Осколок подводного мира, Прозрачный, серебряный шар. Какая у рыб непонятная лира! Как непохожа на нашу душа! Ты плавные видишь движенья, Магический блеск чешуи, Ты слышишь подводное пенье, Обаянье холодной струи, И с ритмом беззвучным встречаясь, С дыханьем неслышной строки, Ты чувствуешь, как за плечами Золотые растут плавники. Благовещенье («Две черные кисточки на острые уши…»)[20]
Х. Кафьяну
Две черные кисточки на острые уши Для красоты прикрепив, Молится белка на лесной опушке, Как на паперти, — лапки сложив. День благовещенья сегодня, быть может, Первой сосулькой ее озарил, Быть может, слетел к ней посланец Божий, Некий беличий Гавриил. В знак того, что случится, что будет, Уронила сорока перо: И когда-нибудь Бельчонок начнет проповедовать людям Недоступное людям добро. 1963 «Золотое брюшко прикрепив к паутине под крышей…»[21]
L’araignee du jour — amour
Золотое брюшко прикрепив к паутине под крышей, Качался паук на тонком и звонком луче, А лучик другой — мне казалось, он дышит И поет у меня на плече. В мире много таинственно радостных звуков. Я их слышу, когда ты положишь на плечи мои Твои загорелые руки, Многозвучные руки твои. Ты помнишь — огромное солнце пылало, Твоя золотая дрожала рука, И лучи — всем спектром звенящие жала — Пронзали расплавленные облака. Любимые волосы звенели скрипичным оркестром — Что ни волос, то новый светящийся звук, И в ладонь — точно там для него уготовано место, — Как первая скрипка, спускался паук. 1963 «Все больше тяжести…»[22]
Пусти меня, отдай меня, Воронеж… О. Мандельштам
Все больше тяжести, Все меньше нежности… Где ты, бродяжество? И в мире вражеском Все — уже узкого, Все меньше русского, И слово стиснуто, И горло сдавлено, И тот — неистовый, — В веках поставленный, Меня невинного, Меня в Воронеже… Господь, прости меня, Его — но можешь ли? О где же он, Тот Антигонин жест — Землей и глиною, Меня невинного, Меня в Воронеже… 1958 «Ваш непоставленный памятник…»[23]
А.А. Ахматовой
Ваш непоставленный памятник… Перед ним — без конца плакатов и криков — Пройдут правдолюбцы, лжецы, равнодушные странники, Пройдет вся Россия — от мала и до велика. Ложь и забвенье — предательства хуже. Забвенье и ложь не лечат в больнице. Пусть сердце сожжет очистительный ужас, Из пепла оно возродится. Анна Ахматова! Ваши стихи — это совесть, Которая снова нас жжет и тревожит, И знаю — от Вашего скорбного слова Станут новые люди яснее и тверже. 1963 «Сочетанье согласных и гласных…»
Л. Мартынову
Сочетанье согласных и гласных — Кости и мускулы тела, Но тело мертво и безгласно, Пока его кровь не согрела. Подчиняется каждое слово Ритму незримого сердца, Чтоб смогло потускневшее олово Золотом вдруг согреться. О, зачатье стиха непорочно! Взлетает, как иволга, муза, Одевается магией строчка, И звенит оперенная музыка. Муравей этой музыкой дышит, Звуки на ниточку нижет, — А глухой утверждает — «не слышу!», А слепой заявляет — «не вижу!» Эти споры, поверь, никудышны. В ответ на стихи мои русские Муравей чуть заметно, чуть слышно Сигнализирует усиками. «Многословья не терпят ни жизнь, ни стихи…»
Многословья не терпят ни жизнь, ни стихи: От рифмы до рифмы, казалось бы, — версты, И, казалось бы, редко кричат петухи По ночам в полумраке разверстом. Но от крика до крика молчаньем полна В магическом однообразии ночи Вся бессмертная жизнь. От звена до звена Протянулась в безгласии истина строчек. Эту истину трудно, быть может, найти И не соблазниться мгновенным и броским. Только верную рифму наметив в пути, Ты не станешь чужим и пустым отголоском. 1966 «Поспешно дышит человек…»[24]
Океанским берегам свойственны полусуточные приливы.
Географический учебник.
Поспешно дышит человек, Взбежав на лестницу, догнав автобус, Иль опоздав и сдерживая злобу, — Свой он растрачивает век. На мелочь разменяв рубли Первоначально полноценной жизни, Он измеряет вечность дешевизной Им сходно купленной земли. Смотри, как дышит великан: Ему чужда дневная суматоха — За сутки только два огромных вздоха, И полон жизни океан. «Для сердца милей и утешней…»
Для сердца милей и утешней Поверить, что станешь — потом Простым, придорожным, а главное — здешним, Шершавым и теплым, родным лопухом. К чему они — райские кущи, Божественный Зевсов нектар? Струею дождя, к корневищу бегущей, Растенье уймет полуденый жар. Потом этот лист пригодится: Прижатый к ребячьей руке, Он крови поможет остановиться — Далекому внуку в доступном тебе далеке. «Незнакомый друг прошел совсем недавно…»
Незнакомый друг прошел совсем недавно, На широком поле проложил лыжню. До чего же с ходу подрубил он славно Снежную, большую простыню! Там, где крепко палки в белый снег врезались — Видно, друг — размашистый ходок, — Налитые тенью, синие медали Он оставил, за кружком кружок. Я бы наградил такой медалью синей Зайца, чтобы он спокойней жил. Белку, сбросившую с тонкой ветки иней, И ворону — тоже б наградил. Жалко мне, что эти легкие медали, Солнцем обожженные, сгорят: Было б славно, если б звери надевали Те медали на парад. «Дубовый пень, казалось, годы…»[25]
В. Сосинскому
Дубовый пень, казалось, годы Был сном смертельным одержим, И муравейник тоненькие своды Неспешно воздвигал над ним. Вокруг кроты свои сверлили норы, Одели черные его бока Лишайника прозрачные узоры, Похожие на пенки молока. Но вдруг — да, та весна была дождлива, И шорохом воды был полон лес, Когда на склоне скользкого обрыва, Как некий Лазарь, он воскрес. Он в небо выстрелил зеленой веткой, Такой непостижимо молодой, Что целый лес сквозь дождик редкий Залюбовался этой красотой! «От зноя вскрикнула роженица-сосна…»
От зноя вскрикнула роженица-сосна, И вот из шишки, из ее раскрытых створок На крылышках прозрачных семена Летят — между стволов затихнувшего бора. О нет, не всё заслужат жизнь и свет, Не всякое сквозь крепкий мох прорвется семя, Но тех, кто вырастет, на сотню лет Себе подвластным сделает земное время, То странное теченье вещества, Когда круги годов сосна упрямо множит, А человека — мысли и слова Своею прихотливой сменою тревожат. 1966 «Ты пробовал ли взвесить мрак ночной…»
Ты пробовал ли взвесить мрак ночной Иль тяжесть самой страшной мысли? Смотри: стоят весы перед тобой, Но неподвижно коромысло. Искусства ты не взвесишь никогда, Надолго скрыть его не сможешь, Ты невесомого его следа И завистью не уничтожишь. «Будь доверчив и ласков к словам…»[26]
Будь доверчив и ласков к словам: Поколенья их ложью питали И к рукам, как детей, прибирали, И волю давали рукам. Что ни слово — каким бы оно Ни казалось упрямым и грубым, Неприятным и злым — узкогубым, — Непочатой жизнью полно. Тем не менее будь начеку И свободы не дай браконьерам, Краснобаям, словам-лицемерам, Тихоням, проникшим в строку. Если скажешь «отечество», будь И внимателен, и осторожен: В этом слове, быть может, заложен Убийственный яд. Если суть Превосходного слова теперь Запеленута в ненависть к миру, — Береги драгоценную лиру И прежде, чем скажешь, — проверь! 1965,1966 Зеленый мох («Зеленый мох — но не хватает губ…»)[27]
Зеленый мох — но не хватает губ, Но не хватает рук его погладить. В его зеленый мир… Но не могу С собою, призрачным и слабым, сладить. К его шершавой, нежной плоти я Всем существом напрасно приникаю: Чужая смерть вошла, как яд, в меня, И я ее бегу, не принимаю. Чужая смерть, которой я бегу, С ее холодным и пустым бесстрастьем… О, все, что я еще сберечь могу, Я все отдам твоей зеленой власти, Прохладный мох. В непостижимый мир Твоей лесной, твоей всесильной жизни… Прими меня, прими, прими, прими И мне в лицо живой водою брызни! 1966 Ночной лес («Всей грудью ночь на лес легла…»)
Всей грудью ночь на лес легла. Ее дыханье стало внятным. Как будто черной ватой мгла Отдельные прикрыла пятна. И там, где угасал костер, Борясь с таинственной дремотой, Прохладную ладонь простер Невидимый и властный кто-то. Но вдруг случайный ветерок, И вспыхнул, розовый и зоркий, Сквозь тонкий пепел уголек, Заговорил скороговоркой О том, что холодно ему, Что он бессилен, что не может Преодолеть ночную тьму, Что жизнь моя его тревожит, Что я… Он вспыхнул и исчез. И медленно сквозь мглу ночную, Шурша листвой, незримый лес Ко мне приблизился вплотную. 1966 Душа («Душа — ее никак не взвесишь…»)
Душа — ее никак не взвесишь, И зорких пальцев поиск — ни к чему. Душа, похожая на отзвук дальней песни, Приникнет к сердцу твоему. Она в ответ на голос крови, И радуясь, и плача, и скорбя, Каким-нибудь одним внезапным словом Вдохнет земную жизнь в тебя, И легкие наполнит воздух, И ты коснешься горестной земли, И поведет тебя душа по звездам, Как водят капитаны корабли. Она сама — лишь только слово, Лишь сочетанье букв, но ей одной Обязана дыханьем наша совесть И жизнь осмысленной мечтой. 1966 «С какою грациозностью девичьей…»
С какою грациозностью девичьей Плывет детеныш-осьминог, — Но он уже охотник и добытчик, И полон жизненных тревог. Недаром даже у конька морского На тонкой мордочке — тоска, Как будто скорбью бытия земного Наполнена душа зверька. В отлив ребенок ходит человечий, И сквозь журчание воды Он различает звук подводной речи, Он видит странные следы Струящейся и непонятной жизни, Всего, что плачет и поет… И если вдруг волна лазурью брызнет, Он не поверит в блеск ее. 1966 «Опирается луч, отражаясь в снегу…»[28]
Опирается луч, отражаясь в снегу, И вершина горы поднимается выше. Притаились близ озера на берегу Небольших деревень черепичные крыши. Неуютно им здесь, в нарастающей мгле. Из глубоких морщин поднимается вечер, И в домах, навсегда прикрепленных к земле, Зажигаются окон трусливые свечи. День прошел, и уже наступает «вчера», И, как все, что минуло, становится тенью, — Но вершина горит, и большая гора Поднимается в небо последней ступенью, Великолепной опорой для шага туда, Где кончается власть нашей робкой природы, Где над красною кромкой закатного льда Не померкнут ночные лучистые своды. 1962 «Нет, дело не в том, что у каждой дороги…»
Нет, дело не в том, что у каждой дороги Бывает конец, что на круглой земле Чередуются радость с тоской и тревогой, Что посеянный гибнет от засухи хлеб: Все горе — в трусливой идее бессмертья, Поскольку бессмертья ты просишь себе. В этом грубом стремлении — жестокосердье, Непризнание жизни — и счастья и бед. Ты станешь бессмертным, а все, что ты любишь, Что трогал руками и трогал душой — И земля, и мученье, и милые губы, Все, что было вокруг и что стало тобой, — Истлеет, исчезнет, растает бесследно, И ты, в первобытной своей наготе, Только темную, первоначальную бедность Сохранишь — для кого и зачем? — в пустоте. 1966 Игольное ушко («С тревогой, радостью и нежностью…»)
С тревогой, радостью и нежностью Взгляни в глаза ребенка. Он Своею первобытной свежестью Еще как будто ослеплен. Еще совсем недавно видел он Мир перевернутым, таким, Что ни с какой земной обителью Тот мир не может быть сравним, Мир, где порхают только гласные, Где жадный ротик едока Хватает радостно и ласково Тугую ягодку соска, И где в его страну постельную, Туда, где жизнь его жива, Пушинками надколыбельными Слетают белые слова. Тот, кто запомнит эту музыку, Ушедшую далёко-далеко, Пройдет когда-нибудь сквозь узкое Стихов игольное ушко. 1966 Пастух («Когда последний облачный дракон…»)
Когда последний облачный дракон Поднялся с ложа, камни изголовья И северный, покрытый снегом склон Он оросил своей густою кровью. И выросли из снега и камней Малиновые перья, чешуею Покрылся красный снег, фонтан огней Взлетел изнемогающей струею. Драконье тело, скрытое в тени, Распалось и покрылось синей пылью, А в небе, как большие головни, Сгорели перепончатые крылья. Пастух стоял, на посох опершись, У ног его лежали две овчарки, И думал он о том, что вогнутая высь Красна, что солнце слишком ярко, Что завтра ветру быть и что пора В ущелье гнать усталую отару, Что мало дров и у костра Едва до полночи достанет жару… 1966 Провансальский городок («Как будто светом выметена площадь…»)
Как будто светом выметена площадь И улицы пустого городка. Чуть слышно воду плоскую полощет Фонтана серебристая рука. Нет никого, но, может быть, недавно Одетый солнцем человек прошел Или пройдет… Вдали стоит Засохшего платана мертвый ствол. Ни тени, ни пятна. Над тротуаром Струится марева белесый пар. Приподнят над землей горячим паром, По небу катится дневной пожар. Как мумия под золотою маской, Лежит облитый солнцем горб холма, Вот в день такой, когда сгорают краски, Ван Гог сошел с ума. 1966 После бессонницы («После бессонницы трудно мне выйти на волю…»)
После бессонницы трудно мне выйти на волю: Я в подсознание дверь приоткрыл, и теперь Я не знаю, как справлюсь с привычною ролью, Как сумею закрыть приоткрытую дверь. Я не помню уже, что я видел и слышал Средь расплывчатых пятен ночной глухоты. …Допускаю, что дождь барабанил по крыше И вдали, в подворотне, визжали коты. Иногда, — но реальность отчетливых звуков И в глаза просочившаяся темнота Отстранялись, — и вновь безголовая кукла Разрывала фату, и взвивалась фата. Наплывала кругами зеленая краска, Растекалась пятном на полу, и опять Меня кто-то из сна на мгновенье вытаскивал, И, скрипнув, поспешно смолкала кровать. …………………………………………………. Я на плечи поднял светлеющий камень За открытым окном наступившего дня. Я неверное тело потрогал руками, Я не знаю, я есть — или нет меня. 1966 Филин («Уплотнившийся воздух широким крылом…»)
Уплотнившийся воздух широким крылом, Как веслом, загребая, испуганный филин Оторвался от дерева, и оперенное зло Налетело на фары автомобиля. Он мелькнул, ослепленный лучами, и вот Всем взъерошенным телом ударилась птица В ветровое стекло. Оборвался полет Перед глазами сверкнувшей зарницей. Тормоза, — но уже на разбитом стекле Расползлась паутина слепого удара… …Он лежал, распластавшись на черной земле, Увенчан пернатой тиарой. Как был он прекрасен, посол темноты, В последнем полете разбившийся насмерть! В глазницах, похожих на злые цветы, Сколько было тоски, одиночества, страсти! ГРОЗА НАД МАШУКОМ (1–3)[29]
1. «Гроза над Машуком, и в черной катастрофе…»
Гроза над Машуком, и в черной катастрофе Столкнулись туч разорванные строфы, И молнии, полнеба светом озарив, Катились в грохоте внезапных рифм, Со всей природой связаны и слитны Кружились в воздухе осколки ритма, Но в мраке даже струи ливня не смогли Его, хотя б на миг, поднять с земли. 2. «Мартынов опустил граненый, длинный…»
Мартынов опустил граненый, длинный, Как будто совестью набрякший пистолет. Прощенья нет, спасенья нет и нет: Живым не выйдет он из той долины, — И сколько лет потом, слепой мертвец, Он будет вспоминать тот исступленный ливень И рваных молний розовые бивни, И не его, а только свой конец! 3. «Гудел и пел, как в улье, в смертном теле…»
Гудел и пел, как в улье, в смертном теле Несозданных стихов пчелиный рой В тот миг, когда навылет был прострелен Поэзии надвременный герой. В запекшуюся дырочку от пули Все вырвались стихи — под ливень, в мрак, — И стала с той поры огромным ульем Бессмертная кавказская гора. Прислушайся, о, сколько новых песен, О, сколько новых лермонтовских строк Слетят, как пчелы, к нам из поднебесья, Когда тому наступит тайный срок! 1966 Корень («Не ходит дерево. Оно…»)
Не ходит дерево. Оно Растет в том месте, где упало Покорное ветрам зерно. Здесь корня розовое жало Свой первый совершило труд. Меж скал, в таинственный сосуд Расщелины проник язык березы. Он влагу пьет, и возникает ствол, И кормят каменные слезы Того, кто в недрах их обрел. Березу солнечное пламя Зовет под купол голубой, И время нежными руками Ее подъемлет над землей, Но дереву добыть не просто Воды для жизни и для роста — Недаром облачком медали Шуршащие на ней растут. О, если б только люди знали Какой березе нужен труд, С каким упорством должен корень Раздвинуть скалы и в щели, Разъятой им на косогоре, Найти щепоточку земли. Какая сила в корне змеевидном, Какою волею завидной Он в поисках воды ведом! Неведомый водоискатель, Всю жизнь в земле, всю жизнь ползком — Березы ласковой создатель! 1966 «С вершины к вершине, по острым вершинам…»
С вершины к вершине, по острым вершинам, Над угольным лесом почти невесомо Полночное солнце скользит. Прозрачное облако огненным дымом Касается крыши уснувшего дома И церковь в Кижах серебрит. На севере, здесь, соловьев не бывает, Но явственней шелест и ласковый шорох: В бессонном болоте трава Цветет, точно рыбы, плеснув, возникают Над розовым озером в зыбких просторах Всплывающие острова. И белая ночь раздражающей негой Пронизана так, что душа поневоле С душою ночной заодно Трепещет и бьется, и дышит Онегой И хвойной настойкой, и небом, и полем, Языческим крепким вином, — Всем этим прекрасным и светлым наследством: Узором наличников, серою дранкой, Святым серебром куполов, Бессмертным, и ночью не гаснущим детством, Звенящим над росной грибною полянкой Славянскою музыкой слов… 1967 Афродита («Еще в невинности первоначальной…»)
Еще в невинности первоначальной Жила земля, еще морской простор Не изменял своей души хрустальной И бурь не знал, еще отроги гор С лучистым краем небосвода В одно сливала солнечная мгла, Когда нетерпеливая природа Тебя из легкой пены создала, И ты, как светлый взрыв очарованья, Священною одета наготой, — Морской воды и неба сочетанье — Возникла в раковине золотой. …И стала жизнью жизнь, гроза грозою, И молнией — огонь, и болью — свет, И стало нам доступно все земное И то, чему названья в мире нет. В тот грозный миг все то, что было скрыто, Открылось нам — и вот живет в крови Рожденное бессмертной Афродитой Слиянье ветра, боли и любви. 1967 «Беспамятному жить легко и просто…»[30]
Вновь не забудусь я: вполне упоевает Нас только первая любовь. Е. Баратынский
Беспамятному жить легко и просто: Его, как без грузила поплавок, Несет, несет до самого погоста Теченье иль случайный ветерок. И жизнь его не станет полновесной — Что ждать от «завтра», если нет «вчера»? Он не костер, он только дым древесный, Оторванный ветрами от костра. Нас память соком прежних дней питает И старит нас, и обновляет вновь Ведь сказано: вполне упоевает Нас только первая любовь. Ничто, ничто не должно быть забыто. Пускай вонзится в землю острие, И вдруг — из-под тяжелой глыбы быта — Забьет источник — наше бытие. 1967 «С тех пор, как вырубили лес…»[31]
С тех пор, как вырубили лес, И лишь по склонам гор растут дубы и кедры, Вода ушла во тьму, в ночные недра, Прочь от обугленных небес. От сухости стал хрупким воздух, Горчит насыщенная зноем тишина, И по ночам бездомная луна Стирает с неба злые звезды. Идти зверью на водопой — Куда? Давно иссяк последний омут, Лишь только сухокрылым насекомым Доступен этот желтый зной, Да паукам — они в колодцах Пустых свой серый занавес упрямо ткут, И сквозь него течет горячий жгут Лучей расплавленного солнца. На край надвинулась беда С тех дней, как срублены деревья-старожилы, И больше не течет в незримых жилах Святая кровь земли — вода. 1967 «Я рыл колодец, но ушла вода…»[32]
Я рыл колодец, но ушла вода глубоко вниз, под землю. Звонким ломом мне не пробить окаменелый пласт: давным-давно, в минувшие года, нагромоздились камни здесь, изломом гряды спускаясь вглубь. — Кто мне воздаст, — подумал я, — за долгий труд, за смелость тревожить землю? Вдруг у самых ног увидел я необычайный камень. Я поднял грубую окаменелость и разглядел на ней — помилуй Бог — крыло, похожее на тонкий пламень костра, когда огонь на краткий миг, оторван от углей, виясь, взлетает изогнутым, как желтый серп, крылом. И в то же время был похож на крик тот отпечаток. Кто же нынче знает, кричала как в безумии ночном прижатая к траве обвалом птица, когда огонь возник из-под земли и друг на друга шли войною горы? Кто может знать, что в мире совершится, на что мы наши судьбы обрекли, каким нас стронций одолеет мором, — но может быть, когда-нибудь, в веках, потомок мой найдет на грубом камне прозрачный отпечаток мысли той, которая сквозь мой предсмертный страх внезапным озарением пришла мне, и поразится этой красотой. 1967 «Нет даже на аптекарских весах…»
Нет даже на аптекарских весах Не взвесишь груз неблагородной мысли, Какою кибернетикой ни числи, Не вычислишь рожденный ею страх, Беспомощность перед самим собою. Как ни виляй и как ни лицемерь, Ты приоткрыл неосторожно дверь, Она теперь с тобой, теперь вас двое. Как книжный червь, она сверлит страницы Всех дел, всех книг твоих за томом том. Глядишь — и жизнь уже идет бочком От небылицы к новой небылице. 1969 «Стол, стул — предмет коротким звуком…»
Стол, стул — предмет коротким звуком Очерчен, как отточенным карандашом. Наш голос — он тому порука, Что мы искомый клад на дне земли найдем, Что будет крепкий дом построен, Что вырастут в лесу столетние дубы, Что мы пройдем по жизни с боем Не позади, а впереди своей судьбы, — Лишь только б помнить — слово зримо, И что не скрыть его, в тюрьме не устеречь, Что, как бы ни была гонима, Она всего непобедимей — наша речь! «Не изгнан был Адам из рая. Сам…»
Не изгнан был Адам из рая. Сам, Взяв за руку растерянную Еву, Оставил он родные полунебеса, Где Бог взрастил таинственное древо. Он стал участником добра и зла, И творческая сила обладанья Его возвысила, низвергла и сожгла, И рай померк — от первого лобзанья. А мы, неся наш первородный грех И смертных семь грехов, рожденных жизнью, Мы будем помнить, что сильнее всех Страданий, всей тоски о той отчизне — Туман, встающий утром над рекой, И запах скошенной травы над полем, Свиданье за плетнем и — Боже мой! — Мечта о том, что есть свобода воли… 1969 «Лучи, как частокол, повисли над землею…»
Лучи, как частокол, повисли над землею. Заострены их черные тела. Жизнь не прошла еще, она еще со мною, Как в оны дни, прозрачна и светла. Вокруг большого пня краснеет земляника, И львиный зев открыл свой желтый рот, И нежной змейкой проскользнула повилика, И капелькой лазурною цветет, И бабочка летит — лишь два неровных взмаха, И вот она садится на плечо. Как в оны дни, — за частоколом зла и страха Прикосновенье солнца горячо. Голубоватый воздух, — щит всего живого, — Наш мир от злых лучей оборони: Как нам дышать без легкого покрова Твоей струящейся брони! 1968 «Как человек, собака улыбнется…»
Как человек, собака улыбнется И заворчит — в своем собачьем сне; Тревожная осина встрепенется Под ветром в изумрудной вышине; Промеж себя беседуют дельфины, А Лермонтов увидел голос звезд — Все ясно в мироздании пустынном, Лишь человек не ясен и не прост. Лишь он один услышал сердцем время, Добро и зло разъял и снова слил, И мысль — нас возвышающее бремя — Во всех противоречьях сохранил. И вот теперь, один во всей вселенной, Сомненья страшным даром награжден, Как Прометей, и тленный и нетленный, Он к призраку бессмертья пригвожден. 1969 «Великолепно наше мирозданье!..»
Великолепно наше мирозданье! Нас от земли освободил строптивый ум. Казалось бы — прекрасно счастье узнаванья И суетливой жизни бесполезный шум. Но, наслаждаясь страшною свободой, Став брошенною ввысь, взлетевшею звездой, Лицом к лицу с им покоренною природой, Жилец земли останется самим собой. К летящему лучу не прислониться, Пространства не коснуться смертною рукой… Пусть лучше в доме скрипнет половица, И пусть в лесу запахнет сыростью грибной! 1969 «Дух насекомого земного…»[33]
Дух насекомого земного, Дух дерева и дух воды Понятней сердцу, чем основа Пространства и чем дух звезды. Цикады маленькое тело С родной природой заодно Века свое свершает дело, В звук превращается оно. Из предыстории, оттуда, Где жизнь впервые зацвела, Нас оглушающее чудо Цикада в лапках принесла. И вот, дрожа от напряженья, Пронзая звоном желтый зной, Она в порыве вдохновенья Как будто жертвует собой — И воздух ветром, солнцем, песней Летит вдоль дремлющих полей, И мир становится телесней И вдохновенней, и нежней. 1966 «Я никогда Акрополя не видел…»[34]
Я никогда Акрополя не видел, Не пил воды кастальскогоключа. Стоит, как часовой, у моего плеча Неопыта упрямая обида. Но все ж порой — легка, прозрачна, Мне видится та древняя земля, Где остов мраморного корабля Взметнул, как звук, дорические мачты, Где к мелким ссорам снисходили боги, В плену тщеславья и людских страстей, Где десять лет скитался Одиссей, То находил, то забывал дорогу… Все так… Но как мои виденья редки, Как мир воображенья тускл и слаб, Когда в излучине реки ветла С другой ветлой сплетает ветки, Когда ползет дорога по ухабам Моей земли, а снизу, из куста, Загадочна, угрюма и толста, Мне в душу смотрит каменная баба. «Был крут подъем. Ущелье с каждым шагом…»
Был крут подъем. Ущелье с каждым шагом Сильней сужалось. Белый ручеек, Стекавший между скал по дну оврага, Исчез, как будто изнемог. Казалась мне глухой, почти отвесной, В продолговатых трещинах стена, Возникшая передо мною. Тесной, Подвальной стала, тишина. Но, прирастая к камню гибким телом, Как плющ, сливаясь с ним, я лез и лез На этот злой, в тени обледенелый, Но все ж доступный мне отвес. Когда последним, яростным усильем Я бросил тело кверху, на уступ, Подумал я — невидимые крылья Меня, бескрылого, несут. Здесь, на ребристой, узенькой площадке, Я, зацепив кристалл, сорвал его. Крутясь, Он покатился в бездну и, украдкой Лицо лучами осветя, Исчез, растаял, как роса в тумане, В долину унеся спектральные цветы, — Природой отшлифованные грани, И вздох и выдох высоты. Внизу какой-нибудь веселый гений, Труда не знавший, живший без забот, Кристалл — о, даже не согнув колени, — На радость людям подберет. 1969 «Нельзя обжечь закатной багряницей…»
Нельзя обжечь закатной багряницей Простертых к небу рук; Нельзя к стихотворенью прислоняться Плечом, пока не пойман звук; Нельзя уму довериться душою: Он ловок и хитер; Не совладав с упрямой темнотою, Сгорает без следа костер, — Лишь то живет, над чем не властен разум, Что выше всех страстей, Что слепо подчиняется наказу Бессмертной совести твоей. 1969–1970 «То, да не то, и не к чему придраться…»
То, да не то, и не к чему придраться: О том, что думал, — все, казалось бы, сказал, Но все ж мертвы стихи, как будто на цепь Я их к бесплодному беззвучью приковал. Идешь вдоль прибранных могил погоста, Где сухо шелестят железные венки, И вдруг, глядишь — растет певучий хвостик Сквозь щель плиты — давно посеянной строки. Быть может, он средь сорняков и плевел Один единственный меня переживет, Наперекор беззвучию библейским древом, Плодонося слова, сквозь камни прорастет. 1969 «Кто нас рассудит — время и меня?..»[35]
Кто нас рассудит — время и меня? Я в нем плыву, как старый окунь: Дна не касается ступня, Став плавником, мой острый локоть На воду опирается слегка, А за моим незримым следом, Раскинув ячеи, издалека Уже ползет тяжелый бредень. Я временем дышу. Оно Здесь не косой, а грубой сетью Скребет мое родное дно. Оно течет, а я — в ответе, Я окунь, а оно — река. Мне трудно совладать со страхом, Я ненавижу рыбака, Забросившего смерть с размаху. Кто разогрел сковороду? Как знать мне, кто закинул невод, Какие боги в душном небе На завтрак свежей рыбы ждут? Судиться с временем, — но труден, Да просто невозможен этот суд: Не время мне, а я ему подсуден. 1969,1970
