Как хочется счастья! (сборник)

– Нет, во Владимире. А что? – Он посмотрел на меня подозрительно.

– Я просто так спросила. Я тоже училась не в Москве.

– А где?

Я назвала свой город, заранее зная, что эти сведения умалят меня в глазах моего собеседника.

Он сказал:

– Далековато. – И даже не стал уточнять, где именно это находится. Просто посмотрел на часы, давая понять, что он вообще-то занятой человек.

– Вообще-то, конечно, этот Маклаков дурак, – Егор Дмитрич этим определением как бы завершал наш разговор.

– Почему?

– Ну как почему? – Глава уже с явной скукой во взоре пожал плечами. – Надо же соображать. Он – единственный в школе мужчина среди учителей. Бабке – директрисе скоро семьдесят лет. Пора на пенсию. Был бы нормальным – и я бы его кандидатуру поддержал. С мужиками всегда проще договориться…

– А вы ним не пробовали поговорить?

– Да на фиг мне с ним таким разговаривать…

– Там в этой школе есть девочка очень талантливая. Администрация города могла бы ее как-нибудь поддержать?

– В каком это смысле? – На лице Егора Дмитрича проявилось неудовольствие.

– Ну, материально помочь ей во время учебы…

– У нас вон два новых детских дома в районе открылось. И я вам правду скажу, будет очень хорошо, если мне эту художественную школу удастся отстоять, потому что, если всерьез вмешаются третьи силы…

– Я потому к вам и приехала.

Он опять посмотрел на часы, и я сказала:

– У меня к вам последний вопрос. Насколько я поняла, Лидия Васильевна – одинокая женщина. А есть ли семья у настоятельницы? – Я прекрасно помнила, что по идее мужем Таисии должен быть бывший Лидкин жених.

Администратор скосил голову набок, точно курица, рассматривающая на земле червяка.

– Был у нее муж, но, как говорят в наших местах, «заскучал».

– Что это значит?

– Запил, говорят. Это было не здесь. В одном из запоев схватил, рассказывают, охотничье ружье, выбежал из дома в лес, да там и застрелился. – Он так беспомощно развел руками, мол, застрелился и застрелился, ничего не поделаешь. – А вы к нам надолго? Сегодня же назад? Или вас в гостиницу устроить?

– Лучше в гостиницу, – поблагодарила его я. – Мне еще придется сегодня долго работать.

– Устроим, не беспокойтесь.

Мы попрощались, я вышла. Странное чувство не покидало меня весь день, пока я слушала все рассказы. Кто я такая? Простая девчонка. А я ощущала себя будто выше всех этих людей, о которых мне говорили. Мне рассказывали о их судьбах и словно кто-то дал право мне если их не судить, то, по крайней мере, оценивать. Я, всего лишь журналистка на гонораре, должна написать об этих людях так, чтобы другие задумались над этой историей. Чтобы не осудили кого-то однозначно, а рассудили – как должно быть, как лучше…

– Гостиница вон там, на углу! – выскочила мне вслед секретарша. – Идите смело, я уже позвонила.

– Спасибо.

Она выскочила в светлой синтетической блузке, узкой юбке и домашних тапочках.

– А вы не знаете, после проколов часто бывает повторение гайморита?

– Нет, не часто, – заверила я и пошла в гостиницу.

Номер мне дали хороший. Я повалилась на постель. Где-то вдалеке раздалось коровье мычание и звон их шейных колокольчиков – наверное, стадо возвращалось с пастбища. Тут же, будто им вперепев, забили колокола церковной колокольни. Я поднесла к глазам мобильный телефон, нажала на кнопку. Попутно высветились дата и время. Уже шесть часов! Что теперь делает мой Вовка? Очень хотелось позвонить, но я не стала. Ноги после кроссовок нуждались в прохладной ванночке. Все, полежу еще несколько минут – и под душ. Потом зеленый чай – на тумбочке очень кстати оказался электрический чайник, а заварку я взяла из дома – и за работу. И все это время, пока я, отдыхая, думала о Тане и Вовке, о своей несостоявшейся свекрови, об Александре и редакторе отдела, в голове у меня параллельно крутились черная Таисия со своим застрелившимся мужем, ее страшные помощницы, Лидия Васильевна, Гога, которого я никогда не видела, и учитель астрономии, представляющийся мне с самодельным телескопом и томиком Платона, церковный двор с его сиротской оградой, привалившаяся к ней бродяжка в шерстяной шапке, коровы, идущие по домам в сопровождении маленького загорелого пастуха, похожего на моего водителя, и сам водитель с желтой кепкой в своем голубом «москвичонке», похожий почему-то на голубя. И не выходила из головы девочка, настоящий талант-бриллиант, требующий оправы. И свербила мысль, что даже если оправа в виде спонсорских денег и найдется, то будет это хорошо или плохо, если беленькая эта уже рослая девочка повторит судьбу Лидии Васильевны? А если не повторит, то кто тогда, как говорил мой дед, «перехватит эстафету»? И отчего-то, думая и вспоминая все это перевиденное за день, я все-таки чувствовала себя счастливой, что, выполнив задание, завтра уеду отсюда к своему сыну, к маленькой, съемной, но все-таки обжитой квартирке не где-нибудь, а в самой Москве. И ощущала в душе и радость, и сожаление, что сама я, видимо, не способна на тяготы, которые выносят в этом городке и директор школы Лидка-артистка, и «настоятельница» Таисия. И что, несмотря на Александра, на его мамочку, на свою не устроенную пока судьбу, я все равно уеду отсюда, чтобы поехать еще в разные-разные места, дальние дали. Но все равно из них буду возвращаться не сюда и даже не к себе домой, а в мою любимую, мою дорогую, шумную и неласковую, но милую столицу…

Танька прислала мне на телефон фотографии. Вовка и ее дочурка мирно ковыряют совками в песочнице.

«Целую вас всех!» – отстучала я.

В девятом часу я оделась и снова пошла к церкви. Ворота были открыты. Женщина в черном – какая-то новая, действительно страшноватая, которую я еще не видела, будто ждала меня у ограды. Ни слова не говоря, знаком она пригласила меня следовать за ней. Мы прошли и остановились перед низким строением в глубине двора, очень похожим на обыкновенный сарай, в котором хранят дрова.

– Матушка вас ждет, – сказала женщина и исчезла.

Я постучала в дощатую дверь и, не дожидаясь ответа, вошла. Внутри оказалось на удивление мило. Чем-то напоминало постоялый двор в русском стиле. Длинный сарай был разделен на отсеки, сообщающиеся при помощи коридора, так что, проходя, можно было видеть, что находится в крошечных комнатушках. А комнатушки получились действительно крошечные. Окна имелись далеко не везде, царил полумрак, но видно было, что в келейках стоят узкие чистенькие кроватки, застеленные легкими одеялами, возле каждой кроватки разместились тумбочка и деревянный старый стул. Мебель была выкрашена в молочный белый цвет. Все это напомнило мне игрушечный кукольный дом, и если убрать разборную пластмассовую крышу, можно разглядеть, что в каждой комнатке живет своя кукла. Их комнатки различались. Одна была заставлена букетами пестрых искусственных цветов. В другой – над кроваткой в рамочках висело множество фотографий. Еще в одной я заметила разноцветные вышивки на стене и симпатичное яркое лоскутное одеяло. А в самом торце сарая был устроен кабинет. Здесь обнаружились единственный на все помещение старинный буфет, самовар, а также этажерка и письменный стол. На столе с удивлением я увидела работающий компьютер, за которым с королевским видом восседала «матушка».

– Познакомились со всеми, дочь моя? – Голос матушки и выражение ее лица сейчас изменились. Или мне это показалось в вечернем полумраке. Сейчас она разговаривала со мной так, будто действительно была некой высокопоставленной в церковной иерархии персоной и просто временно опустилась от своих высоких дел до обыденных разговоров. Вообще-то я шла не к ней, а в школу к Лидии Васильевне – мне хотелось посмотреть, что за «оргии» бывают там по вечерам. Но если уж я невольно приняла участие в этом, как мне показалось, представлении, можно воспользоваться ситуацией.

– Я хотела бы задать вам еще несколько вопросов, – не обращая внимания на ее тон, весьма буднично произнесла я в сторону Таисии и вытащила диктофон.

– Может, чайку? – живо стряхнула она с себя всю свою вечернюю важность и направилась к буфету. – С мятой? С мелиссой? Пряности только с нашего огорода.

«Опиум для народа», – чуть не брякнула я дедушкиными словами. Он так называл бабушкины травки, развешанные аккуратными веничками на чердаке для просушки.

– Вам, наверное, нелегко управляться с вашими помощницами? – без обиняков спросила я Таисию. Мне хотелось узнать, что же все-таки подвигло эту женщину с вполне востребованной светской профессией не на новое замужество, не на рождение детей, которые вполне могли бы еще появиться – ведь Таисия была еще не старой, а на нелегкий, в принципе, труд в обществе странных женщин с искалеченными судьбами.

– Я знала, что вам расскажут много неприятного о моих сестрах, может, и обо мне. – Таисия приняла задумчивый вид, заварила чай, поставила передо мной чашку и уселась сама. – Все без исключения так или иначе, но они пострадали из-за любви к мужчине…

Я отметила, что она не стала включать себя в общий список жертв сильного пола.

– … Но сейчас этих женщин объединяет уже не их прошлое, то есть не греховная любовь, а любовь и служение ради самого Высокого, что есть на Земле. Любовь к тому, кто в свое время пожертвовал собой ради них. И они, осознав это, перестали любить своих никчемных и часто продажных и несправедливых Петек, Колек, Зурабов, Магометов. Ну и … всех остальных. Найдя в своей душе другую любовь, они уже не хотят возвращаться к мужчинам. Они заняты простыми делами и молитвами…

Для простой бухгалтерши выражается она не хуже профессионального литератора, подумала я. Уж не посещала ли Таисия какие-нибудь курсы американских сайентологов, которых и в наших местах еще несколько лет назад было предостаточно.

– … Это очищает их души, дает занятие и не позволяет тосковать. А от тоски, сами знаете, недолго и руки на себя наложить…

– К счастью, я этого не знаю, – сболтнула я. – Скажите, а вы где-нибудь учились организации этого дела, может быть, психологии…

Таисия посмотрела на меня очень строго, но не ответила – сделала вид, что возится с самоваром. Тогда я снова спикировала на нее, пытаясь вызвать у нее возмущение или раздражение, что позволило бы ей раскрыться:

– В церковь к молитве приходят разные люди. Не все среди них праведники. Однако же ваши «сестры» терпят присутствие этих людей не только на молитве, но и в вашем дворе и не относятся к ним грубо, как к посетителям и воспитанникам художественной школы. Разве это терпимая выходка, когда дети приходят на занятия и видят измазанные двери. Сами знаете, чем измазанные. – Невольно я повторила Таисины слова и, вытащив фотографии, присланные в редакцию, разложила их перед ней. – Разве терпимыми нужно быть не ко всем?

– Грешники, приезжающие молиться, приносят пользу, – без обиняков сказала Таисия, даже не посмотрев на фото. – Они дают деньги и нам. Своими пожертвованиями они позволяют нам нести наш крест. Вы видели, что я стараюсь, чтобы мои помощницы были сыты, одеты и обуты. И я хочу, чтобы у них появилась более прочная крыша над головой, чем эта. – Она посмотрела на меня своими пронзительными глазами, и я невольно вспомнила о кукольном доме. «Матушка» видела меня насквозь. – Поверьте, есть огромная разница в их содержании у меня и тем, что они видели, когда находились в миру.

– Но может, стоит тогда просить деньги на строительство нового дома, а не отбирать у детей школу? Среди них ведь есть и талантливые. И даже если бы и не было, то это бы не имело никакого значения. Ведь дети должны где-то учиться рисовать…

Настоятельница встала и выглянула в окно.

– Пойдемте, посмотрим. Они уже там. – Я снова заметила недобрый огонек в ее глазах. Мы прошли назад тем же путем через кукольные кельи и вышли во двор, обошли здание трапезной и подошли к тяжелым дверям. Двери оказались отперты – внизу угадывалась полоска света. Я потянула на себя массивную, остывшую уже после дня металлическую ручку. Огромное помещение было освещено и показалось мне ярким и нарядным – наверное, по контрасту с бедными, неосвещенными кельями-комнатушками. Я вошла, не затворяя за собой дверь. Таисия, я это чувствовала, осталась снаружи. Лидия Васильевна, хорошо видимая, издалека выглядевшая очень красивой – нежной, неожиданно девичьей красотой, в своей прежней сиреневой кофте сидела, закинув ногу за ногу, между мольбертами, а перед ней стояла табуретка с пепельницей и тонким стаканом, наполненным чем-то прозрачным желто-зеленым.

«Сухое вино, – подумала я. – Похоже, сегодня они сменили репертуар».

В дальнем углу помещения невзрачного вида мужчина в засаленной куртке лихорадочно накладывал толстые мазки на натянутый холст.

– Гога, – догадалась я. Больше в помещении никого не было.

– Присаживайтесь, – решительно подвинула к табуретке второй стул Лидия Васильевна, при этом встряхнулись ее легкие светлые кудряшки.

– Хотите вина? – она достала откуда-то снизу чистый стакан и наполовину опорожненную зеленую бутылку. – Не французское, но очень неплохое. – От ее сигареты, как всегда, поднимался дымок.

Хотя я не курила, мне захотелось вина и сигарету, но, сославшись на исполнение обязанностей, я отказалась.

– Жаль, – сказала директор школы. – Гога пьет только водку, и то не каждый день, а Маклаков сегодня не пришел. Вас, наверное, испугался, – хмыкнула она. – Поддержать меня некому. А жаль, – снова повторила она. – По вечерам здесь бывает очень грустно. – Я увидела, что Лидия Васильевна с полбутылки порядком расслабилась. Меня удивило, что она не захотела пускать пыль в глаза.

– Я думала, вы, как все, будете мне чай предлагать!

Она усмехнулась.

– Знаете старый анекдот? Представитель народов Севера смело рассказывает анекдоты про КПСС, потому что дальше Берингова пролива его не могут сослать – он и так там живет. Предлагаю вам вино, потому что мне лично нечего бояться. Мне уже все равно. Закроют школу – так закроют.

– Но вы же боролись? В газету вот написали…

– А, это от слабости. В припадке оптимизма. – Она прикурила следующую сигарету. – Газета ваша все равно ничего не решит. – Она зачем-то вытянула вперед свободную от сигареты руку, разжала пальцы. Оглядела руку со всех сторон, сжала кулак и снова его распустила.

– Я не боюсь этой хитрой твари, что вечно караулит под окнами, – Лидия Васильевна кивнула на окно. – Могу поклясться, что она подслушивает там и сейчас. Но от нее тоже ничего не зависит. Решение придет откуда-то сверху. И очень может быть, что эту тварь вместе с ее воронами выкинут отсюда еще быстрее, чем меня с моими учениками. И только черные перья во все стороны полетят. А в этом здании устроят бассейн или сауну с девочками для приезжих или даже мужской монастырь. Ни от нее, ни от меня, ни даже от газеты на самом деле ничего не зависит… – Женщина подняла стакан и выпила остатки.

Невольно я посмотрела на окно, но в черноте ночи никого не было видно.

– Я знаю, что она там. Она все время подглядывает за нами. Я даже думаю, что не с целью сбора компромата, а просто хочется увидеть клубничку. – Лидия Васильевна опять усмехнулась. – Но откуда здесь у нас клубничка, когда все сорняками поросло…

– Вы хотите сказать, что у настоятельницы к вам личная неприязнь?

– Ну, это уж скорее я должна была бы испытывать к ней личную неприязнь. – Лидия Васильевна прикурила новую сигарету. – Вам, наверное, рассказали, что она увела у меня мужчину, которого я любила больше жизни. Но я испытываю неприязнь не к ней, а к тому типу людей, к которым принадлежит эта женщина – самоуверенным ханжам, которые считают, что только они, отыскав свою единственную дорогу из тысяч возможных путей, всегда и безусловно правы во всем. И по такому случаю все должны уступать им место на их дороге, и петь им хвалебные гимны, и вешать на них ордена.

– Вы и сейчас любите этого человека? – спросила я. Мне почему-то было важно получить от нее положительный ответ. Лидия Васильевна лишь неопределенно описала сигаретой дугу.

Вдруг дверь распахнулась, и в трапезную вошел не старый, но болезненно-одутловатый человек в дождевике и соломенной шляпе с полями. Капюшон дождевика был натянут на шляпу, и создавалось впечатление, что перед нами вдруг, как на сцене, появился артист в костюме переспелого трухлявого гриба. Но на плечах его дождевика были вполне настоящие, не сказочные, темные мокрые полосы.

– Знакомьтесь. Это Маклаков. Преподаватель, – сказала мне Лидия Васильевна.

– Там что, дождь? – удивилась я. Еще минут пять назад никаких туч на небе не было и в помине.

– Гроза. Сейчас грянет. – Маклаков своими пухлыми пальцами стащил капюшон, снял шляпу, стал расстегивать плащ. Волосы у него оказались тусклые, жирноватые и до плеч. Под плащом обнажились клетчатые шорты до колен, тонкая трикотажная майка-безрукавка, как у борца, поверх которой была надета расстегнутая на груди рубашка с короткими рукавами.

– Гога! Ты тоже хоть подойди, познакомься! – крикнула в сторону художника Лидия Васильевна.

Гога будто ждал ее приглашения. Будто стеснялся подойти сам. Он тут же положил кисти, вытер руки запачканной тряпкой и приблизился ко мне.

– Дарья Анисимова.

Он сделал движение вперед всем своим колеблющимся узким корпусом, и я поняла, что мне нужно подать ему руку. Гога осторожно взял мою руку в свою, будто стараясь не испачкать, и вдруг припал к ней своей горячей щекой, зайдясь внезапными всхлипываниями. Руку мою он при этом не отпускал.

Я в недоумении взглянула на Лидию Васильевну.

– Гога! – крикнула она. – Перестань!

– Я плачу! Я рыдаю! Ангел! Просто ангел! – в голос уже подвыл Гога, нисколько не стесняясь ни окрика, ни того, что я уже судорожно выдирала свою руку из его цепкой, как собачья пасть, лапы. – Снизошла и на нас, здешних грешных, небесная благодать! Уж не Тайкиными ли молитвами, страшно подумать, центральная пресса удостоила нас посещением не просто корреспондентки, а ангела небесного красоты несказанной…

Я выдрала руку и сердито оглянулась. Маклаков, будто ничего не происходило, спокойно пристраивал на струганую деревянную вешалку плащ. Ноги его, обнаженные ниже колен, были светлые, полные и совершенно безволосые, как у женщины.

– Ангел! Чистый ангел! – уже тише, но еще вполне явственно подвыл Гога. Лидия Васильевна как сидела, так и не пошевелилась на своем табурете, только ее сиреневые рукава повисли вдоль рук, как привядшие, брошенные на дорогу, сорванные колокольчики. И вот в этот момент грянул гром. Удар был такой силы, что мне показалось, тяжеленная крыша лопнула и развалилась над самой моей головой. Электричество мигнуло и погасло.

– Ну вот, приехали, – уже совершенно нормальным голосом сказал в темноте Гога.

– Свечку принеси, – отозвалась Лидия Васильевна. Рядом со мной кто-то прошел совсем близко, и я мысленно ойкнула. Мне показалось, что не будет ничего невероятного в том, что, пользуясь темнотой, кто-нибудь может меня ущипнуть или сделать еще что-нибудь в этом роде.

Но ничего не произошло. Через короткое время обычная хозяйственная свеча была водружена в стеклянную пол-литровую банку, раздалось чирканье спички, и небольшое пространство вокруг меня и Лидии Васильевны оказалось освещено. Гога задумчиво привалился к стене, по-мефистофельски сложив на груди руки. Маклаков откуда-то принес еще одну табуретку – мне, а потом и себе, и уселся с нами как бы в круг с самым независимым видом. Было слышно, как по крыше зашумел не сильный пока дождь и снова ударил гром.

– Все, теперь вы наша пленница, – вдруг с самым серьезным видом сказал Гога, оторвался от стены и пошел к своей картине. Видно, хотел посмотреть, как она выглядит при свете молний.

– «Как будто ветреная Геба, кормя Зевесова орла, громокипящий кубок с неба, смеясь, на землю пролила», – вдруг напыщенно, как в плохом театре, продекламировал Маклаков.

– Ради бога, – сказала Лидия Васильевна и еще налила себе вина.

– А что? Имею право. – Маклаков вдруг сорвался со своего сиденья, метнулся к вешалке, схватил свой плащ и бросил его к ногам Лидии Васильевны. – Ноги простудишь. Ставь на плащ, – с неожиданной для меня заботливостью сказал он.

Мне показалось, Лидию Васильевну сейчас вытошнит.

Мне не захотелось сидеть, и я встала. Отошла и оглянулась. Маклаков и Лидия Васильевна сидели, освещенные светом свечи, как в пещере. Извивающийся всем телом Гога бродил в темноте поодаль. Все между этими людьми было переговорено, все покровы сняты. Им оставалось жить здесь до смерти еще, может быть, долгие годы и воспитывать в этих стенах подобных им детей. Я представила, что если у них отберут их ковчег, им некуда будет деться. Распадется их кружок. Прервется связь. И возможно, совершенно некому будет вот так, между прочим, совсем некстати, продекламировать Тютчева. И кто такой этот Тютчев, тоже может быть вскоре всеми забыто. При свете свечи ближайшие к освещенному кружку картины казались очень яркими и будто живыми. Я представила, что эти белоснежные по сравнению с чернотой за окнами стены, идеально правильные арки сводов, узкие окна с чугунными решетками – все это огромное, прекрасное, гармоничное пространство попадет в маленькие ручки Таисии. Она наделает здесь перегородки, поставит кроватки, повесит иконки и коврики. Уберет все искусственными цветами и увеличит число своих «сподвижниц» на несколько десятков человек, а Лидию Васильевну с ее сумасшедшими товарищами и детьми переведут, например, в библиотеку. И картины будут там висеть среди книжных полок, вместе с другими детскими поделками. И, возможно, нет в этом ничего такого уж плохого. Только неизвестно, куда тогда пойдет со своими творениями Гога. А влюбленный в Лидию Маклаков в своих безумных шортах, возможно, наконец займется собственным забором и огородом… Но почему-то мне было вовсе не весело от такой перспективы.

На улице начался настоящий ливень. Удары грома слышались все реже, гроза уходила в сторону, но дождь обещал закончиться еще не скоро. Маклаков снова встал, наклонился к своему плащу – ноги на него Лидия Васильевна так и не поставила, и извлек из внутреннего кармана маленькую бутылку водки. Чекушку – называл их мой дед. Лидия Васильевна посмотрела на Маклакова с осуждением, но ничего не сказала.

– А я с горя пью, – посмотрел на нее Маклаков и пошел к Гоге. – Будешь?

Они распили водку на двоих.

– Закроют нас, – утвердительно, как бы про себя, заключила Лидия Васильевна.

– А за электричество здесь кто платит? – вдруг, сама не зная зачем, спросила я.

– Бюджет, – сказала она. И в подтверждение своих слов, что их закроют, опять повторила как о решенном деле: – Закроют.

Подошедшие к нам Гога и Маклаков посмотрели на меня враждебно.