прах земной разлуки. Тобою дышит тишина, Тобою небо просветлело, Но ты не мне обручена: Мы только призраки без тела. Чуть шелестит бессонный лес, В степи кочует ветер темный, И край разорванных небес Зажег во тьме закат огромный, И желтый луч скользит змеей Над каменной оградой сада… Душа озарена тобой… О нет, мне ничего не надо! Мир без тебя суров и пуст, Сон без тебя, — но нет, мне снится Огонь твоих прозрачных уст И синих глаз твоих зарницы. 3. «Меж нами — просторные версты…»
Меж нами — просторные версты, Гудки паровозов, леса, Но те же над нами простерты Ночные, без звезд, небеса. Меж нами житейских волнений Вседневная, плоская страсть, Но наших бездымных горений Незыблема светлая власть. И чем недоступней свиданье, Чем жизнь и грубее и злей, Тем ярче и слаще слиянье Беззвучных и тайных огней. 4. «В моем окне опять струится…»
В моем окне опять струится И ластится ночная мгла, Опять меня ночная птица Коснулась краешком крыла. Неуловимо все и бренно. Пройдут еще века, века, Но ты, как прежде, незабвенна, Но ты, как прежде, далека. Тебя я к жизни не ревную И только свято берегу Твою прозрачную, земную Тень на растаявшем снегу. Что может быть еще нетленней, Что может быть еще нежней, Для чуждых взоров сокровенней И для моей любви больней? Иному сердцу нет пощады, Иной любви свершенья нет. Опять горит в деревьях сада Тобою занесенный свет. 5. «Я вышел в холодное поле…»
Я вышел в холодное поле. Змеилась в траве колея. На что мне бесцельная воля, Безлюбая воля моя? Не мне полевыми цветами Идти за тобою, не мне. Тревожно закатное пламя Сияет в глухой вышине. И только вдоль жизни и смерти Твой голос прозрачный звенит, Как белая ласточка чертит, В огне, не сгорая, горит. 1934 «Что ж делать? Фабричное небо…»[13]
…На голос невидимой пери… М. Лермонтов
Что ж делать? Фабричное небо, Твоя пролетарская стать, Поля без надежды и хлеба, Что ж делать, — не будем мечтать. Вдоль пыльной и желтой дороги Протянутся скоро возы Навстречу японской тревоге, Сквозь пламя сибирской грозы. Но там, на краю океана, Твою обнаженную грудь Холодные волны тумана Не смогут теперь захлестнуть. И ты сквозь таежное пламя, Сквозь вьюгу сибирской зимы Воздвигнешь кровавое знамя И новые стены тюрьмы. И все же, как жить нам и верить, И как без тебя нам гореть? На голос невидимой пери Мы тоже придем — умереть. 1934 «И дюны, И дождь и тяжелый…»
И дюны, И дождь и тяжелый Развернутый ветром прибой, И запах тревоги веселой Над нашей юдольной землей, И низкие, желтые тучи, И рыжие сосны, и вновь Мне снится мой север дремучий И жжет запоздавшая кровь. Россия, как ночь, надо мною Развернутым флагом легла, — Бессмертной и черной звездою Сияет пронзенная мгла. О Господи, — желтые дюны, Балтийское море, прибой И ветер всемирной коммуны Над нашей юдольной землей. 1934 «Чем туже глухая неволя…»
Чем туже глухая неволя, Чем горше и жестче земля, Тем ярче суровая доля, Бессмертная доля твоя. Я вижу грядущие войны И зарево долгой борьбы: И знаю — мы будем достойны России и русской судьбы. В дыму разъяренных пожарищ, На тающий падая наст, Последний погибнет товарищ, Но родину он не предаст. И вновь над высокой осокой, Влекомые новой весной, Душа за душой издалека, Как птицы, вернутся домой. 1935 «Сильней забвения далекий голос твой…»
Сильней забвения далекий голос твой. Пускай я слов не различаю, Но ты во мне, но ты со мной. Я без тебя себя не понимаю. Вот медленно в открытое окно Вливается чужой, тяжелый воздух. Мне неприютно и темно, Мне без тебя и смерть не отдых. Я вижу там, в окне, осенний сад. Тяжелый дуб, махая ржавой веткой, Вдоль по опушке гонит листопад, И дождь идет — настойчивый и едкий. Шестнадцать лет — полжизни без тебя. Сейчас я встану и окно закрою И вновь уйду, уйду в себя Лишь для того, чтоб встретиться с тобою. В неуязвимой тишине, Как бабочки, взлетают звуки. На миг один приснится мне, Что нет ее — и не было — и не было — разлуки. 1936 «Все та же ты. О нет, не изменила…»
Все та же ты. О нет, не изменила Ты облик свой. Ты плакала, металась, ворожила Во мгле ночной. Ты строила и лагеря и тюрьмы, И города, И проходили, тягостны и бурны, Года, года. И вот теперь в тайге сквозь дым заводов, Сквозь мглу и смерть Встает никем не узнанной свободы Святая твердь. Над головой твоей горит сиянье, Звезда звенит… Моя любовь, мое очарованье, Мой плащ, мой щит. Напоены поля родною кровью, Нежней росы, И вот уже над побежденной новью Шумят овсы. Над заводью, над волнами осоки, Пугая тень, Встает великолепный и высокий, Широкий день. Звенят кузнечики. Над желтой степью Летит туман. Прикован я к тебе незримой цепью, Крутой курган. Из-под тумана выплыли озера И вновь блестят, И полон отраженного простора Их ясный взгляд. А там, на севере, шумит лесная Глухая речь, И все горит огонь, не догорая, Смолистых свеч. Гляжусь в тебя, но досыта, я знаю, Не нагляжусь, — Моя далекая, моя родная Земная Русь. Цветут весной бескрестные могилы В тайге глухой. Но если ты, — о нет, не изменила Ты облик свой. 1936 «Все то, что было доблестью и славой…»
Все то, что было доблестью и славой, Что было солнцем средь суровой тьмы, Что нам казалось ясностью кровавой, Что мы жалели и любили мы, — Теперь неправедно и лживо. В часы моей бессонницы глухой Воспоминанье тенью суетливой Кривляется, как шут, передо мной, И на стене, меж выцветших обоев, Меж поцарапанных сухих цветов, Сияет небо темно-голубое, Всплывает очерк милых берегов, И желтых дюн, лесов и гор Кавказа Чуть зримая проходит череда. Но я молчу, как воскрешенный Лазарь. Ночь непрорубна. Жизнь, как ночь, тверда. И чем протяжнее ночное бденье, Чем одиночество ночное злей, Тем для меня неумолимее виденье Твоих обезображенных полей. Что мне теперь моя родная нива И маками заросшая межа? Не верю я — все лживо, лживо, лживо, И ты, отечество, — лишь прах и ржа. Прости меня. Я знаю, ты — прекрасно. Мне тяжело неверие мое. Горит на знамени кроваво-красном Нерукотворное лицо Твое. 1936 Последний день в Батуме (15 марта 1921 г.)
Когда голодный и бесцельный день — Еще один, — погаснув, распылится И в тишине земная дребедень, Дневная суета угомонится, И, закрывая низкий небосвод, Всплывет туман темно-лиловый, И ночь ко мне вплотную подойдет И руку мне пожмет рукой свинцовой, — На миг один блеснет средь голых туч, Как тень уже умершего заката, Пронзительный, неуловимый луч, Мелькнет и вновь исчезнет без возврата. Я помню мглу и заснежённых гор Застывшие, мучительные складки, И моря Черного взволнованный простор, И дымный жар кавказской лихорадки, И бухты серую, холодную дугу, Далекий шум прибоя, берег мелкий, И там, на темном, смутном берегу Упругий звук последней перестрелки. И помню я, как между низких туч — Иль, может быть, теперь мне это снится — Мечом багровым просиявший луч Мелькнул прощальной русскою зарницей. 1936 Гибель Атлантиды («Крылатое море взлетало, крича…»)
Крылатое море взлетало, крича, Воздушные рушились кариатиды, И брызги, упав, как на луг саранча, Съедали холмы и поля Атлантиды. Лиловой воронкою водоворот Затягивал низко нависшие тучи. На самое дно оседал небосвод, На спину тяжелые волны навьючив. Огромные рыбы врывались в дома, Влача за собою, как невод, молчанье. Вздымалась и встала, качаясь, тюрьма, Отрезав от мира звезду мирозданья. Я знаю, здесь та же подводная мгла, Здесь та же глухая струится стихия. Не выживу я, если ты умерла, Моя Атлантида — Россия. 1930-е «От волчьих берегов моей отчизны…»
От волчьих берегов моей отчизны, От ледяных и огненных полей Вздымается жестокий ветер жизни, И жесткий вихрь час от часу сильней. Но бедный слух — он жизни той не слышит, Весь мир наполнен черной глухотой. Ночь страшно глубока, и свет не дышит, И сон и смерть — в сожительстве со мной. 1930-е ИЗ СБОРНИКА «НА РУБЕЖЕ» (1947)
«С утра стоял туман. Сквозь нежный полог…»
С утра стоял туман. Сквозь нежный полог, Сквозь мглистый блеск струился мир земной, И в небе солнца огненный осколок Всплывал, как сновиденье, надо мной. И только к вечеру, перед закатом, Разорвалась оранжевая мгла, И в небе, острым пламенем объятом, Немая глубь, пылая, расцвела. И стало все прозрачнее и чище, Как будто в первый раз душа моя Сквозь ярь и дым природы нищей Родимые увидела края. Да, так — я создал много мертвых песен, Меня земные звали голоса, И был туман печален и чудесен, И сердцу непонятны небеса. Теперь скупее речь моя глухая: Я жду, вот-вот проглянет синева, И в первый раз взлетят, не умирая, Как птицы, — озаренные слова. 1937 Учитель
Он говорил: «Учись бесстрастью, И слух и зренье умертви, Не доверяй земному счастью И человеческой любви. Добро и зло неотделимы И неразлучны — ночь и день — Ведь даже смерть — лишь призрак дыма, Гонимая ветрами тень. Свободы нет и нет смиренья, — Чего бы ни коснулся ты, От первого прикосновенья Растают зыбкие черты». Он говорил. Горела тускло Суровых глаз голубизна, — Так дремлет ночь в пространстве узком Полуприкрытого окна. И были точные движенья Его пергаментной руки Полны холодного томленья И утомительной тоски. Он говорил: «Земной природы Я темные слова постиг, Я вчитывался годы, годы В страницы первобытных книг. Весь мир лежит, как мертвый камень. Он мохом и травой оброс. Давно потух прекрасный пламень Его невыплаканных слез. На дне угрюмых океанов, Меж стен зеленых ледников, В тени гранитных великанов И в завывании ветров Я правды не нашел. Все ложно, Во всем давно душа мертва, Все беспощадно, все ничтожно, И слова нет, а есть слова». Он говорил. Не умолкая, Текла мучительная речь. Металась мошкара ночная Вокруг огня усталых свеч. Слепого ветра дуновенье Покачивало огоньки, И на стене, как привиденье, Взлетала тень его руки. Он говорил: «Высоким словом Сердца людские не прожечь: Для них понятнее оковы И палача спокойный меч. Для них свобода — преступленье, Для них спасение — острог, Их рабское воображенье Для них спокойствия залог. Покинул я земные веси И торжища, и города, Забыл я звуки бедных песен, Детей упорного труда. Вдали безрадостного шума И торопливой суеты Я обратил мой ум угрюмый К сиянью Божьей высоты. И, усмиряя дух железный, Я в тайны грозные проник: Не человеческий, а звездный Во мгле я изучил язык. Мне стали внятны звуки рая, Огни ликующих светил, Мой слух расширенный лаская, Меня певучий луч пронзил. Земная отошла тревога, И в блеске огненных зарниц Перед пустым престолом Бога Душа моя простерлась ниц. И с глаз упал туман желанный, Во мгле растаяло тепло, Как будто демон бездыханный Раскрыл холодное крыло. И понял я, что рок бесцелен, Что смертен даже райский свет, Что как бы ни был беспределен Огромный мир, — в нем правды нет». Он замолчал, и беспощадно, Невыразимо жестока, Легла, как тень, на мир громадный Его холодная рука. И вдруг мучительно и тонко, Как сквозь тяжелый полог сна, Раздался слабый плач ребенка, И раскололась тишина. И вновь из хаоса и праха Возникла бедная юдоль. Я понял — для любви не плаха, А щит — мучительная боль. Душа расплавлена страданьем, И целый мир в слезе одной Горит немеркнущим сияньем, Божественною глубиной. 1937 «…Снега, снега. С огромной далью…»
…Снега, снега. С огромной далью Огромный слился небосвод. Покрытые зеленой сталью, Уснули струи мертвых вод. Горбатые застыли льдины. Уступы исполинских скал Суровый ветер обыскал И взгромоздил — вверху — лавины. Один неосторожный звук, Родившийся из ниоткуда — И вот снегов тяжелых груда Дрожит и рушится, и вдруг, Подобно вихрю, возникает Взметенный к небу белый прах, И человека обнимает, Как брата брат, — бессильный страх. НА БЕРЕГУ МОРЯ (1–6)
1. «Касаясь поверхности моря…»
Касаясь поверхности моря, Рождает невидимый луч В певучем небесном просторе Громады лиловые туч. Их ветер качает и носит, Пока в полумраке ночном Их холод смертельный не сбросит В родную стихию — дождем. Вот к первоначальным истокам Строка за строкою летит, И облако в небе высоком Последнею песней звенит. 2. «На камнях разостланы сети…»
На камнях разостланы сети. Их после работы ночной Ласкает лазоревый ветер Прозрачной и теплой рукой. Они волочилися по дну, Сжимали широкий изгиб, Ловили в пустыне подводной Легко ускользающих рыб. О Боже, из дальнего неба Закинь утомленную сеть — Я сам в твой разорванный невод, Я сам приплыву — умереть. 3. «В просторе, над бездной морскою…»
В просторе, над бездной морскою, Где берег песчаный далек, Волна повстречалась с волною И белый родился цветок. Но вот, утомившись игрою, В подарок далекой земле Уносит волна за волною Цветок, просиявший во мгле. Душа надышалась простором, И волны в назначенный срок, Как пену, рожденную морем, Выносят ее на песок. 4. «Большим полнолунным отливом…»
Большим полнолунным отливом Открыт темно-рыжий утес. Струятся по слипшейся гриве Соленые капельки слез. Он видит, свидетель случайный Друг другу враждебных миров, Подводные темные тайны И дым голубых облаков. Я знаю, высокие волны Сомкнуться опять надо мной, И снова, безмолвием полный, Наступит подводный покой. 5. «Сухие, колючие травы…»
Сухие, колючие травы Зарылись в горючий песок. Качает их ветер шершавый И сушит густеющий сок. И, жаждой смертельною полны, Засохшие стебли глядят На дальние, нежные волны, На тающий в море закат. От жизни душа оскудела, Все гуще тяжелая кровь, И молча холодное тело Глядит на земную любовь. 6. «Все ярче закатное знамя…»
Все ярче закатное знамя, И яростнее небеса, И в море, как рыжее пламя, Рыбачьи горят паруса. Но солнце уснет в океане, Пылающий день догорит, Зажжется на черном кургане Усеянный звездами щит. По морю людского молчанья, Как тени слепых парусов, Полны неземного страданья, Проносятся призраки слов. 1937 Из цикла «ИНЕЙ В ЛЕСУ»
[1]. «В лесу пронзительней и чище осень…»
В лесу пронзительней и чище осень, Отчетливей и выше тишина. Вдоль просеки, на корни рыжих сосен Холодная ложится седина. Чуть тронешь нежные кристаллы, Как их уж нет, и влажный ловит взор Несмятых мхов зеленые кораллы И рыжих листьев спутанный узор. На острие иглы, как жидкий пламень, Плененная сияет высота: Живой росы темно-зеленый камень Над чашечкой засохшего листа. Лесной ручей чуть тронут льдом и снегом. Он жив еще, но он уже молчит. Его волна уже не бьет с разбега В береговой покатый малахит. Осенний лес. В тени не тает иней. Вдоль по земле крадется белый сон. Вот, как перо на коврик темно-синий, Упало облачко на небосклон. Укрывшись от зимы под лед хрустальный, Как теплый ключ, струится жизнь моя. Полна прозрачности первоначальной Ее незамутневшая струя. Сильнее времени дыханье духа. Под инеем, в кораллах нежных мхов, Неуловимо для земного слуха Проснулась музыка стихов. [3]. «Туман прижат к земле ночным морозом…»
Туман прижат к земле ночным морозом. С утра стал каменным холодный мир. Еще вчера он был покорен грозам, Сегодня он — спокойствие и мир. Но только солнце выйдет из-за леса И в белый мох вонзится желтый луч, Как иней облаком взлетит белесым На кладбище родное нежных туч. Потухнет свет, зимою станет осень, Сольются с голым полем небеса, И лишь останется на иглах сосен Его окаменевшая роса. Чешуйчатое море палых листьев И островки еще зеленых трав, Их озаряет дымно-бархатистый Воды и воздуха чудесный сплав. Когда окончится мое существованье И я уйду под сень вечерних снов, Ты сохрани, снежок, воспоминанья, Минутные кристаллы этих слов. [4]. «Тяжелый ветер по небу гуляет…»
Тяжелый ветер по небу гуляет, И лес стоит, как тень большого сна. Меж голыми стволами засыплет И все заснуть не может тишина. Слетка колышутся раскинутые ветки, И гаснет луч и вновь во мгле горит И мертвых листьев радужные сетки С бессмысленным упрямством шевелит. Им больше не гореть зелеными огнями В колеблющемся облаке ветвей, Они лежат шуршащими тенями Меж черными сплетеньями корней. Душа листа уже рассталась с телом. Она глядит оттуда, с дымной высоты, Как застилает снег смертельно-белый Родного леса мертвые черты. 1938 Из цикла «КОЛОДЕЦ В СТЕПИ»
[3]. «Рассвета нет — над близорукой далью…»
Рассвета нет — над близорукой далью Бессмертный снег струится и шуршит, И мир, покрытый бархатной печалью, Без просыпу, как зверь в берлоге, спит. Жизнь отошла. Когда она вернется? Вдали, в снегах, до дна обледенев, Как труп, оскалил мертвый сруб колодца Свой сине-черный и беззвучный зев. Под белым бархатом успокоенья Душе привольно и спокойно спать. Что может быть нежней оцепененья, Что может быть прекраснее — не знать. Из цикла «ПРИГОРОД»
[3]. Лисица в клетке («Меж голых стен и пригородной грязи…»)
Меж голых стен и пригородной грязи Ограда окружила лысый сквер, Но корпус фабрики под струпьями проказы Неумолимо строг, непоправимо сер. От пролетающей лиловой тучи По черепичным крышам скачет тень. Вдоль изгороди, ржавой и колючей, Цветет усталая и пыльная сирень. Меж голых стен, в углу пустого сквера, Большая клеть и детский острый смех, И пленная лисица рыже-серый О прутья клетки обдирает мех. О как пронзительно, как беспощадно Горят ее холодные глаза, Как отразилась в них мучительно и жадно, Сквозь облака прорвавшись, бирюза! 1940 «Струистый воздух полон желтым зноем…»
Струистый воздух полон желтым зноем, Над океаном облака горят. Вполголоса с разгневанным прибоем Больные камни глухо говорят. В пустое бормотанье не вступая, До дна отливом волн обнажена, Стоит утеса глыба вековая В объятиях полуденного сна. Еще светлеет в вымоине черной Прозрачное пятно морской воды, Но скоро зной, тяжелый и упорный, Сотрет прилива влажные следы. И в глубине, между гранитных складок, Как белый притаившийся цветок, Рождается пленительный осадок, Соленый кристаллический снежок. Все испаряется, все исчезает, Уходит жизнь в небесную юдоль, — На дне любви чуть зримо оседает Рожденная тяжелым зноем боль. 1940 «Встает темно-рыжий, большой и тяжелый…»
Встает темно-рыжий, большой и тяжелый, Похожий на зверя, безветренный день. На брошенной пахоте, пыльной и голой, В глубокие борозды прячется тень. У самой опушки, в кустах ежевики Упрямо стоит засыхающий дуб, И плющ, извиваясь, зеленоязыкий Прижался к стволу миллионами губ. Сквозь жадную зелень тяжелые сучья В огромное небо, прощаясь, глядят, И в небе далеком угрюмые тучи, Как мертвые листья, бесцельно летят. Вокруг меня жизнь не моя прорастает. Бескрылые тучи летят надо мной. Мне душно. Что будет со мною, кто знает, За тридцать седьмой роковою чертой? 1937–1940 «Все кончено. Густой, тяжелый океан…»
Все кончено. Густой, тяжелый океан Морщинистые волны на песок бросает, Как старый шулер, как зарвавшийся игрок, С бессмысленным упорством, с горечью и болью. За желтым гребнем дюн над вымершей юдолью Дымит потухших туч разорванный венок, И над притихшею землею поднимает Седую голову взъерошенный туман. Да, страшен океан, да, жизнь непоправима. Как черное бревно, лежит передо мной Ее тяжелый ствол, крестом раскинув ветки, И муравьи снуют в извилинах коры. Кусты бегут по склону сломанной горы, Темнеет серый воздух, яростный и едкий, И вдалеке ветрами вздыбленный прибой Грохочет и кричит в тоске невыразимой. 1940 «Рыжие иглы и теплые пятна елового моха…»
Рыжие иглы и теплые пятна елового моха, И лишаев кружева — Пусть города погибают, пусть рушится наша эпоха, Здесь — зеленеет трава. Ветер разносит над серыми дюнами грохот прилива Кружатся чайки, как снег. В небе с востока, гряда за грядою, идут молчаливо Тучи на черный ночлег. Руки мои не запачканы порохом битвы и кровью. Сердце полно тишины. Гладят ладони с огромной, с печальной, с последней любовью Ствол темно-рыжей сосны. 1940 «Шумит вдали прилив усталый…»
Шумит вдали прилив усталый И этот рокот роковой Во мгле шагает одичалой, Как неусыпный часовой. Неутомимо, неустанно Разносится из часу в час Погибших волн глухой, гортанный, Неумолкающий рассказ. Земля качается и стонет, Горит; как в проруби, звезда, За тучей тучу ветер гонит Из ниоткуда в никуда. Беззвучно гнутся сосны долу, Неслышно вьется ветер злой, — Все покрывает гул тяжелый, Как будто спаянный со мной. И где б я ни был, я повсюду Несу в себе холодный шум, Явившийся из ниоткуда С приливом и отливом дум. 1940 «На росистой земле удлиненная тень…»
На росистой земле удлиненная тень, — Это сердце мое все расстаться не может С утомленной землей, и измученный день, Уходящий, — его, как и прежде, тревожит. Скоро солнце коснется заветной черты, Скоро вечер раскроет тяжелые листья, От дыханья ночного не звезды — цветы — Станут в небе огромном еще серебристей. С наслажденьем я жадной коснусь тишины — Да, там даже кузнечиков нет и в помине, — Как сухие стрекозы встревожатся сны, И любовь затвердеет и сердце остынет. Да, но все же я весь никогда не усну: Там, где нашей вселенной ночная основа, Сквозь петлистые корни и сквозь тишину Прорастет ослепленное радостью слово. 1945 «Безмолвно тяжелела в проруби вода…»
Безмолвно тяжелела в проруби вода И водяному Богу не молилась, Но вот далекая, морозная звезда В холодном шелке отразилась. Вода приветствовала белую звезду Чуть слышным вздохом и чуть слышным плеском, И вспыхнул изнутри родившийся во льду Ответный свет — темно-зеленым блеском. И в новом мире — изумрудно-голубом Привычные исчезли изваянья, И все подернулось, — не думай, нет, не сном, Не льдом, а ясным, как огонь, сияньем. Душа была темна, все строже и тесней Ее сжимали жадные морозы, Когда, как в зеркале, вдруг отразились в ней Раскаянья сияющие слезы. «Прославим жизнь — ее сухую горечь…»
Прославим жизнь — ее сухую горечь, Ее томительную власть. Прославим жизнь и женственного моря Всепоглощающую страсть. Холодный воздух губы жжет и режет, И в радуге соленых брызг Гремит прибоя вой и камней скрежет, И ветра исступленный визг. Прославим жизнь, ее завет железный, Ее испытанный язык: В пустыне аравийской ночью звездной Чуть слышно плещущий родник. В часы, когда для боли нет исхода И лицемерно смерть молчит, И лживою становится свобода — Она твой меч, она твой щит. Прославим жизнь, — чем наши дни короче, Чем явственней ее конец, Тем с большим мужеством грядущей ночью Мы встретим отдых наконец. 1946 «Две колеи проселочной дороги…»[14]
О.А.
Две колеи проселочной дороги, Две неразлучные сестры С трудом всползают на откос отлогий Как бы приснившейся горы. Но вот, когда достигнем мы вершины И нам захочется взглянуть На милые дома родной долины, На пройденный по склону путь, Мы вдруг поймем с печальным изумленьем, Что кряж остался позади, Что нет возврата к прежним обольщеньям, Что ночь сгущается в груди. О, в этот день не будем малодушны: Вечерний мир еще нежней, Еще прекраснее, еще воздушней Сиянье розовых теней. 1947 ИЗ СБОРНИКА «ЗЕМЛЯ» (1948)
«Ручей струится по камням…»
Ручей струится по камням. Раздвинув ивы и ольшаник, К его серебряным лучам Склонился утомленный странник. Как бабочку, лист золотой Палящий ветер вьет и гонит, И стынут в неге ключевой Разгоряченные ладони. Как различить — кастальский ключ Иль ключ забвенья пред тобою? И здесь и там летучий луч Равно сливается с волною. Но если по ошибке ты Напьешься серебром забвенья, — Да будут ясны и чисты Твои посмертные виденья. Но и не помня о земле, Забыв и радость и потери, Ты все ж в потусторонней мгле Останешься земному верен. Так на земле, средь суеты, В минуты счастья или муки, Не слыша, все же слышишь ты Летящие из пустоты Испепеляющие звуки. 1947
